На языке лжи: Голос правды

В комнате Эллисон играла музыка — та самая, что лилась из динамиков её машины всю дорогу от школы. Громкая, энергичная, с навязчивым синтезаторным битом, который, казалось, вибрировал не в колонках, а где-то под рёбрами, заставляя тело двигаться в такт помимо воли. Амелия ловила себя на том, что её ступня отбивает ритм по мягкому ворсу ковра, даже когда она пыталась сосредоточиться на чём-то другом. Сама хозяйка комнаты пританцовывала в центре, иногда замирая на полуслове и прислушиваясь к тому, как с её кровати мелодично подпевает Лидия. Та развалилась на покрывале в идеально выверенной позе — ни дать ни взять, светская львица на обложке журнала, — одновременно рассматривая разложенные перед ней десятки карточек с оттенками краски и умудряясь вплетать свой голос в припев. Тонко, но очень музыкально, как человек с абсолютным слухом, для которого пение — такая же естественная функция, как дыхание. — И всё же, — раздалось с кровати, когда песня стихла до протяжного, меланхоличного проигрыша, — я считаю, что розовый — это классика. Я же не предлагаю тебе выкрасить стены в цвет фуксии, который будет бить по глазам и сводить с ума всех входящих, как сирена пожарной машины. — Лидия картинно помахала в воздухе карточкой с едва уловимым тёплым оттенком, больше похожим на смесь пыльцы и заката. — Нежно-розовый, пудровый. Будет вполне ненавязчивым. И очень романтичным. Подчеркнёт твою натуру, Эл. Ты же у нас девочка-цветочек, даже если сама этого не признаёшь. Эллисон, услышав это, театрально закатила глаза к высокому потолку, но улыбка уже расползалась по лицу — тёплая, чуть смущённая, та самая, которую Амелия так любила в подруге. Она грациозно, насколько это вообще возможно под громкий, рваный бит, развернулась, подошла к кровати и с громким, драматичным вздохом плюхнулась на живот рядом с Лидией. Амелия, присела рядом на край кровати, подобрав под себя ноги, и с неподдельным интересом уставилась на разложенное великолепие цветовой гаммы. В воздухе пахло типографской краской, пыльцой от цветов, стоящих на подоконнике, и чем-то ещё — тёплым, уютным, почти забытым запахом беззаботного девичника. — А я ещё думаю над нежно-голубым, — Эллисон приподнялась на локтях, вытянула руку и взяла карточку с прохладным, чуть сероватым оттенком. Она поднесла образец к свету лампы, сощурилась, рассматривая игру оттенков, и в этом жесте было столько сосредоточенной серьёзности, будто она выбирала не краску для спальни, а судьбоносное решение. — Голубой — это тоже классика, — кивнула Лидия с видом профессора, снизошедшего до беседы с первокурсниками. В её голосе, однако, чувствовалась лёгкая снисходительность человека, который точно знает, что лучше, и готов терпеливо объяснять это заблудшим душам. — Но розовый теплее. Он добавляет уюта, обволакивает. Голубой может сделать комнату холодной, как операционная, если переборщить с оттенком. А тебе, — Лидия сделала едва уловимую паузу, и в этой паузе Амелия уловила невысказанное «после всего, что было», — нужен уют. — Хорошо, давайте так, — Амелия решила взять инициативу в свои руки, чувствуя, что теоретический спор о колористике может затянуться до утра и закончиться либо бунтом, либо покупкой всех цветов разом. Она поднялась с кровати, взяла обе карточки — розовую из руки Лидии и голубую от Эллисон — и подошла к пустой стене напротив окна, на которую падал мягкий, рассеянный свет от высокого торшера. Девочки, заинтригованные, поднялись следом, обступив её с двух сторон, как консультанты в дорогом салоне красоты, готовые вынести вердикт. — Эл, закрой глаза на секунду. Серьёзно, закрой. Эллисон послушно зажмурилась, и на её лице, освещённом тёплым светом лампы, появилось выражение сосредоточенного ожидания — такое доверчивое, почти детское, что у Амелии на миг сжалось сердце. — А теперь представь: ты заходишь сюда каждый день. Не когда гости, не по праздникам, а каждый обычный, серый, уставший день, когда хочется только одного — зарыться лицом в подушку и чтобы никто не трогал. Каким ты видишь это пространство? Какой цвет тебе откликается, когда ты думаешь: «я дома»? — Ну... — Эллисон задумалась, прикусив губу, и в этом жесте было столько искренней, трогательной неуверенности, что Лидия, обычно готовая язвить по любому поводу, промолчала. Её взгляд, даже закрытый, метался за веками, будто сканируя внутренние образы, перебирая варианты. — Вообще, розовый как будто слишком... типично, что ли? — Она повела плечом, будто её что-то сковывало. — Знаете, как говорят: «девочка — значит, розовое». Каждая вторая комната в этом стиле. — Она сделала паузу, и голос её смягчился, стал глубже, интимнее. — Но в то же время... — Эллисон открыла глаза и потянулась к карточке с розовым, и в её интонации появилась та самая мечтательная, почти несвойственная ей нотка, которую Ами так ценила в подруге — прорыв настоящего, незащищённого «я» сквозь броню идеальной дочери, охотницы, лучшей ученицы. — Он такой нежный. Её пальцы почти коснулись края карточки, и одновременно рука Ами с голубым образцом дрогнула, готовая уступить место явному фавориту. Воздух между ними будто наэлектризовался от важности момента — такого простого и такого значимого одновременно. И вдруг Лидия резким, почти неожиданным жестом выбросила вперёд руку, накрывая их запястья и заставляя замереть на месте. Её пальцы, с безупречным маникюром, впились в кожу Амелии с неожиданной силой. — Стоять, — выдохнула она, и в этом коротком слове прорезались странные, напряжённые нотки, которых Ами никогда раньше не слышала в голосе обычно невозмутимой, всегда контролирующей ситуацию Лидии Мартин. В нём не было паники, но было что-то другое — холодное, сконцентрированное внимание, как у хищника, учуявшего незнакомый след. Амелия и Эллисон застыли, недоумённо уставившись на Лидию, застигнутые врасплох этим внезапным вмешательством. Та не сводила глаз с их рук, которые оказались в опасной близости друг от друга, почти соприкасаясь запястьями. — Посмотрите, — тихо сказала она, и в этом шёпоте слышалось что-то среднее между благоговением и лёгким, едва сдерживаемым ужасом. Она медленно, почти торжественно, развернула их руки так, чтобы они легли параллельно, освещая место соприкосновения светом лампы. — Ваши руки… Синяки… Амелия перевела взгляд на своё запястье, где всё ещё красовался тёмный, багрово-синий отпечаток пальцев той сумасшедшей женщины