Критерий разумности - 19

Каждое утро у меня зарядка. Потому что руки надо тренировать, раз я хочу быть стрелком-снайпером, чем девушки и занимаются, при этом я себя неумехой не чувствую. Зое, оказывается, двадцать лет, а Оле восемнадцать. У меня документов нет никаких, поэтому, несмотря на то, что я честно призналась, что мне четырнадцать, взрослые, которые называются «товарищи», решают сделать по-своему, чтобы меня не усадили в землянку безвылазно, позволили взять в руки оружие. Говорят, что детям оружие не положено и, наверное, это правильно. — Так, — говорит мне Оля после каких-то упражнений, мне непонятных. — После завтрака получишь винтовку, научу ее чистить, и будешь с ней постоянно ходить, чтобы она стала твоей родной, это понятно? — Понятно, — киваю я, радуясь оттого, что мне такое доверие. — Тогда завтракать! — приказывает она, и мы идем завтракать. Я тут многих уже знаю, ведь почти неделю уже живу на новом месте. Москва подтвердила достоверность моей легенды, меня бы хорошо было переправить через линию фронта, но пока никак, поэтому варианта два — или я сижу в землянке, либо что-то полезное делаю. Оказывается, я достаточно развитая, чтобы сойти и на шестнадцать лет, а ненависть у меня такая, что просто опасно меня без дела оставлять. — Шестоперова! — зовет меня высокий дядечка товарищ, который здесь работает комиссаром. — После завтрака с Зоей зайдите ко мне. — Хорошо, — киваю я, на что Зоя улыбается, а комиссар только вздыхает. Тем временем нас уже ждут. Консервы свои я все на кухню сдала, а порошки — и стрептоцид, и жаропонижающие — медикам, за что меня поблагодарили. Они подумали, что это аспирин, но на самом деле нет. Просто нет еще таких лекарств, а вот с температурой они мгновенно справились — у них подопытный сразу же обнаружился. Поэтому меня поблагодарили, выяснили, как я перевязывать умею, но не заинтересовались. А стоило мне спросить, оказалось, что ничего необычного в моем умении нет. В мисках исходит паром гречневая каша — очень вкусная, даже непонятно, как они ее так умеют делать. И чай еще есть, тоже необычно вкусный. Я и не представляла раньше, что он может быть таким на вкус, а не просто подслащенной водой. Поэтому я завтраком наслаждаюсь. Это Зоя, кстати, отмечает, но объясняет себе как-то иначе. А я просто ем, все больше понимая, что мне нужно чем-то полезным заниматься. — Зоя, — обращаюсь я к моей… воспитательнице, получается. — Меня можно на рации дежурить оставлять, чтобы я хоть что-то делала, а то… — Устала отдыхать, — улыбается она. — Где-то мы так и думали. После разговора с Филимоном Васильевичем прикинем, что тебе можно доверить. — Ура! — радуюсь я так, что чуть не переворачиваю миску. — И уставами займемся, — что-то припоминает она. — Ешь пока. И я быстро доедаю завтрак. Мысль о том, чтобы меня чем-то занять, мне очень нравится, а вот врать о возрасте… Если Зоя считает, что это правильно, значит, так оно и есть. А сколько мне лет на самом деле, так ли важно, если разрешат убивать немцев? Вот и мне кажется, что не сильно это и важно. Поэтому, наверное, спустя минут десять уже и готова, но сначала надо миску помыть, ее обратно сдать, а там и можно уже. Отряд, оказывается, не только от НКВД, но еще и партизанский, и вот партизаны часто уходят, а вот первые, которые военные, они тройками передвигаются и разведкой занимаются. Но я в разведку, наверное, не смогу, потому что там нельзя никого убивать, а только смотреть можно и слушать еще. Жалко, что я в книжках не читала, как именно потом партизаны делали плохо немцам, потому что можно было бы на пару лет раньше это изобрести. Но на нет и суда нет. — Пойдем, нас комиссар заждался, — выдергивает меня из мыслей Зоя, показывая на землянку комиссарскую. Внешне она от других ничем не отличается, и я сама ни за что б не догадалась, но Зоя знает, куда идти надо. Я же еще вспоминаю о коммунистическом интернационале молодежи, решив у нее спросить о том, как туда поступить можно. И нет ли проблемы в том, что я не в Советском Союзе жила? Вот этого всего я не знаю, но сейчас у нас сначала комиссар, а разбираться будем потом. Вот мы входим в его землянку, тут обустроено все для работы — кроме полки еще стол