Критерий разумности - 19

Этого я, пожалуй, не ожидала. Хотя что я знаю о группе, в которой нахожусь? Только то, что они военные и их слушают. Вот и сейчас я в полном удивлении, потому что сижу в самолете. После моей передачи вдруг налетели самолеты, принявшись бомбить у нас за спинами все вокруг, а за нами большой самолет с двумя моторами прилетел. В него занесли всех раненых, и мы тоже поместились. Внутри две длинные скамейки вдоль стенок, а на полу лежат те, которые не могут ходить. От скорости произошедшего я немного шокирована, ну и еще Зоя стонет, отчего мне плакать хочется постоянно. — Таня… — ко мне дядя Андрей подходит, балансируя в ревущем салоне. — Оля хотела бы, чтобы ты… — и протягивает мне винтовку. Минуту, наверное, я с непониманием на него смотрю, а затем беру Олино, хорошо мне знакомое, оружие. И вызубринки на прикладе, и отметки… Это ее винтовка, но он сказал же, что она хотела. И вот тут до меня доходит, отчего салон, едва освещенный лампочкой под потолком, расплывается. Я начинаю понимать, что Оли, научившей меня стрелять, больше не будет. И вот от этого плачу… Я сегодня слишком много плачу, но сейчас я будто бы в пустыне нахожусь — всех вокруг забирает война… — Поплачь, Танечка, поплачь, — меня обнимают женские руки, это тетя Вика. — Поплачь сейчас, чтобы не плакать потом. Тебе еще много фашистов убить надо. А мне действительно еще много надо убить, потому что они убивают близких мне людей. Но я сейчас занимаюсь тем, что плачу, потому что слишком много навалилась — Олю убили, Зоя пораненная, а нас осталось мало совсем. Кажется, что как-то совсем мало, поэтому я плачу, ведь получается, что это не игра совсем. Мне-то наплевать, убьют ли меня, но сестреночка… И я обнимаю Олину винтовку, обещая себе, что за каждую каплю крови, что ее, что Зоину, я убью сто, нет, тысячу немцев! Убью их всех! Я… Я… А меня гладят, но не успокаивают, самолет же летит, и тут я вдруг успокаиваюсь от пришедшей в голову мысли — у меня же нет никого. А я сама еще несовершеннолетняя, значит… значит… Но из детского дома я отомстить не смогу! Надо будет обязательно убежать, ведь мне нужно! Я даже дергаюсь, но тетя Вика будто мысли читает, сразу же к товарищу комиссару обращаясь, стараясь перекричать гул моторов. — Филимон Васильевич, а что с Таней будет? — услышав ее, товарищ комиссар подходит поближе, усаживаясь рядом. — Она наша воспитанница, — твердо отвечает он. — Да и нельзя ее в тыл. — Потому что сбежит и кто знает, — комментирует кто-то сидящий рядом. — Формально ей шестнадцать… — Филимон Васильевич явно задумывается, потом мне уже говорит: — По прилету держишься рядом со мной, понятно? — Понятно, — киваю я, подумав о том, как мне повезло именно их встретить. Мне действительно очень повезло, ведь именно они меня приняли, дали оружие и разрешили дырявить немцев. По-моему, это очень правильно — вертеть дырки в тех, кто пришел на эту землю без спроса. Поэтому остается только надеяться на то, что меня никуда не выкинут, потому что тогда точно сбегу. Мне есть за что мстить. Правда, как я тогда буду к «нашим» относиться, не знаю совсем. Но я верю товарищу комиссару и очень надеюсь на то, что он поможет. А тем временем самолет снижаться начинает — как будто лифт падает, такое же ощущение. Все ниже и ниже идет он, но окошек нет, поэтому я не вижу ничего, просто ощущения такие. И вот, наконец, он подпрыгивает, трясясь. Что-то хрустит, что-то жужжит, а меня просто держат в руках, чтобы никуда не улетела. Он явно куда-то катится, затем открывается большая дверь сбоку. — Выгружайтесь, товарищи, — слышится из темноты чей-то голос с усталыми интонациями. — Таня, держишься рядом, — предупреждает еще раз меня Филимон Васильевич. — Без команды не стрелять! — Ого… — тянет кто-то с улицы, а я надеваю варежки, потому что руки в тепле должны быть. Мне не позволяют коснуться Зои, вынося ее вместе со всеми остальными. Я же выхожу следом, увидев только грузовик, в который раненых грузят. Уже желая рвануться к сестренке, замираю, остановленная рукой комиссара. Распределяю винтовки по плечам и жду команду, потому что раз он сказал, нужно слушаться. — По машинам! — звучит команда, и меня подталкивают к другому грузовику. Несмотря на темноту, на поле, где мы