из школьного коридора. За несколько часов он не побледнел, как обычно бывает с обычными синяками, не расплылся синевой, а наоборот, стал ещё насыщеннее, глубже, будто кто-то тонкой кисточкой вводил чернила под кожу, прорисовывая каждый миллиметр захвата. Потом посмотрела на руку Эллисон, которую та машинально протянула навстречу. Холодок пробежал по спине, заставляя волоски на руках встать дыбом, а в груди шевельнулось то самое знакомое, липкое чувство — предвестник иррационального, когда реальность даёт трещину и оттуда начинает сочиться нечто, не поддающееся логике. Синяки не были полностью идентичными — расположение пальцев немного отличалось, хватка той женщины легла по-разному, видимо, из-за того, как они стояли в тот момент, под каким углом она вцепилась в них. Но они были... зеркальными. Идеально, пугающе симметричными. Там, где на левом запястье Ами темнел чёткий, как штамп, отпечаток большого пальца, оставляя фиолетовый полумесяц, на правом у Эллисон алел точно такой же след, но с противоположной стороны, будто его отзеркалили в невидимом стекле. И вместе, если сложить руки рядом, они складывались в единый, чудовищно гармоничный узор. Будто чьи-то невидимые ладони сомкнулись на них одновременно, оставив парный отпечаток, как печать, как клеймо, как доказательство того, что этот кошмар был реален для них обеих. — Что за бред?.. — выдохнула Ами, чувствуя, как внутри, в самом центре груди, шевелится знакомое, липкое чувство нереальности происходящего — то самое, которое преследовало её с момента приезда в этот проклятый город. Голос её прозвучал хрипло, будто чужой. — Я же не одна здесь вижу какой-то узор, правда? — Эллисон переводила взгляд с одной руки на другую, и в её карих глазах читалось то же замешательство, смешанное с растущим, леденящим душу пониманием, что это не игра света, не плод разыгравшегося воображения. — Скажите, что я не схожу с ума. — Я тоже вижу, — кивнула Ами, приближая лицо к их сплетённым рукам, чтобы рассмотреть рисунок синяков под ярким, безжалостным светом лампы. — Это... это странно. Очень странно. — А может, — протянула Лидия, и в её голосе проскользнула привычная ироничная нотка, за которой, впрочем, Амелия безошибочно угадала неуверенность и даже лёгкую, тщательно скрываемую тревогу. — У вас уже просто развилась паранойя на пустом месте, и вы видите то, чего нет? Синяки как синяки. У каждого своя форма, своя интенсивность. — Она говорила слишком быстро, слишком убеждённо, будто пыталась убедить в первую очередь себя. — Подумаешь, совпали по расположению. — Моя паранойя со мной с самого приезда в Бейкон-Хиллс, Лидия, — Амелия начала медленно опускать руку, но взгляд всё ещё был прикован к тому месту, где только что соприкасались их запястья. В голове крутились мысли, одна тревожнее другой, накладываясь друг на друга, как кадры в ускоренной перемотке. — С того самого момента, как мой брат решил, что быть загадочным и недоговаривать — это лучший способ общения с сестрой. И с тех пор она меня ещё ни разу не подводила. В комнате повисла тишина. Густая, давящая, нарушаемая только тиканьем старых настенных часов за спиной и приглушённой музыкой, которую никто не догадался выключить. Громкий, энергичный бит теперь казался неуместным, почти оскорбительным — он звучал из другого мира, из того самого, где девчонки могут просто дурачиться, выбирать краску для стен и спорить об оттенках розового, не натыкаясь на зеркальные отпечатки чужих пальцев на своих запястьях. Амелия смотрела на свой синяк и прокручивала в голове события последних часов, как заезженную плёнку. Это какой-то бред. Полный, абсолютный, сюрреалистичный бред. Лидия, возможно, права — они ищут закономерности там, где их нет, выискивают знаки в случайных совпадениях, потому что мозг, уставший от постоянного напряжения, отказывается принимать хаос и пытается навести порядок любой ценой, даже ценой конспирологических теорий. Но как, скажите на милость, та девушка могла оставить им абсолютно одинаковые, зеркальные синяки? С какой силой нужно сжимать чужую руку, чтобы оставить такие чёткие, глубокие следы? Амелия снова провела пальцем по своему запястью — кожа горела, под пальцами пульсировала тупая, ноющая боль. И откуда у обычной, на вид совершенно обычной женщины, столько силы? Оборотень? Мысль мелькнула и погасла, не успев толком оформиться. Нет, тогда бы на руках были не синяки, а сломанные кости. Скотт однажды случайно сжал ей плечо, когда испугался чего-то за окном, — потом неделю синяк сходил, разноцветьем переливаясь от фиолетового к жёлтому, но кости остались целы, и она могла свободно двигать рукой. А тут — просто женщина. Растрёпанная, с безумными глазами, в обычной одежде, которая могла быть на любой матери семейства из соседнего дома. Ничего особенного. Кроме этих глаз. И этой хватки. Но кто она вообще такая? Откуда взялась? Этот вопрос мучил Амелию всю дорогу от школы до дома Эллисон, въедался в сознание. Мысли роились в голове, не давая сосредоточиться ни на чём другом — ни на болтовне подруг о каникулах и мальчиках, ни на проплывающих за окном знакомых, до боли родных теперь улицах Бейкон-Хиллс. Потом, когда они зашли в тёплую, уютную, пахнущую духами и чистым бельём комнату Эллисон, включили музыку и начали дурачиться с красками, перебирать оттенки и спорить о дизайне, тревога отступила на второй план, затопленная смехом, привычной, ни к чему не обязывающей болтовнёй и простыми, человеческими заботами. Амелия даже почти забыла о случившемся, растворившись в моменте, позволив себе на время стать просто девчонкой, которой не нужно ничего анализировать, бояться, расследовать. И вот теперь этот момент был разбит вдребезги. Осколками зеркальных синяков на запястьях. — Ладно, — Лидия решительно хлопнула ладонью по покрывалу, заставляя их обеих вздрогнуть. Её голос снова обрёл привычную уверенность, хотя Амелия готова была поклясться, что видела, как дрогнули её идеально подведённые глаза. — Хватит сходить с ума. Это всего лишь синяки. Да, странные. Да, похожие. Но в этом городе, — она сделала многозначительную паузу, — странности — это, кажется, местный вид спорта. — Может, стоит позвонить Скотту? — осторожно предложила Эллисон. Она всё ещё рассматривала своё запястье, поворачивая руку под разными углами, будто надеялась найти в рисунке синяка какой-то скрытый смысл, ключ к разгадке. — Она ведь искала именно его. Та женщина. Амелия