На языке лжи: Голос правды

Амелия выдохнула, уставившись в экран телефона так, будто там было написано что-то действительно важное, а не короткое, почти ленивое сообщение от Эллисон. «Задержание. Заснула на уроке французского. Кажется, она мстит за банк» Она хмыкнула — нервно, коротко, и откинула голову назад, прислонившись затылком к прохладной стене школьного коридора. Мисс Морелл. Та самая женщина, которая совсем недавно в кромешной тьме заброшенного банка прижимала её к стене с такой силой, что из лёгких выбило воздух. Которая приказала им с Эллисон заткнуться и спрятаться, а сама пошла к стае альф. А теперь эта же женщина ловит Эллисон на том, что та клюёт носом на уроке французского. Ирония. Или просто совпадение? В этом городе Амелия уже давно перестала верить в совпадения. Здесь они имели привычку выстраиваться в кровавые цепочки, ведущие прямиком в ад. Но сейчас, глядя на пустой коридор, залитый неестественно ярким осенним солнцем, она поняла, что у неё просто нет сил на паранойю. Нет сил раскручивать этот клубок, искать скрытые смыслы, просчитывать варианты. Слишком много всего навалилось. Айзек — на задержании. Она своими глазами видела, как мистер Харрис, с его вечным презрительным прищуром, увёл Лейхи из коридора. Тот даже не обернулся. Просто шёл, опустив голову, сжав кулаки так, что костяшки побелели. Его наказание за «драку» с Итаном (или это был Эйден?), было неизбежным, как восход солнца. Эллисон — там же, в лапах школьной системы, отсиживает своё за то, что организм просто не выдержал бешеного ритма последних дней. Лидия молчит. Не отвечает на сообщения. Скорее всего, тоже где-то задерживается, наслаждаясь своей идеальной репутацией и тем, что её никто не трогает. А может, просто игнорит, потому что устала от этого безумия не меньше, чем они все. Амелия не могла её винить. Если бы она сама могла провалиться сквозь землю и не отсвечивать хотя бы до конца недели, она бы, не раздумывая, это сделала. Оставались Скотт и Стайлз. Амелия мысленно послала их обоих в одно очень конкретное, тёплое и совершенно неприличное место. Искать их? Ловить на себе виноватые взгляды, которые они бросали на неё украдкой? Выслушивать очередные недомолвки, полуправду, жалкие попытки объяснить то, что не имело объяснения? Нет уж. Пусть идут в жопу. У неё сегодня нет сил на эти качели. На то, чтобы снова биться головой о стену их молчания, пытаясь пробить хоть маленькую щель, через которую можно было бы увидеть — что там, внутри? Она слишком устала. Слишком зла. Слишком вымотана, чтобы снова играть в эту игру. Амелия стояла в пустой рекреации, прислонившись спиной к стене, и смотрела в окно на школьный двор. Там, внизу, ученики лениво перетекали от одного корпуса к другому. Солнце светило ярко, по-осеннему щедро, но совсем не грело. Его лучи скользили по асфальту, по лицам, по стёклам, но не оставляя после себя даже намёка на тепло. В груди у Амелии поселился холодный, тягучий комок. Смесь усталости и раздражения, которая никак не желала рассасываться, только пульсировала где-то под рёбрами в такт сердцебиению. Нужно было чем-то себя занять. Чем угодно, лишь бы не сойти с ума от мыслей, которые крутились в голове, как белки в колесе. Или с кем-то поговорить. С кем-то, кто не имеет никакого отношения к этому проклятому городу, к его тайнам, к его чудовищам, к её парню, который боится сказать ей правду. Пальцы сами, без участия мозга, набрали знакомый номер. — МакКолл! — раздалось из динамика после второго гудка. Голос Диего был полон той самой привычной, тёплой иронии, которая всегда действовала на неё лучше любого успокоительного. — Жива-здорова? Или опять вляпалась в историю и нужен гениальный план побега? — Привет, — она улыбнулась, и улыбка вышла почти настоящей. — Просто соскучилась. Решила узнать, как там мой любимый солнечный Сан-Франциско поживает без меня. Надеюсь, он не слишком горюет? — О, поживает отлично, — протянул он, и Амелия явно представила, как он развалился в своём любимом кресле, забросив ноги на журнальный столик. — Океан шумит, чайки орут, девушки красивые. Но без тебя всё какое-то пресное, знаешь ли. Некого подкалывать. — Ну, у