есть и несколько стульев типа «табурет» даже. Но заметно, что готовили это место тщательно. На стене — красное знамя и портреты, насколько я вижу, это вожди — Ленин и Сталин. Стол застелен чем-то зеленым, и на нем бумаги лежат. Мы входим, но докладывает Зоя, потому что я пока не умею, отчего военные морщатся обычно, а партизаны улыбаются. — Пришли, — кивает товарищ комиссар — он так правильно называется. — Присаживайтесь и поговорим. — О Тане? — спрашивает Зоя, усевшись рядом со мной. — О Тане, — соглашается он с ней. — Значит, Татьяна Шестоперова, шестнадцать лет, сирота. Правильно? — Правильно, — кивает Зоя, а я краснею, потому что мне неприятно обманывать. — Зоя, поработай с подопечной, чтобы на вопрос о возрасте рефлекторно отвечала, — произносит товарищ комиссар, и я понимаю: он знает. — А то засыплется. — Есть, — отвечает ему Зоя, явно стараясь не улыбаться. — Дальше. Вы придумали, чем она заниматься станет? — спрашивает он, внимательно глядя на нее. — Да, — кивает Зоя, улыбнувшись. — Может на приеме дежурить. На ключе она работает уверенно, только медленно, а вот на прием все у нее хорошо. Товарищ Синицына предлагает учить на снайпера — говорит, есть потенциал, и ненависть у нее запредельная просто, так что… — Да, — соглашается с ней Филимон Васильевич, даже не знаю, как это имя запомнить. — Тогда возражений не имею. Так и передай, что со мной согласовано. Вопросы есть? Вот тут я и спрашиваю об интернационале молодежи. И выясняется, что здесь эта организация называется «комсомол» и вступить в нее можно, для чего нужно на вопросы ответить, и если другие товарищи против не будут, то вполне. Потом он мне объясняет, что это не обязанность, а право, поэтому именно вступать меня никто не заставляет, но я уже хочу, потому что точно уверена, что все вокруг в нем, и только я, как черная овца, в смысле — белая ворона. Быть белой вороной мне совершенно точно не нравится. Хватит, наелась. — Тогда Зоя тебя подготовит, — решает товарищ комиссар. — И на ближайшем собрании поговорим, согласна? — Да-а-а! — восклицаю я, отчего он улыбается. *** — Ствол, приклад, затвор, — показывает мне Оля, что совсем ненамного меня старше. — Разбирать, смотри внимательно: прижимаем так — щелчок. Трудная наука, оказывается, но за то, чтобы немцев стрелять, я на все согласна. Поэтому слушаю внимательно, и не только, как собирать и разбирать, но еще и как правильно стрелять. Оказывается, это целая теория, а мне пока нужно хорошо знать саму винтовку, которая зовется эс-вэ-тэ-сорок, уметь ее разбирать-собирать и чистить еще. Как только я это буду уметь, она начнет учить меня стрелять. А пока у меня еще каждый день после обеда дежурство на рации — на прием. Если будет какое сообщение — надо его записать, поэтому я могу заниматься винтовкой, сидя в наушниках, то есть сразу два дела делать. Сначала рядом сидит кто-то из радистов, но мне доверяют, поэтому очень скоро я клацаю винтовкой в гордом одиночестве. Никому это не мешает, а часто никто нас не вызывает, поэтому радисты могут чем-то другим заниматься, а не пытаться услышать в эфире то, чего там нет. Сводку Совинформбюро записывают с утра, поэтому я просто сижу и жду. Постепенно холодает, группы выходят на «поиск», а меня держат в лагере, отчего мне грустно делается, но тут ничего не поделаешь — приказ. Приказ — это что-то, что невозможно ни оспорить, ни игнорировать, поэтому я с надеждой встречаю Зою каждый раз, когда она возвращается. Очень мне страшно, что ее ранят или еще что случится… Меня несколько раз проверяют: то комиссар, то еще кто-то — кладут перед носом радиограмму с требованием передать, а я в ответ из винтовки целиться начинаю. Ну нельзя из лагеря на передачу выходить, если запеленгуют, то убегать придется, а это вообще так себе мысль, потому что загонять могут. Поэтому меня хвалят. Вот, передача. Я хватаю карандаш, записывая цифры. Одну за другой, группами по пять, потому что так положено. Принимать у меня получается быстро, а вот передавать нет, мне Зоя один раз показала правильную скорость, даря понимание, что с этим у меня тоже все грустно. Поэтому она на выходе, а я подзываю жестом дяденьку из радистов, он меня сменяет, а я несу радиограмму