задумалась, переваривая слова подруги. Вопрос повис в воздухе, тяжёлый, как свинцовое облако. Действительно — почему Скотт? Что этой обезумевшей женщине нужно от её брата? Помощь? Предупреждение, которое она пыталась выкрикнуть сквозь пелену паники? Месть, замешанная на чём-то, о чём они даже не догадываются? Или что-то совсем другое, лежащее за гранью их понимания, в той самой тёмной зоне, куда Амелия поклялась себе больше не соваться? Теперь уже не узнаешь. Та женщина буквально исчезла за секунду, растворилась в пустом, гулком коридоре, будто её и не было, будто она — плод коллективной галлюцинации, порождённой переутомлёнными мозгами. Оставила после себя только боль в запястьях, въевшуюся под кожу, и десятки вопросов без ответов, которые теперь роились в голове Амелии, как те самые бешеные птицы. — Да... — пробормотала она, машинально хлопая себя по карманам джинсов в поисках телефона. Сердце уже колотилось где-то в горле, пульсировало в висках, предчувствуя что-то нехорошее. — Да, я сейчас позвоню. Сейчас. Пальцы нащупали холодный, гладкий корпус, вытащили аппарат на свет. Экран загорелся, отражая её лицо — бледное, с застывшим выражением тревоги, расширенными зрачками и губами, поджатыми в тонкую белую полоску. Она нажала на имя брата, прижала тёплую трубку к уху, затаив дыхание. Гудок. Длинный, монотонный, равнодушный. Ещё один. Третий. Тишина в динамике, нарушаемая только этими электронными сигналами, от которых внутри всё сжималось в тугой, болезненный узел. — Абонент временно недоступен, пожалуйста, позвоните позднее, — сообщил механический женский голос, беспристрастный, как сама судьба. Сброс. Повторный набор. Снова длинные гудки, которые оборвались тем же автоматическим сообщением. Ещё раз. И ещё. С тем же результатом. Она переключилась на Стайлза, не давая себе времени на раздумья. Может, хоть он ответит? В конце концов, они всегда вместе, когда творят свои тайные дела — эти двое, сросшиеся, как сиамские близнецы, неспособные существовать отдельно друг от друга. Если Скотт не берёт трубку, Стайлз наверняка рядом и поднимет. Он всегда поднимает. Даже если звонит в три часа ночи с вопросом «как дела?» — отвечает после первого гудка, будто только и ждал, держа телефон в руке. — Абонент выключил или находится вне зоны действия сети, — беспристрастно сообщил тот же механический голос. Амелия замерла. Застыла статуей посреди комнаты, тупо глядя на экран, где списком светились имена самых близких ей людей в этом городе. Скотт — не доступен. Стайлз — выключен. Два человека, которые всегда были на связи, которые отвечали на звонки даже посреди ночи, даже на уроках, рискуя получить замечание и вызов к директору, просто исчезли с радаров. Растворились в эфире, как те самые призраки, в существование которых она теперь была вынуждена верить. — Какого хера? — спросила она вслух, но вопрос был обращён не к подругам, застывшим в напряжённом ожидании, а к самой себе, к пустоте, к этому безумному городу, который снова и снова испытывал её на прочность, будто проверяя, сколько ещё она сможет выдержать, прежде чем треснет по швам. В голове начало подниматься что-то тёмное и липкое. Знакомое чувство, от которого за последние месяцы она почти отвыкла, заглушила работой над собой, дыхательными техниками, поддержкой близких и его тёплыми, успокаивающими объятиями. Тревога сдавила грудную клетку стальным обручем, подбираясь к горлу горячим, пульсирующим комом, мешающим дышать, перекрывающим доступ кислорода. И вместе с ним, как старая, заезженная до дыр плёнка, прокрученная на самом болезненном месте, всплыли образы, которые она пыталась похоронить глубоко в подсознании, запечатать, забыть, сделать вид, что этого никогда не было. Полицейский участок. Холод казённых стен, пропитанных страхом и отчаянием. Запах дешёвого кофе, смешанный с чем-то металлическим, въевшимся в линолеум. А потом — звук. Тот самый, от которого кровь стынет в жилах. Сухой, резкий хлопок, эхом разнёсшийся по коридору и навсегда оставшийся в её памяти. Та фабрика. Крики, топот, её собственное сердце, готовое выпрыгнуть из груди и разбиться о бетонный пол. Те кадры, которые вызывали у неё непроизвольную дрожь, тяжёлое, рваное дыхание и ту самую панику, которая накатывала волной, грозя захлестнуть с головой, утащить на дно, где нет воздуха, нет света, нет ничего, кроме всепоглощающего, животного ужаса. — Ами? — голос Эллисон донёсся будто издалека, сквозь вату, заложившую уши, сквозь шум крови, пульсирующей в висках. — Что такое? — Эллисон подошла ближе, вглядываясь в лицо подруги, и её глаза расширились, когда она заметила, как вытянулось лицо Ами, как побелели пальцы, сжимающие телефон. — Что случилось? — Оба не берут трубку, — Амелия прикрыла глаза, пытаясь справиться с предательским комом, который разрастался в горле, мешая дышать, выдавливая из глаз противную, жгучую влагу. — Стайлз и Скотт. Просто... молчат оба. Как будто сговорились. Как будто... Она не договорила. Слова застряли где-то в трахее, не в силах прорваться наружу. Лидия бесшумно подошла сзади и мягко положила руку ей на плечо — тёплую, успокаивающую, без обычной своей ироничной отстранённости. Её пальцы, с идеальным маникюром, сжались чуть сильнее, передавая поддержку без лишних слов. — Дыши, Ами, — сказала она, и в её голосе не было привычной насмешки, только спокойная, твёрдая уверенность, за которую Амелия была готова расцеловать её прямо сейчас. — Я уверена, что всё в порядке. Правда. Может, они просто заняты? У Скотта же там что-то с Айзеком было, может, они до сих пор разбираются. Напиши ему сообщение. Скажи, что это срочно. Он перезвонит. Амелия кивнула, хотя кивок получился каким-то дёрганым, неуверенным, будто у неё свело шею спазмом. Пальцы дрожали, когда она набирала текст, буквы прыгали перед глазами, сливаясь в неразборчивую кашу: «Скотт, это срочно. Перезвони, как сможешь. Пожалуйста». Отправила. И застыла, глядя на экран, где горела галочка «доставлено» — единственное доказательство того, что сообщение вообще ушло, что связь с внешним миром ещё существует. Секунды тянулись бесконечно. Каждая из них длилась вечность, наполненную тишиной, прерываемой только тиканьем часов на стене. Эллисон замерла рядом, даже не дыша, будто боялась спугнуть удачу, спугнуть тот момент, когда экран наконец загорится входящим вызовом. Лидия стояла за спиной, и её рука всё ещё лежала на плече Ами — тяжёлый, тёплый якорь, не дающий уплыть в панику, удерживающий на поверхности. Минута. Две. Три. В комнате было тихо. Слишком тихо. Даже музыка, казалось, стихла, уступив место напряжённому ожиданию. И вдруг телефон взорвался рингтоном — громким, резким, пронзительным, от которого все трое вздрогнули, будто выстрел услышали. Амелия едва не выронила аппарат, но поймала на лету, ткнула пальцем в кнопку «ответить» и поднесла к уху. — Скотт, ты, блять, издеваешься?! — её голос сорвался на фальцет, и она даже не пыталась контролировать громкость. Не могла. Внутри всё кипело, бурлило, перемешивая обиду, страх, облегчение от того, что он жив, и злость — такую острую, такую всепоглощающую, что, казалось, сейчас выплеснется через край и затопит всю комнату. — Я звонила тебе шесть раз! Шесть, мать твою! И ты сбрасывал! Ты сбрасывал мои звонки! И где, чёрт возьми, Стилински?! — Амс, прости, мы просто… — голос Скотта в трубке звучал сдавленно, виновато, и на фоне отчётливо слышалась громкая, ритмичная музыка — басы, синтезаторы, приглушённые крики и смех. — Какого черта у тебя на фоне играет музыка? — Амелия нахмурилась, и недоумение начало потихоньку вытеснять злость, смешиваясь с ней в какой-то ядовитый коктейль. — Где вы? Она посмотрела на подруг круглыми глазами, в которых читалось полное, абсолютное непонимание. Лидия быстро показала жестом — включи громкую связь. Ами послушно ткнула пальцем в динамик, и голос брата разнёсся по комнате, заполнив тишину, которая вдруг стала оглушительной. — Да, слушай... Просто у подруги Стайлза сегодня день рождения, и мы... — У подруги Стай... — перебила Ами, и в её голосе появились ледяные, колючие нотки, от которых даже у неё самой мурашки побежали по спине. — Стоп. Подожди. Какой, к чёрту, подруги? Эллисон и Лидия переглянулись. В их взглядах читалось то же недоумение, что и у Амелии — смесь неверия и нарастающей тревоги. — Подруга детства, — голос Скотта звучал как-то слишком быстро, слишком сбивчиво. Слишком похоже на импровизацию на ходу. — Она позвала его на день рождения, ну и он позвал меня с собой. Тут вечеринка, ребята из другой школы, всё такое... — Почему я об этом слышу впервые? — Амелия чувствовала, как внутри закипает что-то горячее и очень неприятное. Что-то, похожее на ревность, но с примесью обиды и недоверия, разъедающей всё изнутри. — Я... я не знаю, — Скотт явно мялся, подбирал слова, и каждая пауза была красноречивее любых оправданий. — Может, Стайлз забыл рассказать? Он вообще последнее время такой рассеянный, сам знаешь... — А где сам Стайлз? — Ами задала самый логичный вопрос, и в трубке повисла тишина. Тягучая, неестественная, заполненная только далёкой музыкой и чужим, беззаботным смехом, который сейчас казался издевательством. Девочки переглянулись снова. Лидия приподняла идеальную бровь, и в этом жесте читалась целая гамма эмоций — от скептицизма до плохо скрываемого возмущения. Эллисон нахмурилась, её пальцы машинально теребили край покрывала. Это молчание говорило громче любых слов. Оно било по ушам, давило на виски. — Он... — Скотт замялся, и пауза затянулась до неприличия. — Он отошёл... кажется. Помочь чем-то своей подруге или поздравить её лично, я сам не понял. Тут много народу, суматоха... Каждое слово падало в пустоту и звучало фальшиво, как дешёвая монета, брошенная на бетонный пол. Скотт говорил медленно, слишком медленно, будто придумывал на ходу, боясь ошибиться, боясь, что сестра уловит в его голосе ту самую предательскую дрожь, которую он сам так хорошо научился распознавать у других. Амелия молчала, глядя на подруг. В их взглядах читалась целая гамма эмоций: тревога за неё, недоумение от происходящего, лёгкое отвращение от такой явной, топорной лжи, и — что самое важное — забота. Чистая, искренняя забота о ней, об Амелии. Не о том, что случилось, а о том, как ей сейчас тяжело это слышать. — Скинь адрес, — сказала она наконец. Голос прозвучал тихо, но твёрдо. Она сама удивилась этой твёрдости, потому что внутри всё дрожало и разваливалось на куски, как карточный домик под порывом ветра. — Амс, я не думаю, что... — Скотт, — перебила она, и в голосе прорезались стальные нотки, которые она так старательно пыталась сохранить, хотя на самом деле внутри всё кричало и рвалось наружу. — Это срочно. Я тебе не просто так звонила шесть раз подряд. Не для того, чтобы услышать про подругу детства и весёлую вечеринку. Поверь, мне сейчас меньше всего хочется выслушивать твои оправдания. — Что случилось? — В голосе брата наконец-то прорезалась настоящая тревога. Та, которую не подделать. Та, которую она так ждала. — Это... — Амелия глянула на свою руку, на багровый синяк, пульсирующий болью в такт сердцебиению, и перевела взгляд на Эллисон, которая молча смотрела на своё запястье — точную копию, зеркальное отражение. — Это надо видеть. И потом услышать рассказ. И мы очень надеемся, что у тебя будут ответы, потому что у нас их нет. Жду адрес. Она сбросила звонок, не дожидаясь ответа, и уронила телефон на кровать, будто он обжигал пальцы. Аппарат глухо стукнулся о покрывало и замер. — Какого черта? — вырвалось у Лидии. Она всплеснула руками, и даже этот жест, обычно театральный, отрепетированный перед зеркалом, сейчас был абсолютно искренним, живым. — Я правильно всё поняла? В момент, когда Амелии после сегодняшней хрени в школе, после этой атаки, после той психованной тётки, нужны были они оба — ну хотя бы просто чтобы поддержать, чтобы просто быть рядом, чтобы обнять и сказать, что всё будет хорошо— они свалили на какую-то вечеринку? Где Стайлз бросил лучшего друга и ушёл куда-то с какой-то подругой? И ты об этом даже не знала? — Лидия говорила быстро, захлёбываясь словами, и в её голосе звенело неподдельное возмущение. Амелия молчала. Её глаза стали сухими, как пустыня — слёзы просто отказались появляться, потому что внутри было слишком много всего сразу. Слишком много эмоций, чтобы они могли найти выход таким простым способом. Она и сама видела эту ситуацию со всех сторон, прокручивала в голове каждую фразу брата, каждый его вздох, каждую паузу, каждую фальшивую ноту в голосе. И каждая проекция, каждая версия происходящего была хуже предыдущей. Она не хотела думать о том, где её парень сейчас пропадает с какой-то девушкой. Не хотела представлять, как он стоит рядом с ней, улыбается, может даже обнимает — там же день рождения, положено обниматься, положено быть милым, положено