тебя есть зеркало, — парировала она, отклеиваясь от стены и медленно бредя в сторону кафетерия. Ноги несли её сами, на автопилоте. — Можешь подкалывать себя сам. — Себя подкалывать скучно, — хохотнул он. — Я и так знаю все свои слабые места. Они от этого не меняются. Ты лучше скажи, ты в курсе, что Мила наконец-то бросила своего унылого парня? Того самого, который вечно молчал и смотрел в одну точку? — Серьёзно? — Амелия даже остановилась посреди коридора, удивлённо вскинув брови. — Я думала, они собираются пожениться и завести тройню. Она же с ним столько лет... — Ну, до тройни, к счастью, не дошло, — в голосе Диего прорезались откровенно сплетнические нотки, от которых Амелия невольно улыбнулась шире. — До неё дошло, что он встречается с ней только потому, что у неё шикарная фигура и хорошие связи. — Боже, ей давно пора было это сделать, — фыркнула она, но в голосе слышалось удовольствие от этой бессмысленной, лёгкой болтовни. От возможности говорить ни о чём и обо всём сразу. — Надеюсь, она не слишком убивалась? — Да не, — Диего хмыкнул. — Поплакала пару дней, поела мороженого, а теперь вовсю строит глазки одному качку из тренажёрного зала. Я уже предвкушаю драму. Лучше расскажи, как там твой псих? — голос Диего вырвал её из размышлений. — Вы уже помирились или всё ещё дуетесь друг на друга? Ты писала про ссору, но почти ничего не рассказала. Самое время. Амелия тряхнула головой, толкая дверь кафетерия. Внутри было шумно, пахло подгоревшей пиццей и дешёвым кофе. Она взяла поднос, машинально поставила на него стакан яблочного сока и скучный на вид сэндвич, завернутый в целлофан. — Не помирились, — сказала она, присаживаясь за свободный столик у окна. — Мы в ссоре. Всерьёз. — Из-за той подруги детства? — уточнил Диего, и его голос стал чуть тише, серьёзнее. Он всегда умел переключаться, когда это было нужно. — Из-за неё, из-за его молчания, из-за всего, — она принялась теребить край футболки, наблюдая, как на пластиковом стакане собираются капли конденсата. — Он не сказал мне про вечеринку. Просто свалил, не предупредил, не брал трубку... А потом я приезжаю туда и вижу их на крыльце. Она держит его за руку, смотрит заплаканными глазами... Это выглядело как дешёвая мелодрама, Диего. Я готова была убить его на месте. — И убила? — Нет, ограничилась скандалом, — усмехнулась она горько. — Но дело даже не в этом. Я знаю, что он мне не изменил. Понимаешь? Я просто... я знаю это. Не спрашивай как. Просто знаю.  — Если ты уверена, значит, так и есть, — спокойно сказал Диего. — Так в чём тогда проблема? Если он не изменил, если ты это знаешь — чего ты злишься? — В том, что он молчит! — вырвалось у неё громче, чем она планировала. Амелия понизила голос, оглядываясь на соседние столики, но никто не обращал на неё внимания. — Он ходит вокруг меня, смотрит щенячьими глазами, ловит мой взгляд, а потом отводит. Он рядом, но не может выдавить из себя ни слова. Не может подойти и поговорить. Ему стыдно, я это вижу. Ему стыдно за то, что он напился, за тот вечер, за то, как это выглядело. Но он не пересиливает себя. Меня это бесит, Диего. Диего помолчал. Несколько секунд в трубке было слышно только его дыхание и далёкие звуки — гул машин, шум телевизора. А потом он спросил мягко, как умел только он: — А ты не думала, что ему может быть просто страшно? — Чего страшно? — огрызнулась она, но в голосе уже не было прежней уверенности. — Что я его убью? Ну, так я почти. — Страшно, что слова всё испортят ещё сильнее, — терпеливо объяснил он. — Страшно, что придётся рассказать что-то, что сделает его уязвимым. Или стыд настолько сильный, что он не может даже рта открыть, потому что любое слово кажется недостаточным. Он боится, Ами. Вопрос — чего именно? Может, он боится, что если подойдёт и заговорит, ты просто уйдёшь? Или, что хуже, останешься, но будешь смотреть на него по-другому? Она замолчала, уставившись на разводы на пластиковом столике. Слова Диего упали в неё как камни в воду, расходясь кругами, которые невозможно было остановить. Страх. Она не думала об этом в таком ключе. Она видела только его молчание, свою обиду, стену между ними. Но не то, что за этой стеной. — Чёрт, — выдохнула она. — Ты прав. Наверное. Но легче от этого не становится. — А кто сказал, что будет легко, МакКолл? — философски заметил он. — Отношения — это всегда больно. Особенно когда в них двое упрямых барана.  — Спасибо за поддержку, — фыркнула она, но в голосе уже не было прежней злости. Только усталость и какая-то щемящая, тёплая благодарность. — Всегда пожалуйста, — хмыкнул он. — Ладно, принцесса, мне пора бежать. Тут у меня нарисовалась одна встреча, и, кажется, она не про тройню, но всё равно важная. Ты держись там. Если что — звони в любое время. Я серьёзно. Даже если просто захочешь услышать, как я ору на чаек. — Хорошо, Диего. Правда, спасибо. — Обращайся. И скажи своему Стилински, чтобы перестал бояться и начал говорить. А если не начнёт — я приеду и накостыляю ему лично. — Договорились, — улыбнулась она. — Я запишу. Он сбросил звонок. Амелия вдруг остро, до боли, поняла одну простую вещь. Страх. Диего сказал это слово, и оно застряло где-то внутри, пустило корни. Она всё это время думала о своей обиде, о его молчании, о стене, которую он выстроил. Но не о том, что за этой стеной. Стайлз, который всегда был таким громким, таким быстрым, таким невыносимо болтливым, что порой хотелось заткнуть его подушкой — сейчас молчал. Не потому что ему было всё равно. Не потому что он не хотел её видеть. А потому что боялся. Боялся подойти, боялся заговорить, боялся, что любое его слово только сделает хуже. Он застыл в этом своём стыде, в этом страхе, и не мог сделать шаг. Как будто стоял на краю пропасти и смотрел вниз, зная, что прыгнуть нужно, но ноги не слушались. И Ами злилась на него за это. Злилась, потому что ждала. Потому что ей нужно было, чтобы он пересилил себя. Чтобы доказал, что она для него важнее его страха. Но сейчас, прокручивая в голове слова Диего, она вдруг поняла: страх — это не всегда слабость. Иногда это просто... страх. Огромный, парализующий, сжирающий изнутри. Он не выбирает, кого ломать. Он просто приходит и остаётся. И чтобы его перебороть, нужно время. Нужно мужество, которого нет у тех, кто уже сломлен. И нужно, чтобы кто-то ждал на той стороне пропасти. У них со Стайлзом время было. Был шанс. Было завтра, и послезавтра, и ещё много дней, когда он сможет наконец собраться с духом и подойти. Когда она сможет перестать злиться и попытаться услышать. Вопрос только в том, сколько она готова ждать. И не разучится ли она сама слышать, когда он наконец заговорит. Не закроется ли настолько, что его слова будут разбиваться о её броню, не долетая до цели. Амелия поднялась, заставив себя выбросить нетронутый обед в урну. Она направилась к выходу из столовой, лавируя между учениками, которые уже начинали собираться к следующему уроку. До звонка оставалось всего пара минут. Нужно было успеть к кабинету истории. Она шла по коридору, залитому обманчиво тёплым осенним светом, и думала. Время. Им всем нужно время. Айзеку — чтобы прийти в себя после всего, что с ним случилось. Эллисон — чтобы выспаться и пережить этот бесконечный день. Лидии — чтобы наконец ответить на сообщения и перестать игнорировать реальность. Скотту — чтобы наконец принять ее.  А Стайлзу — чтобы перестать бояться и наконец заговорить. И ей самой — чтобы перестать злиться и попытаться услышать то, что он скажет, когда решится. Чтобы не пропустить этот момент за стеной собственной обиды. —— Скрипнула дверь кабинета английского языка. Амелия подняла глаза, скорее рефлекторно, чем из любопытства. В класс, чуть опоздав на пару минут, вошёл Скотт. Он двигался неспешно, с той особой, расслабленной грацией, которая всегда появлялась у него, когда он был абсолютно уверен в том, что делает. Не глядя на учительницу, которая даже не прервалась, только бросила на него короткий, осуждающий взгляд, он прошёл к последней парте. И сел. Рядом с близнецами. Амелия нахмурилась, наблюдая за братом краем глаза. Это было странно. Очень странно. Скотт терпеть не мог эту парочку — Итан и Эйден были для него олицетворением всего, что угрожало его друзьям, его хрупкому миру. С чего бы ему вдруг подсаживаться к ним? Она продолжала следить, делая вид, что погружена в