На языке лжи: Голос правды

Солнце медленно тонуло за верхушками сосен, окрашивая комнату Стайлза в тёплые, медово-оранжевые и нежно-розовые тона, какие бывают только в конце идеального летнего дня. Лучи скользили по знакомым до каждой пылинки стенам, зажигая золотые блики на разбросанных в творческом беспорядке бумагах, запутанных схемах, которые понимал только сам автор, и корешках книг, торчащих из самодельных полок. Свет медленно, но верно подбирался к кровати — старой, с продавленным матрасом и горой подушек, — где, устроившись в этом импровизированном гнезде, полулежали двое. Амелия уткнулась головой в плечо Стайлза, поджав под себя босые ноги и полностью расслабившись в коконе его тепла. На коленях у неё балансировал потёртый ноутбук, с динамиков которого лились знакомые, чуть мрачноватые, готичные аккорды — они досматривали последнюю часть «Сумерек», ту самую, что вышла в этом году и которую они оба клялись, что никогда не будут смотреть. Но вот уже второй час они сидели, приклеенные к экрану, и язвительный комментатор внутри каждого из них работал на полную мощность. — Серьёзно, — протянул Стайлз, театрально закатывая глаза так, что они почти исчезли под очками. — Они опять бегут друг к другу через это дурацкое поле… медленным шагом. В замедленной съёмке. Под драматичную, нагнетающую музыку. Я сейчас начну искренне верить, что наши местные обормотни, со всей их проблемами с контролем гнева — это верх эволюции по сравнению с этими блёстками. — Тише, — фыркнула Ами, даже не открывая глаз, только сильнее прижимаясь щекой к его плечу. — Не мешай наслаждаться абсурдом во всей его красе. Смотри, какая у неё пафосная фраза про вечность сейчас будет. Я чувствую. Я прям кожей чувствую этот накал. — У тебя лопнет терпение раньше, чем у неё лопнет это несчастное платье на очередном её драматичном прыжке со скалы, — парировал он, но в голосе уже слышалась улыбка. — А ты заметил, что у них в каждой части новый цвет глаз? — Ами вдруг приподнялась, ткнув пальцем в экран, где мелькнула очередная героиня. — Вот сейчас у Элис, по идее, должны быть золотистые, а они карие. Обычные, человеческие карие. А в прошлой части были зелёные! Это что, магия контактных линз, которую они так и не освоили? — Скорее, создатели решили, что бюджет на спецэффекты, выделенный на искры для Эдварда, был настолько астрономическим, что на линзы для остальных банально не хватило, — хмыкнул Стайлз, поправляя очки. — Знаешь, я тут подумал, сидя и наслаждаясь этим кинематографическим шедевром: если бы наши местные волки точно так же сверкали на солнце миллионом мелких бриллиантовых брызг как вампиры в этом чертовом фильме, Дерек бы уже давно ослепил бы полгорода. Представляешь заголовок в газете: «Местный житель признан виновным в нанесении светового урона гражданам. Пострадавшие требуют компенсацию за сожжённую сетчатку». — О, представляю идеальный диалог, — Ами оживилась, садясь ровнее и изображая официальный, слегка испуганный тон. — «Извините, мистер Хейл, не могли бы вы чуть отойти в тень, пожалуйста? А то у меня фоторецепторы отказывают, а навигация в пространстве нарушается. И вообще, у меня на этот вечер были другие планы, не включающие слепоту». — А он бы просто зарычал в ответ и ушёл бы в подвал, хлопнув дверью так, что штукатурка посыпалась, — закончил Стайлз, уже откровенно давясь смехом. Они переглянулись — и одновременно, не сговариваясь, рассмеялись тем особенным, заливистым смехом, который рождается только из полного взаимопонимания. Фильмы про вампиров и оборотней, которые они раньше, каждый по отдельности, дружно и яростно презирали за наивность и неправдоподобие, вдруг стали для них чем-то гораздо большим, чем просто кино. Это превратилось в своеобразный ритуал, в их личную традицию — возможностью посмеяться над тем, что в их собственной, реальной жизни было совсем, категорически не смешным. Способом переработать страхи через юмор. Но где-то к середине фильма, когда сюжет неожиданно свернул куда-то в сторону от предсказуемой любовной линии, их смех начал стихать, сменяясь нарастающим удивлением. — Погоди-погоди, — Амелия резко приподнялась, всматриваясь в экран так, будто там происходило нечто невероятное. — Это что, реально интересный поворот? Они что, реально сейчас будут драться? — Да ну, не может быть, — Стайлз тоже подался вперёд, едва не скинув ноутбук с её колен. — У них же там любовь-морковь и «я умру без тебя». Откуда экшн? — он не договорил, потому что на экране произошло то, от чего у них обоих челюсти синхронно отвисли. — Фу, боже, — выдохнул Стайлз, когда мелькнула особенно жестокая сцена. — Ему реально оторвали голову. Я не верю своим глазам. — АХРИНЕТЬ! — воскликнула Амелия через пару минут, на самой развязке, когда стало кристально ясно, что весь эпичный, кровавый, напряжённый бой был всего лишь видением Элис. — Ты это видел?! Это что, действительно было просто видение?! Весь этот экшн, вся эта драка, всё это напряжение — и всё насмарку? Они что, издеваются? — Боже мой, — Стайлз откинулся на подушки, поражённо глядя в потолок. — У них, кажется, наконец-то появился нормальный сценарист. Или они наняли кого-то, кто удосужился прочитать книги дальше первой главы. — Я в полном, абсолютном шоке, — выдохнула Ами, когда на экране поползли титры, а в комнате снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь тиканьем старых часов где-то в коридоре. — Эта часть была… ну, знаешь, почти хороша. Если забыть, что это «Сумерки». — Согласен на все сто. Видимо, бюджет позволил нанять не только актёров на главные роли с фотогеничными лицами, но и людей, которые хотя бы умеют писать диалоги, не впадая в кому от слащавости, — усмехнулся Стайлз, осторожно откладывая ноутбук на тумбочку и поворачиваясь к ней. — Но конец всё равно остался предсказуемым, как восход солнца. Они вместе, мир вокруг них спасён, всё вокруг в розовых пони и единорогах. И знаешь, что мне пришло в голову, пока я смотрел на эту пастораль? — Что? — Амелия лениво потянулась, чувствуя, как приятно ноет спина после долгого сидения в одной позе. — Я подумал: если бы в нашем городе всё заканчивалось так же пасторально, с хэппи-эндом и обнимашками на закате, мы бы уже давно сидели тут, пили какао с маршмеллоу и тупо обсуждали, какой дурацкий фильм посмотреть завтра, чтобы поржать. А вместо этого мы рискуем собственными задницами и жизнями всех, кого любим, потому что какому-то придурку приходит в голову гениальная идея начать «войну» или превратить ни в чём не повинного одноклассника в гигантскую ящерицу, которая хочет убить буквально всех. И это я ещё молчу о том, что моя девушка, — он чуть сжал её ладонь, — вместо того чтобы просто радоваться жизни, читать книжки и ходить по магазинам, вынуждена отрабатывать долбаные дыхательные техники, потому что любой внезапный громкий звук до сих пор вызывает у неё приступ паники. И, кстати, о звуках — ты слышала, как скрипит моя дверь? Вот сейчас, в этой тишине, прям слышно? Я уже сто раз за лето собирался смазать эти чёртовы петли, но каждый раз забываю, потому что… — Стайлз, — Амелия не выдержала этого потока — тёплого, бесконечного, родного. Она прижала палец к его губам, останавливая словесную лавину. Её глаза смеялись, но в них была и нежность, и лёгкое предупреждение. — Ты сейчас договоришься до того, что я тебя поцелую, просто чтобы ты, наконец, заткнулся. — Ну, если это единственный