делать вид, что всё хорошо. Но эти мысли заполняли голову, вытесняя всё остальное, разрастаясь, как сорняки, заглушая голос разума. И главный вопрос, который бился в висках набатом, пульсировал в такт синяку на запястье: почему он ей ничего не сказал? Ни слова. Ни намёка. Просто исчез после школы, бросив на ходу «напиши», и всё. Исчез с радаров. Выключил телефон. С каждой секундой становилось тяжелее дышать. Ком в горле рос, давил, перекрывал доступ кислорода, не давал сделать нормальный вдох. Амелия чувствовала, как начинает задыхаться, как паника подступает к горлу горячей, липкой волной. — Так, — Эллисон вдруг заговорила твёрдо, командирским тоном, которого Ами никогда в ней не слышала. Голос подруги был как холодный душ, как пощёчина, возвращающая в реальность. — Не разводим панику. Слышите? Никакой паники. — Она говорила чётко, отрывисто, будто отдавала приказы. — Сейчас мы берём себя в руки, собираемся и едем туда. — Эллисон взяла со стола ключи от машины и потрясла ими в воздухе, и металлический звон прозвучал как сигнал к действию. — И разбираемся. Я уверена, что есть логичное объяснение... всему. Она встретилась взглядом с Амелией, и в этом взгляде читалось: «Я сама не верю в то, что говорю, но тебе нужно это услышать. Тебе нужно за что-то держаться, чтобы не упасть». Телефон на кровати завибрировал — коротко, один раз. СМС. Амелия протянула руку, взяла аппарат, разблокировала застывшими, непослушными пальцами. На экране высветился адрес: какой-то дом в пригороде, район, где обычно снимают коттеджи для больших компаний и шумных вечеринок. — Ну что ж, — выдохнула она, поднимаясь с кровати и чувствуя, как дрожат колени, как ватные ноги едва держат вес тела. — Поехали. Посмотрим на эту подругу детства. --- Это был относительно небольшой частный дом, стоящий в ряду таких же, похожих друг на друга как под копирку — типовой коттедж в пригороде, с аккуратным газоном, парой кустов у крыльца и светящимися окнами, за которыми угадывалось движение. Ничего необычного, если бы не музыка. Она долбила изнутри с такой силой, что басы вибрировали в груди, отдавались в зубах, даже когда Эллисон заглушила мотор, оставив их в тишине салона. Глухие удары ритма смешивались с приглушёнными криками и смехом — вечеринка была в самом разгаре, чужая, громкая, беззаботная. Три пары глаз уставились на дом. Амелия смотрела на светящиеся окна и чувствовала, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел. Где-то там, за этими стенами, за этим гулом, за этим чужим весельем, её парень. С какой-то подругой детства. А она даже не знала о её существовании. Они вышли из машины, и ночной воздух ударил в лицо сырой прохладой, смешанной с запахом мокрой травы и далёкого дыма. Гул музыки из дома накрывал тяжёлыми басами, от которых вибрировало в груди, мешая дышать. И в этот самый момент дверь распахнулась, выплёвывая на крыльцо одинокую фигуру. Скотт. Один. Без Стайлза. Амелия замерла, вцепившись взглядом в пространство за его спиной, в тёмный проём, который так и не выпустил того, кого она искала. В груди что-то оборвалось и холодной тяжёлой каплей покатилось вниз, к самому солнечному сплетению. Скотт заметил их сразу — три тени, застывшие у машины в неестественном жёлтом свете уличного фонаря. На его лице мелькнуло что-то похожее на облегчение, но тут же сменилось настороженностью, когда он считал напряжение, исходящее от них волнами. — Что случилось? — голос его прозвучал хрипло, когда он спускался с крыльца, приближаясь к ним. Взгляд метался между сестрой и подругами, пытаясь считать информацию, прочитать ответы в их лицах. — Это ты нам скажи, герой, — Лидия скрестила руки на груди, и в её голосе зазвенел металл, тот самый, который появлялся, когда она была по-настоящему зла. — Куда делся твой хвост, с которым ты обычно бегаешь? Скотт сначала недоумённо уставился на неё, моргая, а потом до него дошло. Лицо дёрнулось, он облизнул пересохшие губы. — Он... где-то там, — неопределённый кивок в сторону дома за спиной. — Я его найти не смог. Там народу... много. Я вышел один. Амелия молчала. Она стояла чуть поодаль, в тени, не сводя взгляда с двери, за которой скрывался Стайлз. Скрывался с какой-то подругой детства, о существовании которой она даже не подозревала. Её лицо было бледным, но спокойным — слишком спокойным, как застывшая гладь воды перед самой жестокой бурей, когда воздух замирает и птицы замолкают, предчувствуя удар стихии. — Дом не настолько большой, чтобы в нём можно было потерять человека, Скотт, — сказала она тихо. Голос звучал ровно, но каждое слово падало тяжело, будто свинцовые шарики, оставляя в тишине вмятины. — Я... — он замялся, и было видно, как внутри него лихорадочно крутятся шестерёнки, перебирая варианты, подбирая нужные слова. Потом, видимо, решил сменить тему, сменить угол атаки, потому что выдал быстро: — Что случилось? Зачем вы приехали? — Ну уж нет, не отнекивайся! — Лидия шагнула вперёд, готовая выдать всё, что она думает об этой ситуации, о нём, о Стайлзе, о вечеринках и подругах детства. Но Амелия вдруг подняла руку и мягко, но решительно положила ладонь ей на плечо, останавливая. Лидия обернулась, готовая возмутиться, но встретила вместо ответа лишь лёгкое покачивание головой. «Не сейчас», — говорил этот жест. «Я сама потом разберусь. Сама. С ним». Лидия поджала губы, но промолчала, бросив на дом убийственный взгляд, полный такого презрения, что им можно было стёкла резать. Скотт тем временем перевёл взгляд на сестру и заметил синяк на её руке. Его лицо мгновенно изменилось — настороженность сменилась тревогой, а затем и чем-то похожим на гнев. Он быстро, по-волчьи стремительно, оказался рядом, притянул сестру к себе, бережно, но крепко взял её запястье, рассматривая багровый отпечаток, пульсирующий на бледной коже. — Что это такое? — голос его стал низким, рычащим, тем самым, который появлялся, когда инстинкты брали верх над разумом. — Это после атаки птиц? Вас там поранили? — Нет, — раздался голос Эллисон. Она шагнула ближе и молча закатала рукава своей кофты, обнажая точно такой же синяк на запястье. — Мы хотели узнать у тебя, что это. — Она поднесла руку параллельно руке Ами, и Скотт уставился на этот странный, почти симметричный узор. Его глаза расширились, зрачки дёрнулись, считывая информацию, сопоставляя, пытаясь найти логическое объяснение там, где его быть не могло. — Какая-то бешеная тебя искала в школе