конспект. Скотт повернул голову и широко, почти дружелюбно, улыбнулся близнецам. Тем самым, от которых едва не погиб Айзек. Тем самым, чья стая держала в подвале Бойда и Эрику. А потом, не обращая ни малейшего внимания на преподавательницу, которая всё так же монотонно вещала о символике зелёного огонька, Скотт стащил с плеч рюкзак. Медленно, с преувеличенной осторожностью, будто распаковывал бомбу, он начал выкладывать на парту какие-то металлические детали. Болты. Шестерёнки. Пластины. Итан и Эйден замерли. В одно мгновение их расслабленные позы исчезли, сменившись напряжением натянутых до предела струн. Они не сводили глаз с железок, которые Скотт, словно заправский фокусник, продолжал извлекать из бездонного рюкзака. В их взглядах читалось что-то первобытное — смесь голода, ярости и едва сдерживаемого инстинкта. Амелия смотрела на эту немую сцену, и внутри неё всё похолодело, а потом — вспыхнуло пониманием. Черт. Они играют с огнём. Амелия едва заметно усмехнулась, прикусив губу, чтобы не выдать себя. План был отличным. Дерзким. Абсолютно безумным. И ей это нравилось. — Выглядит как что-то важное, — тихо, почти не размыкая губ, произнёс Скотт, вертя в пальцах блестящую шестерёнку. Его голос был ровным, даже скучающим, но Амелия знала брата — за этой напускной ленью скрывалась стальная сосредоточенность. — У меня нет ни малейшего представления, что это за штука. Наверное, какая-то ерунда. Раз просто валяется в моём рюкзаке. Этого хватило. Эйден дёрнулся так, будто Скотт влепил ему пощёчину. Его лицо исказилось — не просто гневом, а чем-то более глубоким, животным. Яростью, замешанной на оскорблённой гордости. Он резко, со скрежетом, отодвинул стул, и тот с грохотом опрокинулся, ударившись о соседнюю парту. Не говоря ни слова, он пулей вылетел в коридор. Дверь с грохотом захлопнулась за ним, и в этом звуке было столько силы, что стены, казалось, дрогнули. Мисс Блейк замерла с открытым ртом. Указка, которую она держала в руке, выскользнула из ослабевших пальцев и с сухим стуком упала на пол, прокатившись под учительский стол. — Что…? — только и успела выдохнуть она. Тишина, повисшая в классе, была звенящей. Абсолютной. Даже муха, бившаяся о стекло, казалось, затихла, прислушиваясь. И в этой идеальной, напряжённой тишине из коридора донесся звук. Рык мотора. Мощный, нетерпеливый, полный сдерживаемой ярости рев заведённого мотоцикла. Он прокатился по коридору эхом, врываясь в каждую приоткрытую дверь, в каждый уголок школы. Класс, забыв обо всём на свете, гурьбой хлынул к выходу. Учительница что-то кричала вслед, но её никто не слушал. Амелия вышла одной из последних. Она не торопилась. Она знала, что увидит. И когда её глаза привыкли к полумраку коридора, она позволила себе короткую, довольную улыбку, которую тут же спрятала, сделав лицо непроницаемым. Посреди школьного коридора, прямо напротив кабинета, на идеально начищенном линолеуме, стоял мотоцикл одного из близнецов. Чёрный, агрессивный, с хищными обводами, он казался здесь чужеродным объектом — посланцем другого, дикого мира, ворвавшимся в царство скуки и порядка. А рядом с ним, вцепившись в руль так, что костяшки пальцев побелели, стоял Эйден. Тяжело дыша, с бешеными глазами, он выглядел так, будто только что совершил круг почёта по минному полю. Мисс Блейк, наконец обретшая дар речи, выскочила в коридор следом за учениками. Её лицо пошло красными пятнами. — Вы ведь понимаете, что это не просто повод для задержания, молодой человек? — её голос не превышал обычной громкости, но в нём звучали такие металлические, звенящие нотки, что на месте Эйдена Амелия уже покрылась бы неприятными мурашками. — К директору. Прямо сейчас. Он дёрнулся, будто хотел что-то сказать, но, встретившись с этим ледяным взглядом, лишь сильнее сжал руль и, не глуша мотор, пошёл за ней, толкая мотоцикл рядом. Впереди толпы, прикрывая рты руками, стояли Скотт, Айзек и Эллисон. Они не смеялись в голос — это было бы слишком опасно, слишком очевидно. Но в их глазах плясал такой победный, такой торжествующий огонь, а плечи тряслись от едва сдерживаемого смеха, что это было красноречивее любых слов. Амелия встала чуть