доступный и, надо сказать, крайне приятный способ меня заткнуть… — он улыбнулся той самой своей улыбкой — кривоватой, тёплой, с искорками в карих глазах, от которой у неё каждый раз где-то под ложечкой всё сжималось. Она не выдержала этой его улыбки, этого света. Наклонилась и поцеловала его — не коротко, а так, чтобы действительно заставить замолчать, чтобы передать всё то, что не вмещалось в слова. Он тихо, довольно хмыкнул ей прямо в губы, и его руки, повинуясь давно заученному рефлексу, сами нашли её талию, притягивая ближе, стирая последние миллиметры воздуха между ними. Она легко, почти невесомо, переместилась и оказалась у него на коленях. Его пальцы скользнули по её спине, по тонкой ткани майки, задерживаясь на поясе, очерчивая линию позвоночника, а затем медленно, почти невесомо, но настойчиво двинулись ниже, поглаживая, изучая. По её коже тут же пробежали тысячи мурашек, дыхание сбилось, перестало подчиняться, и она уже почти потерялась в этом моменте, в его запахе, в тепле его рук, в мягкости губ, когда... Телефон на тумбочке взорвался пронзительной, настырной трелью, разрубающей тёплую тишину комнаты на куски. — Боже, — выдохнула Ами, утыкаясь разгорячённым лбом ему в плечо и пряча лицо, будто это могло спасти от реальности. — Я клянусь тебе всем святым, если это мой брат, я заблокирую его к чёртовой матери. Навсегда. Или выброшу телефон в ближайшем лесу. Пусть дозванивается белкам и объясняет им свои срочные вопросы. Стайлз усмехнулся, продолжая лениво поглаживать её по спине, чертить пальцами узоры на тонкой ткани майки. Его голос был низким и чуть хрипловатым: — Ну, вообще-то, ты-то как никто другой точно знаешь, какими философскими, глубокими мыслями иногда обладают эти пушистые зверьки. Ваш с ними незабываемый опыт общения с фауной до сих пор будоражит воображение. — Молчи уже, — буркнула она в его футболку, но в голосе явственно слышалась улыбка, которая предательски расползалась по губам. Она всё же заставила себя оторваться от его тепла, глянула на экран — и тут же поморщилась так, будто надкусила лимон. Стайлз же театрально, с трагическим надрывом вздохнул, но в глазах плясали чёртики. Он принял вызов и нажал на громкую связь. — Слушаю и повинуюсь, о великий разрушитель веселья, — начал он своим самым елейным тоном. — Через пятнадцать минут заеду к тебе, — перебил его голос Скотта из динамика — деловитый, без предисловий, тот самый «командирский» голос, который он включал в крайних случаях. — Будьте готовы. Оба. — Оба? — переспросил Стайлз, удивлённо вскинув брови и глядя на Ами. — А я-то зачем в этом участвую? Я вообще-то сегодня в таксисты не записывался, у меня творческий вечер. — Мы едем в тату-салон. В комнате повисла абсолютная, звенящая тишина, нарушаемая только монотонным гудением старого, видавшего виды холодильника где-то внизу, на кухне шерифа. Амелия замерла, переваривая услышанное, глядя на растерянное, вытянувшееся лицо своего парня. Информация доходила с трудом, продираясь сквозь остатки тумана нежности. — Скотт, ты серьёзно? — наконец выдавила она, резко выхватывая телефон из руки Стайлза. — Я прекрасно помню, что у тебя была эта идея, но всё же… обычно такие вещи планируют заранее, а не посреди ночи! — Во первых, еще только восемь часов вечера. А во вторых, — он на секунду замолчал, было слышно, как включил поворотник на маминой машине, — У вас уже двенадцать минут, чтобы разлепиться друг от друга, — перебил Скотт тоном, не терпящим возражений. В его голосе, однако, проскальзывали едва уловимые нотки веселья. — И не задавай лишних вопросов, Амс. Короткие гудки возвестили о том, что дискуссия окончена, даже не начавшись. Ами уронила телефон на кровать и снова с размаху уткнулась лицом в плечо Стайлза, пряча раздражённую, но уже улыбающуюся физиономию. — Ещё целых двенадцать минут, — прошептал он ей куда-то в макушку, целуя в висок. Его рука снова скользнула по её спине. — Целых двенадцать минут свободы. Но, учитывая скорость передвижения твоего брата за рулём и его привычку игнорировать скоростные ограничения, мы можем рассчитывать от силы на десять. Максимум — на девять с половиной. Она тихо рассмеялась, подняла голову и, не говоря ни слова, снова потянулась к нему, чтобы использовать эти девять с половиной минут по максимуму. --- На улице уже опустилась густая, тёплая, почти осязаемая ночь, когда старенький джип Стайлза подкатил к тату-салону в центре соседнего города. Район был не самый пафосный, но и не страшный — такие места всегда прячутся в переулках, подальше от бдительных глаз городской администрации. Неоновые вывески сияли всеми цветами радуги, расплываясь цветными пятнами в зеркалах заднего вида и отражаясь в мелких лужицах, оставшихся после недавнего, быстро прошедшего дождя. Воздух внутри салона оказался густым, чуть сладковатым и стерильным одновременно — пахло чем-то средним между ванильным печеньем и медицинским спиртом, который используют для обработки инструментов. Красные стены помещения были сплошь, без единого свободного сантиметра, увешаны эскизами — от крошечных, едва различимых символов до огромных «рукавов», занимавших всю руку и переходящих на грудь. Всё это великолепие давило и завораживало одновременно. За высокой стойкой, попивая чай из огромной, размером с небольшую супницу, кружки, восседал татуировщик — крупный мужчина с длинной, тёмной, ухоженной бородой и неожиданно добрыми, живыми, чуть насмешливыми глазами, которые, казалось, видели всё насквозь. Он приветливо кивнул вошедшим, не проронив ни слова, и махнул тяжёлой рукой в сторону низкого стеклянного столика, заваленного потрёпанными альбомами и журналами. Скотт уверенно, по-хозяйски устроился в кожаном кресле у стены, а Стайлз с Ами, как послушные дети, плюхнулись на видавший виды диван и принялись перелистывать страницы. Рисунки мелькали перед глазами бесконечным калейдоскопом: драконы всех мастей и калибров, цветы с затейливыми лепестками, витиеватые надписи на мёртвых языках, абстрактные узоры, геометрические фигуры, портреты знаменитостей и совершенно непонятные глазу загогулины. — Эй, Скотт, — вдруг оживился Стайлз, ткнув пальцем в эскиз какого-то чудовищного, абсолютно инфернального существа с горящими желтыми глазами, длинными когтями и оскаленной пастью. Рисунок пугающе напоминал канниму — тех тварей, что снились Амелии в самых страшных кошмарах. — А может, вот такое тебе? Очень, знаешь ли, символично. Скотт, рассматривавший что-то своё в телефоне, тяжело, с утробным стоном вздохнул и закатил глаза к потолку, будто призывая всех богов в свидетели своих мучений. — Слишком рано для таких предложений? — невинно поинтересовалась Ами, продолжая лениво листать глянцевые страницы, но краем глаза кося на брата. — Слушай, я вообще-то думала, что первая татуировка должна что-то значить. — Да, знаешь ли, они постоянные, — вставил Стайлз, потирая шею и с подозрением косясь на стерильные упаковки с иглами, разложенные на столике мастера. — Это тебе не временная наклейка из жвачки. Это навсегда. До гроба. До кремации. До того момента, когда археологи будущего будут гадать, что за странный символ носил древний человек. — Я не передумаю, — твёрдо ответил Скотт, и в его голосе звучала та самая упрямая нота, которую Амелия знала с детства. Когда Скотт так говорил, спорить было бесполезно — легче сразу сдаться. — Окей, допустим, — Ами отложила журнал и подняла на брата