сегодня, — ровно сказала Ами, наблюдая за реакцией брата, фиксируя каждое микро-движение его лица, каждый отблеск в глазах. — Требовала, где ты. А когда не нашла, оставила нам вот это. — Она кивнула на синяки, и в этом жесте было столько усталой обречённости, сколько она не вкладывала ни в одно движение за последние месяцы. — Честное слово, этот город — просто сборище безумцев, — фыркнула Лидия, но в её голосе не было обычной лёгкости, только усталое раздражение и плохо скрываемая тревога. — Опишите её, — Скотт продолжал рассматривать узор, будто пытаясь прочитать в нём какую-то тайну, зашифрованное послание, которое могло объяснить всё. — Э-э-эм... — Эллисон наморщила лоб, вспоминая, и в этом жесте было что-то почти детское, беспомощное. — Ростом чуть пониже меня. Темнокожая. Тёмные волосы, тёмные глаза. И глаза... они были реально бешеные. Затравленные, бегающие, как будто она чего-то боялась до смерти. Как будто за ней гнались. — И у неё была рана на шее, — добавила Ами, и её голос дрогнул, наткнувшись на воспоминание. — Заметная, заклеена бинтом, но явно свежая. И... — она запнулась, прокручивая в голове тот странный момент, когда женщина просто исчезла. — Она сбежала. Просто развернулась и исчезла за секунды, будто её ветром сдуло. Я не поняла, кого она увидела — там никого не было. Пустой коридор. Скотт слушал, и на его лице отражалась сложная гамма чувств — недоумение, тревога, узнавание. Он начал что-то бормотать себе под нос, почти неслышно, но чуткий слух Ами уловил обрывки: — Айзек... он говорил про какую-то девушку... что спасла его... Может, это она? Но зачем ей я? — О чём ты говоришь? — переспросила Эллисон, нахмурившись, и в её голосе появились настойчивые нотки. — Айзек? — Ами встрепенулась, на мгновение забыв о своих переживаниях, о том, что Стайлз где-то там, за этой стеной, с кем-то другим. — Ты так ничего и не рассказал! Он вернулся? Он в порядке? И где вы были весь день? И... — Она подняла глаза и случайно взглянула на руку брата. И замерла. На его предплечье, на том самом месте, где несколько дней назад на её глазах исчезла свежая татуировка, теперь темнели две чёткие, ровные полосы. Та самая татуировка, которая не продержалась и часа, теперь была на месте. Яркая, чёрная, окончательная. Без намёка на исчезновение. — Когда... — выдохнула Ами, и лицо её приняло выражение полной растерянности. Где-то внутри, под слоями обиды и тревоги, шевельнулся тот самый холодный, липкий страх, который она так старательно загоняла вглубь дыхательными техниками и поддержкой близких. — Когда она проявилась? Она же исчезла, Скотт! Мы же видели! — Амс, слишком много вопросов, я... — начал Скотт, поднимая руки в защитном жесте, пятясь назад, будто пытаясь отодвинуться от её пронзительного взгляда. Но в этот момент Амелия краем глаза уловила какое-то движение. Лидия, стоявшая чуть поодаль, вдруг резко вытянула руку и указала куда-то в сторону крыльца. Её лицо стало напряжённым, а в глазах мелькнуло что-то среднее между злорадством и тревогой — странный, пугающий коктейль, который не предвещал ничего хорошего. Амелия проследила за её взглядом и замерла, чувствуя, как сердце пропускает удар, а потом разгоняется в бешеном галопе. На крыльце, в полосе света, падающего из открытой двери, стоял Стайлз. Он двигался странно. Совсем не так, как обычно — не той нервной, полупрыгающей походкой, не с вечным ёрзаньем и жестикуляцией, которая всегда выдавала его с головой, даже когда он пытался быть незаметным. Он словно... потерялся. Вышел и замер, оглядываясь по сторонам с растерянным видом человека, который только что проснулся и не совсем понимает, где находится и как сюда попал. Одежда была слегка помята, волосы растрёпаны больше обычного, на лице — какое-то отстранённое, отсутствующее выражение. Он моргнул пару раз, будто прогоняя туман перед глазами, и уже собрался сделать шаг в сторону парковки, как вдруг дверь за ним снова распахнулась. Из дома выбежала девушка. Светлые волосы, чуть растрёпанные, будто она давно не обращала на них внимания. Простое летнее платье, накинутый поверх кардиган — ничего особенного, обычная девушка с обычной вечеринки. Но выглядела она взволнованной. Нет, не той радостной взволнованностью, с которой бегут навстречу празднику. Другой. Глаза её были чуть красными, будто она недавно плакала или очень переживала, и она быстро, почти отчаянно, схватила Стайлза за руку, останавливая. Амелия смотрела, как её пальцы сжимают его ладонь. Обеими руками. Как она заглядывает ему в лицо, будто ищет там что-то важное, жизненно необходимое. Как Стайлз поворачивается к ней, и на его лице отражается та же растерянность — он будто пытается понять, что происходит, но мысли путаются, не складываются в связную картину. Он покачал головой, что-то тихо ответил — слов было не разобрать, слишком далеко, слишком громко долбила музыка, — но жест вышел успокаивающим. Девушка покачала головой в ответ, её плечи опустились, она выдохнула и отпустила одну его руку, но вторую продолжала держать, будто боялась, что он исчезнет, растворится в ночном воздухе, если ослабит хватку. Стайлз слушал, наклонив голову, и медленно кивал. Его свободная рука поднялась и на мгновение коснулась её плеча — короткий, ободряющий жест, такой естественный, такой... интимный. Он сказал ещё что-то, и девушка слабо, грустно улыбнулась в ответ. Потом отпустила его руку и вытерла глаза тыльной стороной ладони, будто стирая следы слёз, которых Амелия не могла видеть с такого расстояния, но почему-то точно знала, что они были. И только в этот момент Стайлз случайно поднял взгляд и увидел их. Амелия смотрела, как меняется его лицо. Как растерянность сменяется узнаванием, потом — испугом, потом — отчаянным желанием сбежать прямо сейчас, сию секунду, провалиться сквозь землю, раствориться в воздухе, сделать что угодно, лишь бы не стоять здесь под её взглядом. Его рот приоткрылся, он сделал шаг вперёд, споткнувшись на ровном месте, и замер, глядя на неё с таким выражением, будто только что совершил непоправимое. — Ну что ж, — тихо сказала Амелия, взглянув на подруг. Голос её звучал ровно. Слишком ровно, будто она отключила все эмоции, спрятала их глубоко внутрь, в самый дальний угол, где они сейчас сворачивались тугим, болезненным клубком, готовые вот-вот взорваться. — Пойду устрою скандал. Подождете в машине? Лидия усмехнулась — той самой усмешкой, которая означала «я