поодаль, прислонившись спиной к стене и скрестив руки на груди. Она не смеялась. Но в уголках её гул затаилась тень той самой, понимающей усмешки. Сработало. Её взгляд встретился с Эллисон. Та смотрела на неё через головы учеников, и в её глазах читался немой вопрос: «Видела?». Ами медленно, едва заметно закатила глаза — жест, который мог означать и «вы с ума сошли», и «молодцы». Эллисон в ответ чуть заметно подмигнула. Им не нужны были слова. Класс, возбуждённо перешёптываясь, начал потихоньку возвращаться за парты. Учительница, бросив последний уничтожающий взгляд на место происшествия, скрылась в кабинете, вероятно, чтобы составить подробнейший рапорт. Амелия уже собралась последовать за остальными, как вдруг чья-то рука легла на её плечо. Она обернулась. Скотт. Улыбка, которая только что пряталась в уголках её губ, исчезла мгновенно, будто её стёрли ластиком. Лицо стало чужим, непроницаемым, ледяным. Скотт стоял перед ней, и в его глазах плескалась такая отчаянная, такая голая мольба, что у Амелии на секунду сжалось сердце. Но она не позволила себе растаять. Не сейчас. Она медленно, с вызывающей неторопливостью, повернулась к нему всем корпусом. Скрестила руки на груди чуть плотнее, выставляя невидимый барьер. И впилась в брата взглядом — колючим, холодным, способным, кажется, заморозить океан. Скотт сглотнул. Кадык дёрнулся. Но он выдержал этот удар, не отвёл глаз. — Прошу, — тихо сказал он, и голос его, обычно такой уверенный, дрогнул, надломился. — Поговори со мной. Просто поговори. Тишина повисла между ними — плотная, напряжённая, готовая лопнуть в любую секунду. Где-то за спиной гудел класс, учительница пыталась навести порядок, но здесь, в этом маленьком пространстве коридора, существовали только они двое. Брат и сестра. Разделённые тайнами, ложью и стеной, которую он сам же и построил. Амелия смотрела на него долго. Очень долго. И в этом взгляде не было ни капли тепла. — Ты правда хочешь поговорить? — спросила она наконец, и голос её звучал ровно, без эмоций. — Или ты хочешь, чтобы я тебя выслушала, пока ты снова будешь решать, что мне можно знать, а что — нет? Скотт оглянулся на дверь класса, из которой всё ещё доносился приглушённый гул голосов — учительница действительно ушла к директору, и урок превратился в вольную беседу, которую никто не контролировал. Он взял Амелию за локоть и мягко, но настойчиво увёл её чуть дальше по коридору, туда, где широкий подоконник у окна создавал иллюзию уединения. Сюда звуки доносились приглушённо, а солнечный свет, пробивавшийся сквозь пыльное стекло, падал на пол длинными золотистыми полосами. Если и говорить — то наедине. Скотт отпустил её руку и повернулся лицом. Амелия смотрела на него в упор, и в этом взгляде не было ни капли той лёгкости, что только что мелькнула на её лице, когда она наблюдала за триумфом их маленького спектакля. Теперь перед ней стоял брат — тот, кто снова выбрал сторону неё. — Амс, я… — он замялся, переступил с ноги на ногу, вздохнул тяжело, шумно, будто набирался сил перед прыжком в ледяную воду. Его глаза встретились с её — и в них плескалась такая знакомая, такая родная боль. — Прости. Амелия молчала. Ждала. — За что конкретно ты извиняешься, Скотт? — спросила она наконец, и голос её звучал ровно, но в этой ровности чувствовалось напряжение стальной струны, готовой лопнуть. — За то, что встал на его сторону? За то, что в очередной раз скрывал от меня всё? За то, что я узнала всё не от родного брата, а от друга? Она смотрела прямо на него, и каждый вопрос вонзался в тишину коридора, как игла. Вопросы, которые копились в ней с самого утра, разрывали душу на части, начиная с того момента, когда она увидела их вместе — брата и своего парня, стоящих плечом к плечу, и поняла, что Скотт выбрал его сторону. Его, а не её правду. И заканчивая тем пустым кабинетом, где Айзек ловил её, когда она падала в паническую атаку. — Просто скажи мне, — её голос дрогнул, но она справилась, выровняла дыхание, — чем я это заслужила? Это недоверие? — Это не недоверие, Амс, — Скотт шагнул ближе, и в его глазах, помимо боли, плескалось что-то ещё — глубокая, всепоглощающая любовь, которая не умела