прямой, испытывающий взгляд. — Но почему именно две полоски? — Мне просто так нравится, — пожал плечами Скотт, и в этом жесте было что-то почти вызывающее. — Вернёмся к значению, — Ами нахмурилась, явно не удовлетворённая ответом. — Первая татуировка — это важно. Потом пожалеешь, а выводить больно и дорого. — Набить тату уже само по себе имеет значение, — начал было Скотт, вступая в дискуссию с видом человека, который только что прочитал «Википедию» по теме, но его учёную речь перебил низкий, густой голос мастера. — Он прав, — татуировщик отставил свою огромную кружку с чаем, поднялся из-за стойки и подошёл ближе, возвышаясь над ними, как добродушный великан. — Тату существуют тысячи лет. Само слово, если копнуть, означает «оставить метку». Во многих культурах это было частью ритуала перехода. Инициация. — Видишь, он меня понимает, — ухмыльнулся Скотт, бросая на сестру торжествующий взгляд. — Так, готов? — татуировщик деловито надел перчатки, ловко, почти по-хирургически, доставая оборудование и раскладывая его на стерильной салфетке. Гул машины заполнил комнату низким, вибрирующим звуком. Скотт, сидевший в кресле, заметно подобрался, мышцы его плеч напряглись. — Проблем с иглами нет? Аллергии, боязни крови, прочего? — Нет, — выдохнул Скотт, сжимая подлокотники кресла. — А у меня… — Стайлз, привлечённый процессом с нездоровым любопытством ребёнка, подошедшего слишком близко к клетке с тигром, шагнул чуть ближе, с интересом наблюдая за тем, как мастер методично обрабатывает предплечье Скотта антисептиком. — У меня есть некоторые проблемы с брезгливостью, но я, в целом, держусь, если что… Он не договорил. Как только тонкая, звенящая игла впервые коснулась кожи Скотта, и тот судорожно, сквозь зубы, выдохнул, сжимаясь всем телом, Стайлз издал странный горловой звук. Его лицо, только что сосредоточенное и любопытное, приобрело цвет свежего мела. Он пошатнулся, сделал один неуверенный шаг назад, второй — и с глухим стуком, похожим на падение мешка с картошкой, рухнул на пол, прямо у дивана. — Блять, — выдохнула Ами с абсолютно невозмутимым лицом, даже не шелохнувшись. Только бровь её слегка приподнялась. — Я не буду его поднимать. Даже не смотрите на меня. — Он вообще-то твой парень, — улыбнулся Скотт, морщась от боли, но с явным, почти садистским удовольствием наблюдая за распростёртым на полу телом лучшего друга. В его глазах плясали чертики. — И что с того? — парировала она, скрещивая руки на груди. — Мой парень сейчас прекрасно полежит на прохладном полу, приведёт свои ватные мозги в порядок и, возможно, даже очухается самостоятельно. А там я, так уж и быть, проявлю благородство и подам ему стакан водички. Или обмахаю журналом. Но не раньше, чем он пролежит положенный срок. Она нахмурилась, глядя, как игла методично, с мерным жужжанием входит в кожу брата, оставляя за собой ровный, чёткий след. Красные точки проступали на предплечье, складываясь в линии. Амелия поёжилась. — Я пойду, проветрюсь, — решительно заявила она, поднимаясь с дивана. — А то ещё грохнусь в обморок за компанию, и будете вывозить нас обоих. Заодно папе позвоню, предупрежу, что мы тут в криминальном районе занимаемся членовредительством. — Далеко не уходи, — прошипел Скотт сквозь зубы, морщась, когда игла прошлась по особо чувствительному участку. — И телефон держи наготове. Если этот обморок начнёт приходить в себя раньше времени и начнёт задавать идиотские вопросы, я тебя вызову. На улице было прохладно и свежо после недавнего дождя. Ночной ветер трепал волосы, забирался под лёгкую куртку, принося с собой сложный коктейль запахов: мокрый асфальт, бензин от проезжающих машин и сладковатый аромат цветущего жасмина из чьего-то палисадника. Ами прислонилась спиной к шершавой, нагретой за день кирпичной стене салона, вдохнула поглубже, прогоняя из головы дурноту, достала телефон и набрала знакомый номер. Один гудок. Два. Три. — Амелия? — голос отца, как всегда, звучал устало, с той особенной, въевшейся за годы работы усталостью, но в нём неизменно пробивалось тепло, от которого у неё внутри всё размягчалось. — Ты чего так поздно? Случилось что? — Привет, пап. Нет, всё нормально, — она переступила с ноги на ногу, глядя на отражение неоновой вывески в луже. — Мы тут… со Скоттом в тату-салоне. Он решил, что ему жизненно необходимо набить себе татуировку. — Скотт? — Рафаэль усмехнулся в трубке, и Амелия явственно представила, как он качает головой, сидя в своём любимом кресле с чашкой остывшего кофе. — Никогда бы не подумал, что он из тех, кому такое нужно. В детстве он даже пластыри боялся отклеивать. И что же он набивает? — Две полоски, — Ами пожала плечами, хотя отец этого не видел. — Обычные, прямые, параллельные линии на предплечье. Говорит, просто так нравится. В трубке повисла короткая пауза. — Хм. — Он хмыкнул задумчиво. — Ну, ему виднее. В конце концов, это его тело, его выбор. А ты как? Не собираешься последовать его примеру? — Я? — Ами фыркнула в трубку, закатывая глаза к тёмному небу. — Пока даже близко нет. У меня от этих игл мурашки по коже, и не в хорошем смысле. Хотя… — она замялась, вспоминая мелькавшие в журналах эскизы, — знаешь, тут столько красивых рисунков. Может, когда-нибудь и решусь. — Главное, чтобы не на спор и не с похмелья, — в голосе отца послышалась знакомая, тёплая улыбка, от которой у неё всегда отлегáло на душе. — А я тут, кстати, заканчиваю потихоньку свои дела. Через пару недель буду в Сан-Франциско. — Уже? — вырвалось у неё раньше, чем она успела подумать, и в этом коротком слове смешались удивление, радость и какая-то смутная тревога. — Уже, — подтвердил он. В его голосе послышалась усталая, но довольная нотка. — Соскучился, если честно. И по тебе, и по нормальной еде, которая не будет своей остротой сживать тебе внутренние органы, и по кровати, которая не скрипит при каждом движении, будто я на минном поле сплю. — Пап, я… Она замолчала, прикусив губу. Слова застряли где-то в горле, не желая складываться в предложения. Как сказать отцу, этому сильному, уставшему человеку, который столько лет был для неё опорой, что она не хочет возвращаться? Что её место теперь здесь, в этом странном, тихом городе, который на поверку оказался полон тайн и опасностей страшнее любых криминальных разборок в Сан-Франциско? Рафаэль, словно почувствовав её внутреннюю борьбу сквозь тысячи миль телефонного провода, заговорил первым: — Амелия, ты там чего замолчала? Что-то случилось? Говори как есть. — Нет, — быстро ответила она, но голос предательски дрогнул. — Всё хорошо. Правда. Просто… пап, я не знаю, как сказать. Я тут… ну, в Бейкон-Хиллс. И мне здесь… — она запнулась, подбирая единственно верное слово, — хорошо. Понимаешь? По-настоящему хорошо. У меня мама, которая наконец-то перестала видеть во мне ребёнка. Скотт, который снова стал тем братом, что был до всего этого кошмара. Друзья — Лидия, Эллисон, остальные. И… — она глубоко вздохнула, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, но решилась, — и Стайлз. Мы с ним встречаемся. На том конце провода повисла абсолютная, тягучая тишина. Ами зажмурилась так сильно, что в глазах заплясали оранжевые круги, готовясь к расспросам, к отцовской аналитике, к логичным и неизбежным вопросам «а ты уверена, что он тебе подходит?», «а не рано ли?». — С тем самым Стайлзом? — наконец переспросил Рафаэль, и в его голосе прорезалось то самое, знакомое Амелии