бы тоже пошла, но понимаю, что это не моё дело, хотя очень хочется». В её глазах плясали чертики, но за ними, глубоко, пряталось искреннее беспокойство. Эллисон кивнула, но слишком быстро, слишком сбивчиво, и в её взгляде читалось: «Только позови, если что, я сразу прибегу. Только скажи». — А ты, Скотт… — Амелия повернулась к брату, и её взгляд стал ледяным, как вода в горном ручье, как тот самый холод, от которого у него самого, наверное, сейчас мурашки побежали по спине. — Просто свали. В прямом смысле. Исчезни. Залезь в машину, в дом, под крыльцо — мне всё равно. Но только попробуй вмешаться. Я серьёзно. Скотт открыл рот, собираясь что-то сказать, возразить, защитить, объяснить — но под этим взглядом закрыл его и только кивнул, делая шаг назад, в тень. В его глазах читалось что-то среднее между виной и отчаянным желанием защитить, но он знал сестру достаточно хорошо, чтобы понимать: сейчас лучше не лезть. Сейчас её не остановить. Не дожидаясь ответа, Амелия резко развернулась и пошла к крыльцу твёрдым, решительным шагом. Каждый её шаг отдавался глухим стуком в груди, в висках, в кончиках пальцев, которые она сжала в кулаки, чтобы не дрожали. Ветер трепал волосы, забрасывая пряди на лицо, но она не замечала. Она видела только его — Стайлза, застывшего на крыльце с выражением лица, которого она никогда раньше не видела. Паника. Чистая, неприкрытая, животная паника. — Боже, Стайлз, мне правда-правда жаль, — щебетала блондинка, стоявшая рядом с ним, всё ещё вцепившись в его руку, будто он был её спасательным кругом. Её голос был высоким, взволнованным, полным искреннего сожаления — таким искренним, что у Амелии на секунду даже кольнуло где-то под рёбрами. — Я не хотела ставить тебя в такое положение, если бы я знала, я бы ни за что… — Знала о чём, боюсь спросить? — голос Амелии прозвучал как хлыст, разрезающий воздух. Она подошла достаточно близко, чтобы видеть каждую деталь: растерянность на лице блондинки, её покрасневшие глаза, нервно сцепленные пальцы, то, как она инстинктивно придвинулась к Стайлзу, будто ища у него защиты. Амелия скрестила руки на груди — привычный жест, который на самом деле был защитным рефлексом, попыткой удержать себя от того, чтобы не разлететься на осколки прямо здесь, на этом дурацком крыльце, под эту дурацкую музыку, долбящую из дома, под эти дурацкие звёзды, которым не было никакого дела до того, что у неё внутри сейчас всё горит и рушится. Девушка перевела взгляд с Амелии на Стайлза и обратно. Она явно считывала ситуацию — напряжённые позы, взгляды, которыми они обменивались, ту невидимую, но такую ощутимую связь между ними, которую невозможно было не заметить. Амелия знала, как выглядит со стороны: недоверчивый, злой, разочарованный взгляд. И знала, как выглядит Стайлз: извиняющийся, виноватый, и всё ещё какой-то... странный. Рассеянный. Будто не до конца здесь, будто часть его сознания застряла где-то там, внутри этого дома, в той комнате, откуда они вышли. — О боже… я… — прошептала блондинка, и в её голосе слышалось такое искреннее сожаление, что Амелии на секунду даже стало её почти жаль. Почти. До того момента, пока она не вспомнила, как эта девушка держала её парня за руку. Как смотрела на него. Как он касался её плеча. — Хизер, иди в дом, — сказал Стайлз, и голос его звучал устало, надломленно, будто каждое слово давалось ему с огромным трудом. Он мягко, но настойчиво высвободил свою руку из её пальцев, и в этом движении было что-то окончательное. — У тебя там вечеринка. Гости. Именинница не должна торчать на крыльце. — Но… — Хизер растерянно посмотрела на него, потом на Амелию. В её взгляде читалось желание остаться, объяснить, оправдаться, сделать хоть что-то, чтобы исправить ситуацию, которую она, судя по всему, не до конца контролировала. — Иди. — Стайлз кивнул в сторону двери, и в этом жесте была такая усталая безнадёжность, что спорить было бесполезно. — Тут ты ничего не сделаешь. Правда. Девушка неловко переступила с ноги на ногу, закусила губу, глянула на Амелию ещё раз — долгим, изучающим взглядом, в котором смешались любопытство и вина, — и тихо пошла обратно в дом. Дверь за ней закрылась с мягким, но отчётливым хлопком, который будто отрезал их от остального мира, от музыки, от людей, от всего, оставив на крыльце только двоих. Они стояли и смотрели друг на друга, и в этой тишине (если не считать глухих ударов басов из-за стен, которые теперь казались частью другого, чужого измерения) было что-то невыносимое. Стайлз выглядел так, будто пытался собрать мысли в кучу, но они рассыпались, как ртуть, ускользали, не давались в руки. Его взгляд метался, губы шевелились беззвучно, подбирая слова, которые никак не находились. Амелии надоело ждать. — Ничего не хочешь объяснить? — она смотрела прямо на него, прямо в эти его карие глаза, которые обычно были такими живыми, такими выразительными, такими... её. А сейчас смотрели на неё с какой-то собачьей, умоляющей преданностью, от которой у неё внутри всё переворачивалось. Она глубоко дышала, считала про себя: раз-два-три-четыре, задержка, выдох. Только бы голос не дрожал. Только бы не развалиться. Только бы не показать ему, как ей на самом деле больно. — Мел, я… — он запнулся, провёл рукой по лицу, будто стирая с него невидимую паутину, прогоняя остатки тумана, который всё ещё застилал глаза. — Я не знаю, с чего начать. — С начала, — отрезала она. Голос резанул по тишине, как нож. — Обычно это работает. Он сглотнул, и кадык дёрнулся на его худой шее — нервно, испуганно, как у птицы, попавшей в силки. — Ты хоть понимаешь, как это выглядит с моей стороны? — продолжила Амелия, и голос её пока не дрожал. Она была горда собой. Горда тем, что не срывается на крик, не заливается слезами, не делает ничего из того, что обычно делают девушки в такой ситуации. Горда тем, что держится. — Я звонила тебе четыре раза. Четыре! Скотту — и того больше. Вы не брали трубку. Ни один из вас. Потом он наконец соизволил ответить, и я узнаю, что вы поехали на какую-то вечеринку, о которой я, к слову, слышу впервые в жизни. А потом выясняется, что мой брат потерял тебя в толпе. Потерял! — она сделала ударение на этом слове, и оно повисло в воздухе тяжёлым, свинцовым грузом. — И ты куда-то ушёл со своей «подругой детства». И знаешь, глядя на этот дом, я что-то сомневаюсь, что он настолько огромен, чтобы в нём можно было реально потерять человека. — Мел, ты всё