выражаться правильно, но была настоящей. — Ты же знаешь. — Да, я знаю, — прошептала она, и в этом шёпоте слышалась такая усталость, будто она несла этот разговор в себе целую вечность. — Это защита. Она замолчала, запустила руку в свои волнистые волосы — за день они растрепались окончательно, выбились из пучка непослушными прядями, и сейчас она просто искала в этом жесте опору, точку равновесия. — Но Скотт… — она подняла на него глаза, и в них не было злости. Только усталая, выстраданная правда. — Ты мой брат. И это твой инстинкт. Защищать меня. Но ты забываешь, что я твоя сестра. И у меня тот же инстинкт. Защищать тебя. — Но мне не нужна твоя защита, — вырвалось у него почти с отчаянием. — Я не хочу, чтобы ты пострадала. Не хочу, чтобы ты вообще приближалась ко всему этому. — Не нужна? — её бровь медленно поползла вверх. — В банке тоже была не нужна? Скотт дёрнулся, будто его ударили. — Тебя вообще не должно было там быть! — Но я была, — Амелия шагнула к нему, сокращая расстояние, и голос её зазвучал тише, но от этого только острее, почти шипяще. — И почему? Потому что не знала, что там будет ебаная стая альф, про которую ты забыл упомянуть. Скотт открыл рот, но она не дала ему вставить ни слова. — Ты думаешь, что если бы я знала риски для себя, я бы пошла? — она смотрела на него в упор, и в этом взгляде было всё: и боль, и обида, и желание быть понятой. — Скотт, я готова на всё ради тебя. Ты это знаешь. Но я бы вряд ли сунулась туда. Я бы помогла тебе с планом. Посмотрела бы запасные варианты. Прикрыла бы спину, если надо. Но я не знала. Ни-че-го. Последнее слово она проговорила по слогам, вбивая его в тишину коридора, как гвозди в крышку гроба. Скотт молчал. Смотрел в пол, на пыльный линолеум, на свои старые кроссовки. Потом поднял глаза. — Я понимаю, — тихо сказал он. — Правда, понимаю. Но ты не можешь меня осуждать. Не за это. Скажи честно, как бы ты поступила на моём месте? Амелия задумалась всего на секунду. Ответ пришёл сам, без усилий. — Позволила бы быть рядом, — сказала она твёрдо. — Позволила бы быть частью своей жизни. Ты обещал, Скотт. Обещал мне это. Что не будешь скрывать. Что будешь всё рассказывать, несмотря ни на что. — Я знаю. — Тогда почему? Он вздохнул — тяжело, обречённо, провёл ладонью по лицу, будто стирая с него усталость, которая не стиралась. Опёрся на подоконник, глядя куда-то в окно, на пустое футбольное поле за школой. — У меня нет ответа на этот вопрос, — признался он. — Я думал… думал, что это не та проблема, которая будет касаться нас. Тебя. Думал, можно избежать. Что оно как-то само рассосётся. Прости… Амелия смотрела на брата — на его ссутуленные плечи, на то, как он мнёт пальцами край подоконника, на линию затылка, такую знакомую с детства. И внутри неё что-то дрогнуло. Не отпустило — нет, обида всё ещё саднила, царапала острыми краями где-то под рёбрами. Но сквозь эту боль пробивалось другое — узнавание. Понимание. Она знала его мотивы. Знала его эмоции. Знала, что за каждой его ошибкой стояло не желание сделать больно, а искажённое, неправильное, но отчаянное желание уберечь. И сейчас, глядя в его глаза — такие раскаянные, такие родные, — она чувствовала, что может это принять. Не простить. Не забыть. Но принять. — Всё в порядке, — тихо сказала она и шагнула к нему. Голос её дрогнул, потому что это было неправдой. Всё было не в порядке. Но он был её братом. И это было важнее. Её рука легла ему на макушку, пальцы запутались в тёмных волосах. Она чуть надавила, заставляя поднять взгляд. — Я… правда понимаю тебя, — сказала она, и в голосе её слышалась та самая сложная смесь — обида, усталость, любовь и что-то ещё, чему нет названия. — Понимаю, почему ты так сделал. Понимаю, что ты хотел как лучше. — Она смотрела ему в глаза, не отводя взгляда. — И я переживу это. — Амс… — начал он, но она покачала головой, останавливая. — Дай мне договорить. — Она глубоко вздохнула. — Я злюсь на тебя, Скотт. Сильно. За то, что ты снова решил за меня. За то, что я узнала всё не от тебя. За то, что мне пришлось собирать правду по кускам, как идиотке, которая не заслуживает доверия. Вновь.  