выражение, которое появлялось, когда он сталкивался с чем-то неожиданным. — Который лучший друг Скотта и, насколько я помню, тот ещё засранец с языком без костей? Который меня, кажется, терпеть не может? — Ну пап, — она закатила глаза, но на губах уже расползалась улыбка, — не преувеличивай. — Хм. — Ещё одна пауза, но теперь уже более задумчивая, менее напряжённая. — Ну, парень он, судя по всему, упёртый. Это я ещё по прошлой встрече запомнил. Спорил со мной, как с равным, ни капли не стесняясь. И потом, он проехал на другой конец штата, чтобы тебя проведать. Сделал это просто так? Ни с того ни с сего? Раз за тысячу миль попёрся, когда узнал, что ты там. Это, знаешь ли, поступок. Заслуживает уважения, хоть и бесит меня до сих пор. Плюс ему в карму. Но он всё ещё тот ещё гадёныш, и я надеюсь, что он хоть немного изменился за два года, что я его не видел. — Два года? — переспросила Ами, наморщив лоб, пытаясь сопоставить даты. — Да, помнишь, я после той долгой командировки в Аризону проезжал через Бейкон-Хиллс, чтобы навестить Скотта и Мелиссу? Ты тогда у Саммерсов две недели жила, пока я решал вопросы по работе. Мы со Скоттом тогда зашли в забегаловку на главной улице, и там этот Стайлз подсел к нам. И своим сарказмом, своими подколками меня просто, — он хмыкнул, — убил наповал. Я тогда подумал: «Господи, зачем моему сыну такой друг? Он же своим цинизмом отравит». — Что ж, пап, — Ами усмехнулась в трубку, чувствуя, как напряжение плавно отпускает плечи, — тогда он не сильно изменился за два года. Он всё такой же. Сарказм — его второе имя. — Что ж, — Рафаэль ответил с той же интонацией, с какой она сама только что говорила, и Ами вдруг остро осознала, от кого у неё эта манера, — тогда я, кажется, понимаю, что вы вполне подходите друг другу. Два сапога — пара. Оба с языками без костей и с вечным желанием поспорить. — Пап, ты не сердишься? — выдохнула она, всё ещё не веря до конца. — За что? — искренне удивился он, и в этом удивлении не было ни капли фальши. — За то, что у моей дочери появился парень, который, насколько я могу судить по его поступку, не такой уж и плохой парень? За то, что она счастлива и голос у неё сейчас звучит иначе, чем полгода назад? Амелия, я за тебя рад. Правда. Как минимум, он не такой, как тот придурок Лиам, от которого у меня чесались кулаки. Этот хотя бы имеет стержень. — Да, он другой, — тихо ответила она, чувствуя, как дурацкий комок в горле наконец-то отпускает, позволяя дышать полной грудью. — И… Спасибо, пап. — Но этот разговор не только об этом, верно? — мягко, но с той особенной, отцовской проницательностью, сказал Рафаэль. — Ты не хочешь возвращаться в Сан-Франциско. Не сейчас. Может быть, вообще не хочешь. Ами молчала, прикусив губу до боли, глядя на то, как ветер гоняет по асфальту обрывок старой газеты. Слова отца попали прямо в цель, как всегда. — Амелия, — продолжил он, и в его голосе не было ни упрёка, ни давления, только усталое, взрослое понимание, — я правда понимаю. Ты там нашла свой дом. Своих людей. И я не буду тебя вырывать оттуда силой, как морковку из грядки. Это нечестно и глупо. Мы найдём решение, которое устроит всех. Может, ты будешь приезжать ко мне на каникулы, может, я буду к вам наведываться, когда выберусь с работы. Мир не сошёлся клином на одной квартире в Сан-Франциско. — Но ты будешь один, — прошептала она, и в этом шёпоте была вся её вина, вся любовь и вся благодарность. — В пустой квартире. Без меня. — Я взрослый человек, солнышко, — твёрдо ответил он. — Я как-нибудь справлюсь, не в первый раз. У меня работа, у меня друзья, у меня, в конце концов, есть хобби, до которых вечно руки не доходили. И потом, — в его голосе мелькнула знакомая, чуть насмешливая нотка, — работа у меня такая, что я всё равно большую часть времени в разъездах, чем дома. Так что не переживай раньше времени, не накручивай себя. Доживём до конца моей командировки, встретимся, поговорим нормально, за чашкой кофе. Всё обсудим. Хорошо? — Хорошо, — ответила она, и это слово вышло удивительно лёгким, почти невесомым. Тяжесть, что давила на грудь последние недели, наконец-то начала растворяться. — И передай своему братцу, этому новоявленному любителю татуировок, — Рафаэль хмыкнул, — что татуировка — это навсегда. Пусть не говорит потом, что я не предупреждал. — Обязательно передам, — улыбнулась Ами, чувствуя, как улыбка расползается по лицу, согревая изнутри. — Люблю тебя, пап. Очень. — И я тебя, дочка. Спокойной ночи. Не засиживайтесь там до утра. — Спокойной, пап. Она сбросила звонок и ещё долго стояла, прислонившись спиной к шершавой, чуть влажной кирпичной стене, глядя на тёмное, бескрайнее небо, где кое-где уже зажигались робкие, мерцающие звёзды. Где-то вдалеке залаяла собака, проехала машина, осветив фарами мокрый асфальт, и снова всё стихло. Мысли кружились в голове медленным, успокаивающим хороводом, как осенние листья в безветренную погоду. Бейкон-Хиллс. Странный, парадоксальный город. Тихий, сонный, провинциальный — и одновременно пульсирующий скрытой, опасной жизнью, о которой большинство его обитателей даже не догадывается. Здесь она чуть не сошла с ума от страха, здесь же, в этом же городе, нашла тех, кто стал ей ближе, чем кровные родственники. Мама, которая наконец-то перестала видеть в ней вечного ребёнка, которого когда-то отпустила с отцом в другой мир. Стала узнавать настоящую Амелию, что не узнать по телефонным звонкам - стойкую, аналитическую, саркастичную. Скотт, который после долгих месяцев отчуждения наконец-то вернулся в свою прежнюю версию — заботливого, немного неуклюжего, но бесконечно преданного брата. Лидия и Эллисон — подруги, с которыми можно говорить о чём угодно, от макияжа до экзистенциальных кризисов, и молчать часами, когда говорить не хочется, и это молчание не будет тяготить. А ещё Стайлз. Его тёплые, чуть шершавые ладони, его низкий голос, который может быть и насмешливым, и бесконечно нежным, его дурацкие, гениальные теории заговора, в которых он сам путается к концу монолога, и этот взгляд — внимательный, изучающий, понимающий, от которого у неё до сих пор, спустя столько времени, подкашиваются колени и пересыхает в горле. Оставить его? Невозможно. Это всё равно что отрезать часть себя. Забрать с собой? Тоже невозможно — у него здесь отец, Скотт, вся жизнь. Но отец… Он останется совсем один в той пустой, слишком большой квартире, где каждый угол, каждая книга, каждая чашка напоминает о ней. Он будет уходить с головой в работу с утра до ночи, потому что больше нечем будет занять вечера. Он будет разговаривать по телефону с ней и притворяться, что всё в порядке, что он справляется. И эта мысль жгла сильнее любого страха, любой панической атаки, потому что это была правда. Ами глубоко вздохнула, прогоняя подступающие слёзы, и посмотрела на звёзды. Папа прав — не нужно решать всё прямо сейчас, сию секунду, стоя у стены тату-салона посреди ночи. Время ещё есть. Они найдут решение. Вместе. Стало совсем прохладно. Ночной ветер пробрал до костей, заставляя поёжиться. Ами оттолкнулась от стены, сунула руки в карманы куртки и решительно направилась обратно в салон, где её ждали брат с наполовину готовой татуировкой и парень, который, скорее всего, уже пришёл в себя и теперь сидел с таким видом, будто ничего и не было. Амелия подошла к низкому стеклянному столику, заваленному потрёпанными журналами и альбомами с эскизами, и снова