неправильно поняла, — он сделал микродвижение руками — чуть приподнял их, потянулся к ней, и в этом жесте было столько отчаянной мольбы, столько желания дотронуться, объяснить, вернуть, что у неё на секунду сжалось сердце. Но она отшатнулась. Всего на шаг, совсем чуть-чуть, но этого хватило, чтобы он замер. В его глазах вспыхнуло такое разочарование, такая боль, что Амелии пришлось напомнить себе: она имеет право злиться. Имеет право требовать объяснений. Имеет право не позволять ему просто так подойти и всё исправить одним касанием. — Так объясни мне, — сказала она, и в голосе наконец-то прорезалась дрожь, которую она так старательно сдерживала. — Объясни. Дай мне хоть одну логичную причину, почему ты пошёл на день рождения, даже не рассказав. Почему ты выключил телефон. Почему ты исчез посреди вечеринки со своей — она сделала воздушные кавычки руками, и жест получился резким, почти агрессивным, — «подругой детства». Стайлз провёл рукой по волосам, взлохмачивая их ещё сильнее. Он явно пытался собраться с мыслями, но алкоголь (а она была уверена, что он пил, это читалось в его заторможенных реакциях, в том, как зрачки реагировали на свет, в этой предательской медлительности) мешал, путал всё. — Просто... Скотт последнее время сам не свой из-за Эллисон, — начал он медленно, будто нащупывая слова в темноте. — Ты же видишь, он места себе не находит. Я и подумал, что это будет хороший вариант развеяться. Отвлечься от всего этого... дерьма. — Это не причина, по которой ты не рассказал мне о своих планах, — отрезала Амелия. Голос её зазвенел, как натянутая струна. — Я не мебель, Стайлз. Со мной можно разговаривать. — Я знаю, — он кивнул, слишком быстро, слишком согласно, будто боялся, что если остановится, она исчезнет. — Я знаю, прости. Просто после сегодняшнего... после того, что случилось в школе, я думал, ты захочешь отдохнуть. И решил тебя не дёргать. — Она что, только сегодня тебя пригласила? — Амелия не отступала. Этот вопрос был важен. Критически важен. Если Хизер позвала его сегодня, это одно. Если она знала заранее, а он просто... забыл сказать? Или не посчитал нужным? Это другое. Это совсем другое. Ответом ей был растерянный взгляд. Стайлз моргнул, пытаясь вспомнить, и пауза затянулась слишком надолго. Слишком. Амелия поняла. Всё поняла по этому взгляду, по этой заминке, по тому, как он отвёл глаза, не в силах выдержать её прямой, требовательный взгляд. Он был пьян. Не сильно, не до потери сознания, но достаточно, чтобы мозг работал медленнее обычного, чтобы мысли путались, чтобы воспоминания скользили сквозь пальцы. И это не успокаивало. Совсем. Потому что она помнила прошлый раз, когда он был пьян. Тогда он решился на первый шаг, поцеловал её на набережной под шум волн, под шелест ветра, под эти же самые звёзды. Что он мог сделать сейчас, будучи в таком состоянии? С какой-то девушкой, которая держала его за руки и смотрела такими... виноватыми глазами? Она не хотела проводить аналогии. Но они проводились сами. Врезались в сознание острыми, болезненными осколками. — Ты даже ответить не можешь, — усмехнулась она горько и перевела взгляд на тёмное небо, усеянное редкими, равнодушными звёздами. Там было спокойно. Там не надо было ничего объяснять. Там не было этого крыльца, этой музыки, этой девушки, этого пьяного, растерянного взгляда. — Ни на один из моих вопросов. Просто стоишь и хлопаешь глазами. — Мел, я могу просто... — Просто что? — она снова посмотрела на него, и взгляд её был холодным, как лёд, как тот самый горный ручей, о котором она думала минуту назад. — Просто сейчас я пьяный и не могу придумать оправдание? Просто я не могу сказать тебе правду, потому что боюсь твоей реакции? Просто не знаю, как ты отреагируешь, если узнаешь, что я делал и с кем? Каждое слово падало тяжело, как камни. Она не кричала. Нет. Её голос был ровным и точным, как ножи из арсенала Арджентов, которые Эллисон как-то показывала ей. Холодные, острые, смертоносные. И каждый попадал в цель. — Поговорим, когда протрезвеешь, — сказала она, и в голосе прорезалась усталость. Та самая, глубокая, выматывающая усталость, которая накатывает, когда слишком долго держишься, слишком долго не позволяешь себе упасть. — И только когда будешь готов сказать мне правду. Без недоговорок и отговорок. Без этого... — она повела рукой, указывая на него, на дом, на всё сразу. — Без всего этого. Она развернулась и пошла к машине. Шаги её были твёрдыми, хотя внутри всё дрожало и разваливалось на куски. Каждый шаг давался с усилием, каждое движение требовало нечеловеческой концентрации. Она чувствовала его взгляд на своей спине — жгучий, отчаянный, умоляющий. Но не обернулась. Не могла. Краем глаза она видела подруг, которые смотрели на эту сцену с нескрываемым любопытством, замешанном на тревоге. Чуть поодаль стоял Скотт — напряжённый, как струна, сжав кулаки так, что костяшки побелели. В его взгляде, устремлённом на Стайлза, читалось такое разочарование и такая злость, что Амелия искренне надеялась: эта злость вправит мозги Стилински, но не убьёт его. Хотя бы сегодня. Хотя бы сейчас. — Амелия! — раздалось позади вместе со звуком шагов. Голос Стайлза, хриплый, надломленный, полный боли, которую невозможно было подделать. Она не обернулась. Просто подняла руку — резким, останавливающим жестом — и шаги за спиной замерли. Ни слова больше. Ни объяснений, ни оправданий. Просто жест, который сказал всё: «Не надо. Не сейчас. Ты уже всё испортил». Она продолжила путь к машине, открыла дверь, села. Кожаное сиденье было прохладным, и этот холод пробирал даже сквозь джинсы, заставляя дрожать. Эллисон, не задавая вопросов, завела двигатель, и машина плавно отъехала от бордюра, оставляя позади дом с музыкой, растерянного Стайлза на крыльце и тёмные фигуры друзей, застывших в ночи. В салоне повисло молчание. Тяжёлое, густое, как смола, как та самая тьма, из которой они только что выбрались. Лидия и Эллисон переглянулись, но ни одна не решилась заговорить. Что можно было сказать? Какие слова могли бы помочь? Амелия смотрела в окно на проплывающие огни, на тёмные силуэты деревьев, на редкие фонари, выхватывающие из темноты куски асфальта, и слёзы, которые она так долго сдерживала, наконец-то потекли по щекам. Беззвучно. Без всхлипов. Просто слёзы, которые невозможно было остановить, которые текли сами, вымывая изнутри боль, обиду, разочарование. Это молчание говорило больше любых слов.