комиссару, потому что главный командир тоже на выходе, а товарищ комиссар должен тут быть, что ему наверняка не нравится, но ничего не поделаешь. — Иди, — кивает радист, беря у меня наушники. Я закидываю винтовку на плечо, ведь я с ней постоянно, даже когда сплю, потому что так Оля сказала. После этого отправляюсь к дальней землянке, спускаясь по ступенькам. После получения надо быстро доставить, поэтому я бегу, чуть не упав. Ой, спросить же надо! — Разрешите, товарищ комиссар? — задаю я «правильный» вопрос. — Да, Таня, — отвечает он мне, и это значит, что можно вручать. — Вот, только что передали, — протягиваю я листок, на что он кивает, беря его в руки. — Можно идти? — Иди, — улыбается товарищ комиссар. Что там передали — не моего ума дело, поэтому я двигаюсь наружу. Выйдя на свет, сразу же вижу движение от леса и, взвизгнув, со всех ног бегу к возвращающейся Зое. Она усталой выглядит, но, увидев меня, улыбается сразу, а там и я налетаю, чтобы ее заобнимать, потому что беспокоюсь же. И она это очень хорошо понимает, но сейчас я помогаю ей снять рюкзак, приношу воды и миску с обедом, чтобы поела. Ведь устала очень, это хорошо заметно. — Нам, судя по активности гитлеровцев, нужен будет большой выход, — говорит она мне, обедая или даже уже ужиная. — Заодно тебя в стрельбе попробуем. — Ура… — тихонько отвечаю я, а у самой такое ощущение, как будто мне озеро мороженого показали и оно все мое. — Кто бы думал, что ребенок еще будет такому радоваться… — вздыхает Зоя, продолжая есть. — Кстати, — я хочу перевести тему, ну и вопрос этот интересный. — А почему мне почти полтора года прибавили? — Потому что, Таня, четырнадцатилетнюю нельзя на войну, — оглядевшись, объясняет она. — Максимум — в госпиталь, но не на линию фронта, понимаешь? — Ой… — реагирую на ее слова. Получается, что если мне четырнадцать, то просто в землянке запрут или на кухню определят, а если шестнадцать, то уже можно и оружие, и рацию. Как-то не сильно справедливо, по-моему, но не мне менять установленные здесь правила, поэтому пусть будет шестнадцать, что теперь уже сделаешь… Зато взамен я смогу немцев бить! Это же здорово! Вот и нечего расстраиваться, а надо готовиться к тому, что предстоит. Поэтому я возвращаюсь к винтовке, хотя она чищена-перечищена, просто блестит вся, но заняться больше нечем: Зоя уставшая после выхода, Оля тоже, поэтому мне остается только мучить винтовку и ждать, когда будет собрание. Ну в комсомол меня принимать будут, потому что надо же. Вот я и сажусь, но тут доносится звук такой «дзын-дын-дын» — это железку бьют, сигнал такой, чтобы все собрались. Ну я опять закидываю винтовку на плечо, по-моему, это уже само собой выходит, даже странно немного. — Да, пошли, — тяжело вздыхает Зоя, поднимаясь на ноги. Нас действительно всех собирают. Комиссар стоит с листком расшифрованной радиограммы, что означает — важное передали. Но я не командир, а воспитанница, поэтому просто жду сведений со стороны, а вокруг собираются все, кто с выходов вернулся, ну и свободные товарищи. Они понимают, что новости вряд ли хорошие, поэтому не слишком весело. — Товарищи, нам приказано увеличить интенсивность, — произносит товарищ комиссар. — Командиров прошу ко мне. Интересно, а где самый главный наш командир? По идее, он же должен раздавать указания? Или комиссар и есть сейчас командир? Не очень я хорошо понимаю структуру нашего отряда, но от меня это и не требуется. Я смотрю на Зою, а она внимательно смотрит на собравшихся людей, и вот что-то ей не нравится. Я вижу, что она хмурится, правда, причины не понимаю. — Ну-ка, пошли, — произносит она, потянув меня в сторону нашей землянки. — Странности обговорим сначала… Оля! — Иду, — с миской в руках наша подруга обнаруживается совсем рядом. Тревога ей питаться не мешает. И мы идем в нашу землянку, при этом Зоя что-то замечает, отчего выражение ее лица меняется, становясь каким-то злорадным, что ли. Интересно, что происходит? Оле, насколько я вижу, тоже любопытно, но она сосредоточенно ест кашу на ходу, спокойно двигаясь к землянке. Я оглядываюсь по сторонам, но ничего не вижу. Надо обязательно Зою спросить, что именно случилось и почему у нее так изменилось выражение лица.