опустилась на продавленный диван. В салоне было тихо, только мерно гудела машинка да Скотт изредка шипел сквозь зубы. Стайлз по-прежнему лежал на полу у стены, но уже подавал признаки жизни — по крайней мере, открыл глаза и уставился в потолок с выражением глубочайшей обиды на весь мир. Девушка машинально перелистывала глянцевые страницы, но мысли её были далеко — где-то там, на тёмной улице, где она только что разговаривала с отцом. «Мы найдём решение», — эхом отдавались в голове его слова. Она тряхнула головой, прогоняя нахлынувшую грусть, и сосредоточилась на рисунках. Взгляд упал на изящный эскиз — небольшая веточка лаванды, выполненная тонкими, почти невесомыми линиями. Каждое соцветие было прорисовано с удивительной нежностью, стебелёк изгибался грациозно и естественно. Ами замерла, разглядывая его. Почему-то именно лаванда отозвалась в душе — может, запахом маминых духов. Пальцы сами перелистнули страницу дальше. Маленький бантик — аккуратный, чуть небрежный, словно его нарисовал ребёнок, но с художественным чутьём. Тоже мило. Щелчок — фото в галерею. А вот на следующей странице её ждал сюрприз: смешной щенок с крошечными крылышками за спиной. Он сидел на задних лапах, высунув язык, и глядел на зрителя с таким выражением, будто только что совершил великое открытие и теперь ждёт похвалы. Ами не удержалась от улыбки. Щелчок — и этот чудак отправился в коллекцию «когда-нибудь, может быть». Она закрыла журнал и отложила его в сторону. Нет, сейчас точно не время. Слишком много всего навалилось — отношения с отцом, жизнь в этом городе, Стайлз, брат с его гиперопекой… Но где-то в глубине души уже зрело тихое, тёплое знание: однажды она придёт в такое место и выберет что-то своё. Что-то, что будет напоминать ей о важном. — Очухался? — раздался её голос, когда она присела на корточки рядом со Стайлзом. Он повернул голову и посмотрел на неё страдальческим взглядом побитой собаки. — Ага, — простонал он, пытаясь принять более вертикальное положение, но тут же скривился и прислонился затылком к стене. — Как думаешь, это лечится? — Брезгливость? — Ами с сомнением покачала головой. — Вряд ли. Это же не простуда, таблетками не вылечишь. Но я, так и быть, готова мириться с этим твоим недостатком. — Ты просто ангел, — выдохнул он, и в голосе прорезалась слабая, но искренняя благодарность. — Знаю, — она улыбнулась и протянула ему руку. — Давай, поднимайся. Из салона они вышли, когда старые настенные часы с боем показывали почти полночь. Скотт нёс забинтованную правую руку бережно, стараясь не делать резких движений и не задевать повязку. Стайлз, всё ещё бледноватый, но уже пришедший в норму, прижимал ко лбу холодную бутылку воды, которую Ами вручила ему с комментарием: «Держи, чтобы мозги не расплавились от увиденного. А то вдруг там процесс необратимый пойдёт». — Чёрт, оно жжётся, — Скотт поморщился, осторожно усаживаясь на переднее сиденье джипа. Он устроился поудобнее, стараясь не прижимать руку к чему попало. — Ну да, наверное, это потому что твою несчастную конечность прокололи миллионом раскалённых игл, — отозвался Стайлз, забираясь на водительское место и привычным движением потянувшись к ключу зажигания. Машина тронулась, мягко покачиваясь на неровностях парковки. Но Скотт не унимался. Он продолжал морщиться, крутить руку, пытаясь найти положение, в котором жжение утихало бы. — Нет, оно точно не должно ощущаться так сильно! — наконец выпалил он. — Я чувствую, как оно… пульсирует. И жжёт сильнее, чем должно. Мне нужно снять повязку, посмотреть. — Нет-нет-нет, — Стайлз резко замотал головой и демонстративно отвернулся к окну, хотя смотрело оно на тёмную трассу. — Скотт, нельзя, — эхом отозвалась Ами с заднего сиденья, но брат её уже не слушал. Одной рукой, неуклюже, он размотал бинт, стащил защитную плёнку и уставился на предплечье. — Какого… — выдохнул он. Ами подалась вперёд, едва не ткнувшись носом в спинку водительского кресла. Стайлз покосился в зеркало заднего вида и тоже замер. На том месте, где полчаса назад красовались две чёткие, параллельные полосы, была чистая, гладкая кожа — ни следа краски, ни покраснения, ни даже намёка на то, что туда только что вонзалась игла. Словно ничего и не было. — Она… исцелилась, — прошептал Скотт, всё ещё не веря своим глазам. Он провёл пальцем по чистому участку, надавил — ничего. Кожа как кожа. В машине повисла тяжёлая, многозначительная пауза. Слышно было только тихое урчание мотора да шорох шин по асфальту. Затем Стайлз, не говоря ни слова, резко протянул руку к магнитоле и врубил радио. Из динамиков грянул какой-то бодрый, безмозглый поп-хит с навязчивым припевом. — Слава богу, она мне не нравилась! — объявил он, выруливая с парковки на основную дорогу. Ами прыснула со смеху — нервно, облегчённо, не в силах сдержаться. Скотт метнул на друга убийственный взгляд, полный праведного гнева. — Извини, — тут же стушевался Стайлз, поймав этот взгляд. — Стилински, на дорогу смотри! — крикнула Ами, заметив, что его взгляд на секунду отвлёкся от трассы. — Слушаюсь, принцесса! — отчеканил он, возвращая руки на руль в идеально правильное положение. Ами закатила глаза, но в темноте салона этого никто не заметил. Это прозвище, родившееся еще когда-то давно в Сан-Франциско, теперь прочно приклеилось к ней и для Стайлза. Машина неспешно катилась по ночному шоссе, оставляя позади огни соседнего городка — сначала яркие, неоновые, а потом всё более редкие, растворяющиеся в чернильной темноте. В салоне, после неловкой тишины, вызванной исчезнувшей татуировкой, понемногу завязался разговор. — Не понимаю, — Скотт всё ещё рассматривал свою руку, поворачивая её так и эдак, будто надеялся увидеть остатки рисунка. — Я же специально выбрал что-то простое. Думал, может, это поможет… ну, зафиксировать, что я — это я. — Теперь ты чистый лист, — закончила Ами, подавшись вперёд и положив подбородок на спинку водительского кресла. — Может, это знак? — Знак чего? — Скотт обернулся к ней, и в его глазах, подсвеченных приборами, мелькнуло что-то похожее на надежду, смешанную с растерянностью. — Понятия не имею, — честно призналась она. — Но если твоя волчья сущность отторгает краску, значит, ей это зачем-то нужно. — Или просто организм быстрее заживляет, — вставил Стайлз, не отрывая взгляда от дороги, но в его голосе слышалась привычная попытка всё рационализировать. — Мы же знаем, что у них регенерация ускоренная. Может, краска просто не успевает закрепиться, выталкивается. — Ты серьёзно? — фыркнула Ами. — Обычные царапины и порезы — да, заживают быстрее человеческих. Но тут профессиональная татуировка, сделанная машинкой, с пигментом, который вводят глубоко в дерму. И она исчезла за несколько минут, на глазах. Это не регенерация, это… — она запнулась, подбирая слово. — Это магия какая-то. Или физика, которую мы ещё не понимаем. — Или просто у него кожа такая, — буркнул Стайлз, но в зеркале заднего вида Ами заметила, как он нахмурился, обдумывая её слова. — Спорить можете вечно, — Скотт вздохнул и откинулся на сиденье, осторожно поглаживая чистый участок кожи, где полчаса назад красовались две полоски. — Факт остаётся фактом: тату у меня нет. И денег, кстати, тоже. — Бедный Скотт, — протянула Ами с преувеличенным сочувствием. — Двести долларов на ветер. — Триста. — Ой. — Она присвистнула. — Ну, теперь у тебя есть уникальный опыт: ты первый человек (или оборотень), который заплатил