Каждое слово падало тяжело, но она не сдерживалась. Он должен был это услышать. — Но при этом, — её голос чуть смягчился, — глядя на тебя сейчас… я не могу не понимать. Ты делал это не со зла. Ты просто… такой. — Она усмехнулась — горько, но тепло. — Тупой, упрямый, вечно лезешь в пекло, а меня пытаешься засунуть в хрустальный шар, чтобы не разбилась. Только шар этот давно треснул, Скотт. По всей поверхности. Он сглотнул, и в его глазах блестело что-то, похожее на слёзы, которые он никогда бы не позволил себе пролить. — Я знаю, — прошептал он. — Знаешь? — она покачала головой. — Ты знаешь головой. Но сердцем всё ещё надеешься, что сможешь меня спрятать. И это бесит. Потому что я не хочу быть спрятанной. Я хочу быть рядом. Даже когда страшно. Даже когда опасно. — Она провела ладонью по его щеке, стирая невидимую слезу. — Я твоя сестра. И я никуда не денусь, что бы ты ни делал. Даже когда ты бесишь меня до чёртиков. Он качнулся к ней, и она поняла его без слов. Шаг — и они уже в объятиях. Крепких, до хруста в рёбрах, таких, в которых можно было спрятаться от всего мира. От него пахло новыми духами — ванилью и чем-то тёплым, древесным, и тем самым, вечным, собачьим запахом, который она до сих пор не могла идентифицировать. То ли от работы в ветклинике, то ли от его второй, волчьей натуры. Но сейчас это был просто запах брата. Родной. Любимый. Она уткнулась носом ему в плечо и позволила себе выдохнуть. Обида никуда не делась — она всё ещё сидела где-то глубоко, царапалась, ныла. Но сквозь неё пробивалось другое — тепло, благодарность, любовь. Это чувство было сложным, запутанным, как клубок ниток, который невозможно распутать, но можно просто держать в руках. — Я всё ещё злюсь на тебя, — прошептала она в его плечо. — И буду злиться. Наверное, ещё долго. — Знаю, — ответил он, и голос его был хриплым. — Но я принимаю это. Тебя. Твои идиотские попытки меня защитить. Твою тупую братскую любовь. — Она отстранилась ровно настолько, чтобы видеть его лицо. — Потому что ты мой брат. И я тебя люблю. Даже когда ты бесишь. Он улыбнулся — той самой, прежней улыбкой, которую она так любила. — Я тебя тоже, Амс. Больше всего на свете. — Но это касается только тебя, — сказала она, отпуская его плечи, но не убирая руку. — Стайлз до сих пор не извинился. И не поговорил. — Он пытался… — Скотт, — перебила она мягко, но твёрдо. — Он всего пару раз окликнул меня. Хоть бы раз остановил. Заставил поговорить. Проявил инициативу, твёрдость. — Она покачала головой. — И я бы не ушла. Я бы послушала. Поорала бы на него, высказалась бы. Но выслушала. И мы бы всё решили. В глазах Скотта отразилось понимание. Он знал, что ей нужно. И знал, что не будет влезать. Стайлз должен решить эту проблему сам. Это их территория. — Я тебя понял, — сказал он и чуть разжал объятия. — Но ты точно дашь ему шанс? Сделать это? — Скотт, я его… — Амелия запнулась. Слово, которое вертелось на языке, обожгло горло, но она не дала ему сорваться. Встретилась взглядом с братом — и в его глазах не было осуждения. Только ожидание. — Ты знаешь, что я к нему чувствую. И ты знаешь, что просто так я бы не злилась. — Она отвела взгляд, потом снова посмотрела на брата. — Конечно, я дам ему шанс. Пусть только проявит инициативу. Настоящую.  Он кивнул. Не стал спрашивать дальше. Не стал давить. Просто принял. Как и она только что приняла его. — Вернёмся в класс? — спросил он, меняя тему, давая ей пространство. Амелия взглянула на часы. — Я… заберу вещи и пойду, наверное, домой, — решила она. — Это последнее занятие. А ты? — Найду Айзека и поговорю с ним. — Скотт усмехнулся — устало, но тепло. — Пока не решил: поблагодарю, что он рассказал тебе, или отругаю за это. — Однозначно первый вариант, — Амелия взяла его под руку, как в детстве, когда они вот так же ходили по школьным коридорам, только тогда это была начальная школа и никаких секретов, никакой лжи, никаких альф. Они медленно пошли обратно к классу английского. Амелия думала о том, что только что произошло. Она не простила брата — нет, обида ещё саднила где-то глубоко, царапала края души. Но она приняла его. Приняла его ошибки, его любовь, его идиотские попытки защитить её от мира, в котором