находимся, есть освещение — лучи света понизу видны, так я оба грузовика и вижу. Из кузова второго мне руки протягивают и сзади подсаживают. При этом меня почему-то совсем не трогает факт того, что фактически за задницу хватают. Как-то без подтекста это происходит, ну, по-моему, хотя в своем прошлом отреагировала бы обязательно. Меня усаживают в центр, помогают снять винтовки, я даже не понимаю, кто это делает, а потом просто обнимают с двух сторон. И такой надежностью отдает этот жест, что мне опять плакать хочется. Просто расплакаться, и все, но нельзя уже, наверное. Вокруг мои товарищи, смотрящие как-то очень по-доброму, а грузовик в это время принимается куда-то ехать, я не вижу, куда. — Ничего не бойся, мы тебя в обиду не дадим, — басом сообщает мне товарищ, сидящий слева. — Все будет хорошо. — И с Зоей тоже хорошо будет, у нас очень хорошие врачи, — вторит ему второй, при этом они меня именно поддерживают, отчего на душе спокойнее становится. — Комиссар от госпитализации отказался, — произносит кто-то. — Комиссар у нас вообще стальной, — смеется кто-то, мне сейчас не видный. — Танька-то наша, молодец, ни одного промаха почитай. — А ты откуда знаешь? — удивляется тот, кто рядом сидит. — Пробежался, пока контролировал, — объясняет ему тот же голос, хоть я и не понимаю, что такое «контролировал». — Так что никому мы ее не отдадим. И такая уверенность в его голосе, что я успокаиваюсь. Внутренне просто спокойнее становится, потому что, выходит, я не просто сама по себе, а обо мне заботятся. Быть никому не нужной я привыкла, а вот когда так заботятся — это новенькое что-то, и полученное здесь. Но вот что нужно — вспомнить мою легенду, и держаться ее, ведь проверять же должны. А я, получается, уже у «наших», а не в тылу немцев, и тут в каждого стрелять уже нельзя. Грузовик останавливается, слышатся какие-то невнятные команды, а меня передают с рук на руки, как-то очень бережно опуская на землю, и отдавая оружие. Мы находимся около приземистого длинного двухэтажного дома. Тут никого, кроме нас и еще дядечки с суровым взглядом, стоящим возле стенки прямо. Но у него оружие не в руке, значит, он безопасный? *** Проснувшись, я пытаюсь вспомнить, что было ночью. Все в голове смешалось, и я уже ничего не помню, только то, что послали отдыхать, и все. Вокруг тихо очень, но я встаю с кровати, в которой лежу. Белые простыни, от которых я уже отвыкла, кровать пружинит подо мной. Напротив спит тетя Вика на такой же, по-моему, кровати. Стены серые, и нет больше ничего, только два стула не очень обычной формы, на которые наши вещи свалены. А еще винтовки обе обнаруживаются. Наверное, еще очень рано, но я же проснулась, значит, нужно зарядку сделать. Меня приучила Зоя так — зарядку с утра делать, вот я и… Нет, сначала натягиваю штаны и рубашку зеленую, которая через голову надевается. Она называется «гимнастерка». Думая, что могу разбудить тетю Вику, осторожно выхожу в коридор, прихватив винтовку… Привыкла я с ней, и почистила еще в самолете, по-моему, даже не отдавая себе отчета. Коридор длинный очень, справа и слева в нем двери, белые. Света немного, но мне и не нужно. Поставив оружие у стены, я начинаю с упражнений для рук, потом для ног, тщательно разминаясь, чтобы перейти затем к приседаниям с винтовкой и отжиманиям. Мне нужно иметь крепкие руки, чтобы хорошо обходиться с оружием, поэтому занятия необходимы просто. — И кто ты, ранняя пташка? — слышу я удивленный голос позади себя в процессе приседаний. Винтовка разворачивается в руках одновременно со мной, мгновение — и я на колене разглядываю в прицел неизвестно кого. Высокий дядечка с ромбиками на воротнике, только я не помню, что это значит. Но, наверное, большой начальник, если так удивляется. Надо рапортовать, как меня Зоя учила, потому что иначе могут наругать, а учитывая, что я дите для них, то и чего похуже может случиться. Поэтому я встаю, ставя винтовку прикладом к сапогу, и припоминаю, как правильно. — Воспитанница Шестоперова! — сообщаю я ему, потому что меня так зовут, а теперь нужно сказать, что я тут забыла. — Занимаюсь утренней зарядкой! — Вот ты какая, воспитанница Шестоперова, — улыбается он, покачав головой. — Рано еще, шесть утра. Но раз встала, погоди тут, сейчас пришлю