за временную татуировку, как за постоянную. Стайлз фыркнул, но тут же попытался сделать серьёзное лицо, поймав взгляд Скотта. Ами тихо засмеялась, и вскоре все трое уже хохотали — нервно, облегчённо, сбрасывая напряжение. Они ехали в машине, всё ещё перебрасываясь шутками и колкостями по поводу злополучной татуировки, но спор уже выдохся, превратившись в лёгкое, привычное ворчание. За окнами джипа проплывали огни соседнего большого города — сначала яркие, рекламные, выхватывающие из темноты бензоколонки и круглосуточные закусочные, потом всё более редкие, уютные — жёлтые квадраты окон в спящих домах, одинокие фонари на перекрёстках. Ночное шоссе дышало прохладой, и где-то на заднем плане, за гул мотора, мешалась тихая музыки из динамиков. Минуты текли, складываясь в почти час дороги. Сорок минут спустя знакомые очертания начали проступать из темноты — Бейкон-Хиллс встречал их сонным спокойствием, тёмными силуэтами сосен и редкими огнями на главной улице. Именно в этот момент, когда город уже принял их обратно в свою тихую колыбель, разговор незаметно свернул на тему, которая до сих пор оставалась для Амелии закрытой главой. Речь зашла об Эллисон. О странных, запутанных отношениях Скотта и его бывшей девушки, которые, как оказалось, вовсе не закончились с той самой «паузой», о которой все знали. Амелия помнила, как брат смущённо, краснея и подбирая слова, рассказывал ей во время каникул об этой самой близости «определённого характера» — той, что не укладывалась в простые формулировки «вместе» или «порознь». Тогда она не придала этому особого значения, списав на подростковую неразбериху. Слишком занята была попытками удержать себя на плаву. Но сейчас, слушая обрывки фраз, она начала складывать пазл. Они отрицали свои отношения перед всеми — перед ней, перед друзьями, возможно, даже перед собой. Но встречались. Тайно. Начиная с ее приезда в Бейкон-Хиллс. Между ними была та самая близость — не только эмоциональная, но и физическая, о которой Скотт, краснея, обмолвился полунамёками. И единственным, кто знал правду, был Стайлз. Молчаливый хранитель чужого секрета, который носил его в себе всё это время, не имея права рассказать даже ей, своей девушке. — Поверить не могу, что ты даже не намекнул мне, Стилински! — в её голосе зазвенели металлические нотки, хотя глаза уже начинали смеяться. — Я твоя девушка! — Тогда ты ей не была, — логично вставил Стайлз, чуть приподнимая брови, пытаясь оправдаться. Он покосился на неё в зеркало заднего вида, оценивая степень гнева. — Это было ещё до Сан-Франциско. Мы тогда только начинали… ну, общаться. Я не имел права тебе рассказывать. — И что с того? — Ами сложила руки на груди, но в уголках губ уже предательски дрожала улыбка. — Я его сестра, и её подруга! Я имела право знать, что у них там происходит! — Так злись на них, а не на меня! — Стайлз отчаянно защищался, но в голосе проскальзывали смешливые нотки. — Я всего лишь хранитель секретов, а не источник проблем! — Я злюсь, — Ами закатила глаза и, демонстративно сложив руки на груди, откинулась на сиденье, — но это не мешает мне злиться и на тебя за компанию. Ты мог бы намекнуть! — И что бы я сказал? «Знаешь, Ами, твой брат и твоя лучшая подруга тайно встречаются, но ты никому не говори»? Это был бы тот ещё намёк. — Так, сейчас вообще не об этом, — перебил их небольшую перепалку Скотт, когда они остановились на красном сигнале светофора. — Проблема в другом. Мы с Эллисон расстались. Окончательно. Никаких звонков, личных сообщений всё лето. Максимум — в общем чате лайки под фотками. Она точно вернулась из Франции? Я даже не знаю, в городе она или нет. — Да, вернулась, — Ами пожала плечами, хотя брат этого и не видел, и в её голосе проскользнули нотки лёгкой усталости от необходимости держать в голове столько информации сразу. — Я завтра с ней встречаюсь. Вообще-то, если быть точной, это должна была быть сегодняшняя встреча, ещё днём, мы договаривались посидеть в кофейне, поболтать, — она сделала многозначительную паузу и выразительно посмотрела на затылок Стайлза, который притворялся, что целиком поглощён дорогой, — пока кое-кто, чьё имя я не буду называть, чтобы не смущать, не увёз меня из любимой кофейни в неизвестном направлении под предлогом «срочно посмотреть последнюю часть „Сумерек“, иначе жизнь потеряет смысл». Это еще хорошо, что Эллисон сама успела отменить встречу, устала после аэропорта. — В неизвестном направлении? — Стайлз возмущённо дёрнул плечом, бросая быстрый взгляд в зеркало заднего вида. — Я вёз тебя к себе домой. Это, между прочим, самое известное, предсказуемое и даже банальное направление в мире. — Ой, замолчи, — беззлобно отмахнулась она, но в голосе уже прорезалась улыбка. — А что такого? Мы просто смотрели кино, — он покосился на неё в зеркало, и в этом взгляде читалось то самое, особенное выражение — смесь невинности и хитринки, которое она уже научилась распознавать. — Мы просто сидели на кровати. Смотрели фильм. И немного… обсуждали сюжетные повороты. И моральные дилеммы персонажей. Это называется интеллектуальный досуг. — Обсуждали сюжетные повороты, — эхом отозвался Скотт, и в его голосе явственно прозвучали те самые нотки, которые Амелия называла про себя «режим старшего брата активирован». Он чуть нахмурился, переводя взгляд с одного на другую, и в этом взгляде читалась сложная гамма чувств: «я вас обоих очень люблю, честно, но, блин, она моя сестра, и я должен хотя бы для вида повозмущаться». — Да. Очень интенсивно обсуждали, — подтвердил Стайлз с абсолютно невозмутимым видом. — Спорили до хрипоты. Я даже вспотел. — Стилински, — предупреждающе начал Скотт, но в его голосе уже прорезались смешинки, — ты сейчас договоришься. — Молчу-молчу. — Стайлз усмехнулся уголком губ и снова посмотрел на Амелию через зеркало заднего вида. Она сидела, отвернувшись к окну, но по тому, как подрагивали её плечи, было ясно — она изо всех сил пытается не засмеяться в голос, и это ей удаётся с переменным успехом. — Вы двое невыносимы, — вынес вердикт Скотт, но в этом «приговоре» не было ни капли настоящего раздражения, только усталое, тёплое смирение. — Зато мы вместе, — парировал Стайлз, и в его голосе прозвучала такая простая, такая искренняя гордость, что даже Скотт на секунду смягчился. — А значит, невыносимы вдвойне. Это закон физики. Не я придумал. — Какой ещё физики? — Скотт приподнял бровь, хотя в темноте салона этого никто не видел. — Квантовой, — важно ответил Стайлз, выезжая на главную улицу. — Запутанность частиц. Мы теперь связаны на субатомном уровне. Что бы ни случилось с одной частицей, мгновенно отражается на другой. Даже на расстоянии. — Боже, — простонал Скотт, закатывая глаза к потолку машины, — и это говорит человек, который всего час назад грохнулся в обморок от вида обычной иголки. Великий физик, связанный на субатомном уровне, а сознание теряет от медицинской манипуляции. — Это была не иголка! — Стайлз возмущённо дёрнул головой, едва не пропустив поворот. — Это была профессиональная тату-машинка! Там скорость проколов — тысячи в минуту! Это тебе не укол в поликлинике делать! Любой бы на моём месте… — Стайлз, — перебила Ами, поворачиваясь к нему и глядя прямо в затылок, — на твоём месте обычно лежат в кресле и делают себе татуировку, а не под ним. Это важное различие. — Я уникальный, — с достоинством ответил он. — Я прокладываю новые пути. — Это точно, — фыркнула она, и