защита была невозможна. И в этом принятии было что-то большее, чем прощение. Что-то взрослое. Что-то такое, от чего внутри становилось одновременно больно и тепло. Она его любила. И ради этой любви была готова терпеть свою злость. Оставался Стайлз. С ним было сложнее. Даже та история с вечеринкой — она до сих пор не знала ответов на те вопросы. Что там случилось на самом деле? Почему он исчез? Почему молчал? Со Скоттом она даже не стала поднимать эту тему — в конце концов, если он принял сторону Стайлза, значит, тот не сильно налажал. Но почему тогда он сам молчит? Она вошла в класс, забрала с парты рюкзак — тяжёлый, набитый учебниками, которые за сегодня так и не открывались. Подняла глаза, обводя взглядом ряды парт. Первое, что отметил рассеянный взгляд — ни Айзека, ни Эллисон. Странно. У всех могли найтись дела, конечно. Но после всего, что случилось сегодня утром, после того, как они стояли вдвоём на парковке слишком близко друг к другу… Амелия нахмурилась. Ладно. Разберёмся потом. Она вышла из класса, достала наушники, уже на ходу засовывая один в ухо. Провод скользнул по шее, холодный и тонкий, как змеиный хвост. Второй наушник болтался где-то у ключицы, но она не стала его поправлять — не до того. В голове всё ещё роились обрывки сегодняшнего утра, тяжёлые и липкие, как утренний туман над озером. Признание Айзека — его голос, низкий и сбивчивый, когда он рассказывал про стаю альф, про Девкалиона, про Кору. Его руки на её плечах, тёплые и сильные, когда мир вокруг плыл и она задыхалась, не в силах вдохнуть. Его дурацкая шутка про Стайлза — та, от которой они оба хохотали как ненормальные, прислонившись к стене в пустом коридоре, забыв на минуту обо всех чудовищах. А потом — близнецы. Задержание. Мотоцикл посреди школьного коридора, ревущий так, что стены дрожали. И лица Скотта, Эллисон и Айзека, когда Эйдена уводили к директору — в их глазах плясал тот самый победный огонь, который она так хорошо знала. Она выдохнула — и почти удивилась тому, что это выдох получился легче, чем она ожидала. В этот раз, подумала она, в этот раз всё иначе. Весной она искала правду неделями. Собирала по крупицам, сопоставляла факты, сходила с ума от недомолвок, лжи и собственных мыслей, казавшихся тогда бредом сумасшедшего. А сегодня Айзек просто пришёл и сказал. Сам. Без её просьб, без давления. Просто посмотрел в глаза и доверил ей то, что могло стоить ему жизни. И это значило для неё больше, чем он мог представить. Палец коснулся экрана телефона, выбирая плейлист. Музыка ещё не началась — всего доля секунды тишины, когда динамик только собирается ожить, — как вдруг краем глаза она уловила движение. В дальнем конце коридора, там, где солнечный свет падал на пол широкой золотой полосой, мелькнули две фигуры. Стайлз. И рядом с ним — Алан Дитон. Они не просто шли. Они почти бежали, лавируя между редкими учениками, которые попадались на пути. Дитон, всегда такой спокойный, такой сдержанный, сейчас двигался с какой-то неестественной, жёсткой целеустремлённостью, будто за ним гнались. Стайлз — чуть позади, но тоже слишком быстро, слишком нервно, его руки сжимались в кулаки и разжимались на бегу, выдавая то самое состояние, которое Амелия научилась распознавать безошибочно. Что-то кольнуло под ложечкой. Холодное, острое, как заноза. Она смотрела, как они сворачивают за угол, скрываясь из виду, и внутри неё медленно, неумолимо разрасталась пустота. Сегодня она узнала многое. От Айзека, от Скотта, от самой себя. Она чувствовала, что картина мира наконец-то начинает складываться — пусть страшная, пусть тяжёлая, но цельная. И сейчас, глядя на эти две фигуры, скрывающиеся за поворотом, она поняла с внезапной, тошнотворной ясностью, от которой заледенели кончики пальцев: Это ещё не всё. Есть что-то, чего она не знает. Что-то, что заставляет Стайлза бежать по пустому коридору с человеком, который вообще-то должен быть в своей ветклинике, лечить животных и пить кофе из большой керамической кружки. Что-то, что выбило Дитона из его вечной невозмутимости. И, скорее всего, этого не знает даже Айзек. Наушник выскользнул из пальцев и повис на проводе, глухо стукнувшись о ключицу.