к тебе кого-нибудь. — Есть, — отвечаю я, потому что Зоя сказала, что так отвечать правильно. Он уходит, а я приседать продолжаю, с винтовкой в вытянутых руках, потому что заниматься все равно надо. Кто это такой, ромбический, я и не знаю, но, думаю, рано или поздно мне расскажут. Спать я все равно не смогу — привыкла уже так вставать, а еще мне очень за Зою тревожно. Заканчиваю упражнения, подумав о том, где бы умыться, потому что надо же. Поесть тоже было бы неплохо, но у меня на всякий случай есть пара сухариков в кармане. Я слышу шаги, и вскоре в коридоре женщина появляется, она старшая и смотрит сурово. По крайней мере, мне так кажется в первый момент, поэтому я подаюсь к стене, уже разворачивая оружие. Отчего-то становится страшно мне, поэтому я уже не знаю, что делать, ведь она в нашей форме, значит ее нельзя убивать? — Батюшки, дитя совсем! — эта женщина всплескивает руками, шагнув ко мне. — Не бойся меня, я не страшная совсем, — и винтовка у меня в руках опускается. — Как зовут тебя, воспитанница Шестоперова? — Таня, — отвечаю я, а сама пытаюсь справиться с подступившими от ее ласкового тона слезами. Я не понимаю, отчего плакать хочу, но желание это такое сильное, что просто нет никаких сил ему сопротивляться. — Танечка… — вздыхает она. — Ну а меня зови тетей Зиной, хорошо? — Хорошо, — киваю я, а она как-то совсем незаметно и мягко обнимает, как будто я ей близкая. — Пойдем, умоем нашу Танечку, — тетя Зина мягко говорит, очень ласково, ее голос будто обволакивает меня, лишая понимания происходящего. — Умоем, а там и покормим, а баньку ребята к вечеру истопят, когда всех расспросят. Нет у тебя никого? — Зоя, сестренка, — не выдержав, я всхлипываю. — Все хорошо с ней будет, — уверенно произносит она, ведя меня куда-то. — Прооперировали ее уже, полежит, полечится, а мы в это время Танечку поучим. И уставы выучим, и стрелять, раз тебя Оленька выбрала. — Оля… — вот тут, как будто что-то переключают во мне, я просто реву. А меня неожиданно и как-то очень мягко успокаивают, затем начав умывать. И голос у тети Зины такой… увещевающий, она просто интонациями успокаивает и ощущается еще так… Необычно совсем в ее руках, как будто за бетонной стеной. Вот она меня успокаивает, вытирает мне лицо, а потом ведет за собой. Я не слежу, куда, потому что мне достаточно ее рук. Почему я вдруг ей так доверяю, не знаю совершенно, и когда становится шумно, не дергаюсь. — Зина, ты откуда ребенка взяла? — удивляется кто-то, но я не слышу угрозы, поэтому не реагирую. — Аист принес, — отшучивается тетя Зина, усаживая меня за стол. По-моему, это столовая — вокруг людей много, все в форме, но никто не смотрит с угрозой. Множество квадратных столиков, при этом кто-то ест, кто-то меня рассматривает, а одна женщина, тоже в форме, на меня с жалостью смотрит, как будто что-то знает, но никому не скажет. Я проверяю винтовку, чтобы на предохранителе стояла, и кладу ее на колени, стволом к стене. — А красивая девчонка, — улыбается какой-то дядечка, только он шутит, нет у него маслянистой дряни в глазах. — Так бы и приударил. — Она тебе приударит, — хмыкает тот военный, с ромбом на воротнике который. — Гитлеровцев побила без счета. Кстати, воспитанница Шестоперова, скольких ты постреляла, знаешь? — Чего их считать, — вздыхаю я, доставая из кармана сухарики. — Недостаточно. — Вот так вот, друг Василий, — качает головой начальник. — И ненависть в ней такая, что отослать не выйдет. — Я вам отошлю! — с угрозой в голосе произносит тетя Зина, неся две миски и стаканы с чем-то на подносе. — Давай-ка, Танечка, поедим, а потом товарищ майор с тобой поговорить захочет. — Хотите? — я протягиваю два оставшихся сухарика ей. И вот тут становится тихо. Просто молчание падает на эту столовую, взрослые смотрят на сухарики и ни слова не говорят. А я держу два черных сухаря на ладони, не понимая в чем дело. Тетя Зина вздыхает и берет один из моей руки, сжимая мой кулак со вторым. В полной тишине она это делает, а затем улыбается мне как-то очень ласково, что и слов у меня нет. — Вот и приняли, — негромко произносит тот дядечка, что шутил. — Приятного аппетита, дочка. Я смотрю на него, а затем обвожу взглядом столовую, но выражения лиц у всех одинаковые. Что-то произошло, но что?