в этом «точно» слышалось столько нежности, сколько обычно вкладывают в слова «ты мой дурачок». В машине на пару секунд повисла тёплая, уютная тишина, заполненная только шорохом шин и тихой музыкой из динамиков. Огни Бейкон-Хиллс проплывали за окнами, знакомые до каждой трещинки на асфальте. — О, теперь я могу сказать, что она в городе, — вдруг пробормотал Стайлз, глядя прямо перед собой, и в его голосе проскользнули странные нотки — смесь удивления и какой-то облегчённой констатации факта. — Кто? — не поняла Амелия, отвлекаясь от созерцания ночных улиц. — Эллисон. — Что? Откуда ты… — начала она, но не успела договорить, потому что Стайлз едва заметно кивнул в окно, за спину Скотта. Ами и Скотт одновременно, словно по команде, повернули головы. На светофоре, в соседнем ряду, метрах в трёх от их джипа, стояла знакомая серебристая «Хонда» Лидии. Яркий свет уличных фонарей заливал салон, делая его прозрачным, как витрина. И там, на пассажирском сиденье, откинувшись на спинку и глядя прямо перед собой, сидела Эллисон. Её профиль — точеный, с рассыпавшимися по плечам тёмными волосами — был отчётливо виден в этом искусственном свете. — О боже, — выдохнул Скотт. Голос его дрогнул и сел. Он буквально вжался в сиденье, пытаясь стать меньше, незаметнее, раствориться в темноте салона. Его рука инстинктивно дёрнулась, будто он хотел закрыть лицо, но замерла на полпути. — Стайлз, поезжай, поезжай, поезжай! — Я не могу, — растерянно отозвался Стайлз, глядя на светофор. — Красный! — Да какая разница! — Скотт почти кричал шёпотом, и в этом шёпоте смешались паника, страх и что-то ещё, очень похожее на отчаянное желание одновременно и сбежать, и остаться. — Трогай! — Боже, чего ты боишься? — Ами уже отстёгивала ремень безопасности, и металлическая застёжка щёлкнула в тишине салона довольно громко. Её голос звучал спокойно, даже чуть насмешливо, но в глазах горел живой, любопытный огонёк. — Вы весь год будете в одной школе, Скотт. Тебе что, всю осень под парту прятаться? — Но не сейчас! — взмолился Скотт, вжимаясь в сиденье так, будто хотел продавить его спиной и провалиться в багажник. — Сейчас я не готов! Я вообще не готов! — А ты куда? — обернулся Стайлз к Амелии, заметив, как она лихорадочно шарит рукой между сиденьями, нащупывая телефон. — Сколько ещё секунд красного? — вместо ответа спросила она, продолжая поиски. Её пальцы наконец сомкнулись на холодном корпусе, завалившегося куда-то под сиденье. Стайлз бросил взгляд на светофор, отсчитывая про себя. — Сорок. Где-то тридцать восемь теперь. — Отлично. — Амелия расплылась в той самой улыбке, которая обычно предвещала либо гениальную идею, либо полный хаос. Она подалась вперёд, быстро, но крепко поцеловала Стайлза — так, что тот на секунду забыл, где находится и как дышать, и, не дав ему опомниться, выскочила из машины. — Буду поздно, не скучайте! Дверь хлопнула, отрезая возмущённый возглас Стайлза: «Амелия, ты с ума сошла?!». Она уже не слышала. Или делала вид, что не слышит. Не оглядываясь, решительным, пружинистым шагом она направилась к серебристой «Хонде» Лидии, стоящей в соседнем ряду. Стекло на задней двери было тонированным, но она знала — там, внутри, её ждут. Или, по крайней мере, скоро будут ждать, потому что Амелия МакКолл не привыкла откладывать встречи на потом. Она рванула заднюю дверь и нырнула внутрь, плюхнувшись на сиденье с такой стремительностью, будто за ней гналась стая голодных волков. — А-а-а! — Раздался громкий, пронзительный визг Лидии, которая от неожиданности дёрнула руль и едва не врезалась головой в стекло. Визг резко сменился радостным, почти истерическим воплем Эллисон, которая, обернувшись, узнала в ночной незнакомке лучшую подругу. — О БОЖЕ МАККОЛЛ! — Лидия схватилась за сердце обеими руками, и было слышно, как оно колотится где-то в районе горла. — Ты ненормальная? Совсем с катушек слетела? Ты откуда взялась, чёрт возьми?! — Налево посмотрите, — усмехнулась Ами, уже обнимаясь с Эллисон через спинку сиденья, запутавшись в её длинных волосах. От подруги пахло дорожной пылью, самолётом и её привычным, родным цветочным парфюмом. Девушки дружно обернулись налево как раз в тот момент, когда на светофоре загорелся зелёный. Синий джип, стоявший в соседнем ряду, взревел двигателем так, будто собирался участвовать в гонках, и резво рванул с места, хотя скорость набрал совсем небольшую. Скорее, это было похоже на паническое бегство. — Эллисон, милая, ты просто обязана трепетать от осознания своей власти, — засмеялась МакКолл, сжимая руку подруги. — Мой брат только что испытал паническую атаку при виде тебя. Он готов был выпрыгнуть из машины на ходу, лишь бы не встречаться с тобой глазами. — Боже, — выдохнула Эллисон, и в этом коротком слове смешалось всё: и боль от разрыва, и грустная, щемящая нежность, и, кажется, тень надежды. — Так, Лидия, газ в пол и обгоняй этих придурков, — скомандовала Амелия, переключая внимание на водительское кресло. — А ты, — она повернулась к Эллисон, сияя улыбкой, — быстро рассказывай, как там Ницца! Боже, я мечтаю там побывать с тех пор, как увидела твои фотографии! Ты меня соблазнила во всех смыслах этого слова. — И это говорит девушка, которая только что вылезла из машины своего парня, — усмехнулась Эллисон, дёргая её за руку и прищуриваясь с видом заправского следователя. — Лучше ты нам рассказывай. Стайлз? Серьёзно? Боже, я, конечно, видела ваши взгляды ещё весной, но чтобы настолько всё закрутилось... — Ты ещё не видела их вместе, — рассмеялась Лидия, ловко вписываясь в поворот и лихо обгоняя старый джип, который плелся теперь еле-еле, будто водитель раздумывал, не свернуть ли в ближайшие кусты. Она весело бибикнула, проезжая мимо. — Я никогда, слышите, никогда не думала, что Стайлз Стилински может быть… таким. — Таким? — переспросила Ами, хотя уже догадывалась, что последует дальше. — Милым, — Лидия закатила глаза, но в зеркале заднего вида было видно, что она улыбается. — Он как лиана, честное слово. Обвивает её полностью, ни на шаг не отходит, следит взглядом, касается постоянно, будто проверяет, что она реальна. Я смотрю на них и не верю своим глазам. Это тот самый человек, который в прошлом году впадал в ступор при каждом удобном случае, заикался и не мог связать двух слов в присутствии симпатичной девушки? — Лид, все меняются, — мягко сказала Эллисон. — Я не жалуюсь, я констатирую факт, — парировала Лидия. — Если бы мне кто-то сказал год назад, что Стилински будет ТАК смотреть на девушку, вот так, по-настоящему, не отрываясь, я бы предложила проверить его голову на наличие посторонних предметов и срочно вызывать санитаров. — А теперь? — А теперь я предлагаю проверить её голову, — Лидия хитро глянула на Амелию в зеркало, и в этом взгляде плясали чертики. — Как ты его приручила? Поделись секретом, нам всем пригодится. — Я не приручала, — фыркнула Ами, но щёки предательски потеплели. — Я вообще ничего не делала. Он сам приехал. Просто потому что я сказала, что не верю в чудеса. В салоне повисла короткая, уважительная тишина. — Это… — Эллисон покачала головой, и в её глазах блеснуло что-то влажное. — Это очень по-стайлзовски, если подумать. И одновременно очень романтично. — Романтично — это когда цветы, свечи и признания под луной, — отмахнулась Лидия, но голос её звучал мягче обычного. — А это просто… Стайлз, — она запнулась, и в конце фразы голос вдруг перешёл на странный, притихший шёпот, будто она увидела что-то за окном, заставившее её замереть. — Лид, всё в порядке? — Ами мгновенно насторожилась, уловив изменение в интонации подруги. Чувство опасности, обострённое за последние месяцы до предела, кольнуло где-то под ложечкой. — Они остановились, — вместо ответа тихо сказала Лидия, глядя в зеркало заднего вида. Эллисон и Амелия, только что расслабленно откинувшиеся на сиденьях, одновременно повернулись. Сквозь заднее стекло «Хонды» было отчётливо видно, как синий джип Стайлза, который они только что обогнали, замер на месте. Не на обочине — прямо посреди полосы. Фары горели, выхлопная труба дымила, но машина стояла неподвижно, будто водитель вдруг забыл, зачем вообще сел за руль. — Почему они остановились? — Эллисон подалась вперёд, вглядываясь в темноту. — Тормози тоже, Лид, может, что-то случилось? Лидия послушно нажала на тормоз, и «Хонда» плавно замерла, метрах в тридцати от джипа. В салоне повисла напряжённая, звенящая тишина. — Если что-то случилось, — Ами прищурилась, вглядываясь в неподвижный силуэт джипа, — то почему они не выходят из машины? — Это Стайлз и Скотт, — философски заметила Лидия, но в её голосе проскользнули нервные нотки. — Вы серьёзно хотите применить обычную человеческую логику к этим двум? — Ну может, они просто… Амелия не договорила. Потому что в этот момент краем глаза — тем самым периферийным зрением, которое спасает жизни — она уловила движение. Огромная, массивная, невероятно быстрая тень, летящая прямо на лобовое стекло. Что-то чёрное, бесформенное и огромное, закрывшее на секунду свет фонарей. — Осторожно! — закричала девушка, инстинктивно вскидывая руки и прикрывая лицо. Её сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, дикое и паническое. Удар сотряс машину с такой силой, что Амелия на мгновение потеряла ориентацию в пространстве — мир перевернулся, смешался в калейдоскопе цветов и звуков. Оглушительный хруст ломающегося стекла, визг металла, раздираемого чудовищной массой, а затем — тишина. Абсолютная, звенящая, неестественная тишина, в которой собственное сердце билось где-то в висках, заглушая всё остальное. Ами медленно опустила руки, всё ещё сжимаясь в ожидании второго удара, и уставилась на то, что торчало из разбитого лобового стекла прямо перед лицом Лидии, застывшей за рулём с широко распахнутыми, невидящими глазами. Лось. Огромный, матёрый самец с ветвистыми рогами, один из которых пробил стекло и замер в опасной близости от головы подруги. Его тело нависало над капотом, смятым в гармошку, забрызгивая салон осколками и тёмной, почти чёрной в ночном свете кровью. Глаза животного были открыты — остекленевшие, мёртвые, смотрящие в никуда. Из пасти тонкой струйкой текла розовая пена. — А-а-а… — выдохнула Лидия, и этот выдох перешёл в сдавленный, истерический всхлип. Девушки выскочили из машины почти одновременно, путаясь в ремнях безопасности. Ноги Ами коснулись асфальта, но она не почувствовала твёрдой поверхности — только ватную, зыбкую неустойчивость. Воздух кончился. Исчез. Растворился. Она попыталась вдохнуть, но лёгкие словно сжались в болезненном спазме, отказываясь работать. Руки задрожали мелкой, противной дрожью — сначала пальцы, потом кисти, потом всё тело. Перед глазами поплыли цветные круги, сужая видимость до маленького тоннеля, в конце которого маячила чёрная туша на разбитом капоте. Кто-то кричал — кажется, Лидия. Эллисон что-то говорила, трясла рыжеволосую за плечо, но слова не складывались в предложения, распадаясь на отдельные, бессмысленные звуки. Ами начала пятиться назад, не слыша ничего, не видя ничего, кроме этого кошмара, застывшего в свете фар. Надо уйти. Надо убраться подальше. Бежать. Спрятаться. Спастись. Её спина наткнулась на что-то тёплое и твёрдое. Преграда. Она дёрнулась, пытаясь вырваться, но сильные руки уже развернули её, сжали плечи, не давая упасть. Она уткнулась взглядом в знакомое лицо — бледное, искажённое тревогой, с расширенными зрачками за стёклами очков. — Мел, ты в порядке? — голос Стайлза доносился словно из-под толщи воды, искажённый, приглушённый, далёкий. — Милая, ты… боже, ты вся в стекле… Его пальцы — холодные, дрожащие, но такие осторожные — принялись методично убирать осколки из её волос, с плеч, с воротника куртки. Он бережно взял её лицо в ладони, вглядываясь в глаза, осматривая каждую ссадину, каждую царапину на коже. Его дыхание сбивалось, губы шевелились, беззвучно проговаривая какие-то слова. Ами не могла ответить. Не могла пошевелиться. Не могла даже моргнуть. Словно невидимые, ледяные цепи сковали всё тело, превратив её в статую. Она только смотрела на него — на живого, тёплого, настоящего — и не могла вдохнуть. — Так, смотри на меня, — его голос стал твёрже, хотя в нём всё ещё звучала та же дрожь, что била её саму изнутри. Он крепче сжал её лицо в ладонях, заставляя сфокусироваться только на нём, вытесняя из поля зрения всё остальное. Где-то на фоне, словно в параллельной реальности, Скотт уже успокаивал выбравшихся из машины девушек — его голос был низким, утробным, тем самым голосом, который действовал на людей гипнотически. — Дыши. Давай вместе, как мы учились. Помнишь? Четыре — вдох. Семь — задержка. Восемь — выдох. Повторяй за мной. Давай, Мел. Ты можешь. Я знаю, ты можешь. Его руки чуть подрагивали — может, от холода, может, от страха, — но она не чувствовала этого за собственной, всепоглощающей дрожью. Она смотрела в его глаза. Карие, с золотистыми крапинками, отражающие свет фонарей. Её якорь. Вдох. Раз, два, три, четыре. Грудную клетку распирало, но воздух послушно наполнил лёгкие. Задержка. Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь. Сердце пропустило удар, но не остановилось. Выдох. Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь. Вместе с воздухом из неё выходил ужас. Ещё раз. И ещё. Медленно, методично, под его тихий, настойчивый счёт. Постепенно лёгкие наполнились воздухом по-настоящему, сердце перестало бешено колотиться где-то в горле и вернулось в грудную клетку. Цветные круги перед глазами рассеялись, мир снова обрёл чёткость и очертания. Она всхлипнула — коротко, по-детски жалобно — и уткнулась лицом ему в плечо, вцепившись мёртвой хваткой в его рубашку, комкая тонкую ткань побелевшими пальцами. От него пахло потом, страхом и чем-то родным, уютным, что невозможно было описать словами. Он крепко обнял её в ответ, прижимая к себе так сильно, будто хотел защитить от всего мира, заслонить собой от разбитой машины, от мёртвого животного на капоте, от всего этого кошмара, вторгшегося в их ночь. — Всё хорошо, — шептал он куда-то в её макушку, гладя по спине дрожащей, но успокаивающей рукой. — Я здесь. Я никуда не уйду. Ты в порядке. Мы все в порядке. Всё хорошо. Слышишь? Всё хорошо. Его голос звучал как мантра, как заклинание против тьмы. Дальше всё было как в тумане. Голоса — Лидия, Эллисон, Скотт — слились в неразборчивый гул. Силуэты людей, подбегающих к месту аварии, мерцание синих и красных огней где-то на периферии, встревоженные лица незнакомцев. Всё смешалось в один большой, тягучий, сюрреалистичный кошмар. А потом наступила темнота. Тёплая, мягкая, всепрощающая. Она приняла Амелию в свои объятия, унося прочь от боли, страха и разбитого стекла. Последнее, что она почувствовала — крепкие руки, не отпускающие её даже в падении, и тихий, надрывный крик Стайлза: «Мел! Нет, Мел, не закрывай глаза!» А потом — ничего.