It wasn't a joke

      Последующие дни только подтвердили то, что Джухун пытался отрицать изо всех сил, какие у него были.       Мартин исчез.       Или скорее — он был тут. Физически присутствовал на каждой репетиции, на совместном расписании, на каждом групповом фото. Но что-то существенное исчезло, как если бы он делал невидимый шаг назад, который только Джухун был способен заметить.       До этого, Мартин делился с ним вещами, которые не требовали просьбы: бутылка воды, куртка, микрофон, который Джухун где-то забывал. До этого он спрашивал, было ли ему холодно или, если он ел, всё ли было вкусно. До этого, он шёл рядом с ним на автомате, как будто его тело просто принадлежало этому месту.       Но сейчас нет. Сейчас Мартин соблюдал вежливую дистанцию. Он достаточно отвечал, но та искра исчезла — то внимание, которое не было заметным снаружи, то, которое Джухун всегда чувствовал, что оно только для него. Больше не было никакой отдачи, только корректировки.       И это настолько ранило Джухуна, что он не знал, как это назвать.       Во первых, он пытался убедить самого себя, что это было лишь в его голове. Усталость, стресс, обычная паранойя, которая появилась за несколько дней перед камбэком. Но чувство не исчезало. Оно наоборот росло всё больше с каждым днём.       Другие участники тоже заметили. — Разве вы двоя не ведёте себя странно? — зашептал Конхо в один из полдней, когда они растягивались на полу после репетиции.       Джухун даже не посмотрел на него. Он просто фыркнул, как будто вопрос не имел веса. — Не понимаю, о чём ты говоришь. — Вы были неразлучны, — добавил Сонхён сзади. — Сейчас вы даже не смотрите друг на друга.       Джухун сжал челюсти. Слова засели в его груди с дискомфортным давлением. — Вы преувеличиваете, — сказал он более резко, чем хотел.       Но это не было правдой, и он знал это.       Он не знал, как ответить, потому что глубоко внутри, не знал, что сделал не так. Он понимал на рациональном и запоздалом уровне, что просил слишком много. Что он перешёл границы, о которых они никогда не говорили. Что он предполагал вещи, которые Мартин никогда не обещал.       Но ссоры не было. Не было криков, обвинений, никакой конкретной сцены, которая разделяла на до и после.       Просто…это. Тихое исчезновение — аккуратное, упорядоченное, почти доброе. И это было самой худшей частью. Потому что эта пустота ранила хуже, чем любая другая причина. Больше, чем любое резкое замечание.       Это не была злость или задетая гордость…или может, и так, но совсем немного. Было что-то, что сложнее поддавалось определению. Постоянное чувство дисбаланса, как будто что-то, ставшее частью его эмоциональной рутины, было вырвано без предупреждения, оставив после себя неловкую пустоту, которую он не знал, как заполнить.       Джухун понял, что наблюдает за Мартином на репетициях, стоя в углу во время них, даже если он вынуждал себя это не делать. Он видел, что Мартин двигался с той же точностью — сосредоточенный, безупречный. Он видел, как тот смеётся с остальными, но более сдержанно, как будто он оценивал каждый свой жест. Джухун замечал усталость на его лице, тёмные круги под глазами, то, как он отстранялся от всех, когда выпадала секунда отдыха.       И впервые вопрос стянул его грудь с неожиданной силой:       А если я правда обидел его?       Мысль вонзилась, словно шип. Она преследовала его днями, появляясь в самые худшие моменты. В тишине перед сном, на перерывах между песнями, в секунды, когда Мартин был близко, но не с ним.       Он хотел поговорить с ним, хотел спросить, в чём проблема, что он сделал, что всё пошло наперекосяк. Джухун хотел исправить всё, даже если на самом деле не знал, что «это было».       Но каждый раз, когда он думал об этом, что-то оттягивало его назад.       Гордость? Наверное. Страх? Определённо.       Джухун не был хорош в том, чтобы говорить о своих чувствах. Он никогда этого не делал до этого. Он всегда переводил всё в шутку, отрицал, преуменьшал. Превращал всю серьёзность в что-то лёгкое, контролируемое. Признавать что-то больное означало выдать себя. И разоблачить самого себя означало возможность рискнуть, что другие люди не ответят так, как он ожидает.       И если Мартин уже решил оттолкнуть его, с чем бы это его оставило?       Напротив, они были заняты. Слишком заняты. Нескончаемые репетиции, записи, встречи, что тянулись дольше, чем должны были. Камбэк приближался, и не было места для эмоционального кризиса, некомфортных разговоров или чувства, что они не знают, где их место.       Или по крайней мере это то, что он продолжал говорить себе, как тщательно отрепетированная отговорка. Потому что глубоко внутри, Джухун знал, что это не просто из-за нехватки времени.       Это был страх. Страх, что ответ подтвердит, что ничего уже не вернуть.       Недели шли одна за другой и дистанция перестала быть чем-то случайным, и стала некомфортной константой — невозможно игнорировать.       Мартин избегал быть наедине с ним.       Когда Джухун заходил в комнату, Мартин находил повод, чтобы уйти: он уходил в ванную, ходил пить воды, резко вспоминал, что ему надо что-то сделать. Если они пересекались в коридоре, Мартин ускорял шаг. Если они сидели рядом, Мартин вставал через время, как будто ему нужно было уйти до того, как тишина станет слишком заметной.       Мартин перестал сидеть рядом с ним. Не резко, не как будто это можно принять за явный отказ. Не было резких жестов или слов, оно было тоньше, чем это, грубее.       Он начал занимать другие места. Самый дальний стул, край дивана, противоположная сторона напротив зеркала в репетиционной. Всегда достаточно далеко, чтобы не выглядело, что он делает это специально. Всё равно достаточно близко, чтобы ранить так же.       Джухун всё видел. Он замечал это, потому что ему не нужно было. До этого Мартин постоянно был рядом, как фиксированная точка. Что-то стабильное, надёжное. Джухун мог двигаться, быть рассеянным, уставшим, но знал, что Мартин рядом, даже не проверяя этого.       Но сейчас он не мог. Сейчас он должен искать его глазами, считать шаги между ними, запоминать небольшие, но пропуски занятий. Замечать, как Мартин никогда не был рядом с ним, теперь это чье-то тело, предмет, пространство между ними.       Это не был открытый отказ, всё было хуже, он был осторожным.       Как будто Мартин специально выбирал не пересекать невидимую линию, как будто уберегал себя от чего-то, что боялся.       Эта мысль пронзила грудь Джухуна с новым острым шипом. Если Мартин защищал себя…то от кого он это делал?       Ответ пришёл сам по себе — неизбежный, некомфортный.       От Джухуна.       Другие участники начали их подталкивать. — Поговорите уже, — сказал Джеймс одной ночью, прямо, как будто он отрепетировал эту фразу в голове. — Всем от этого не по себе. — Ничего страшного, — ответил Джухун на автомате, почти рефлекторно.       Он вовремя остановился, чтобы не сказать лишнгео.       Эта фраза больше не принадлежала ему. Она звучала пусто в его собственных ушах. — Это уже что-то, — вмешался Конхо, прижимаясь к стене напротив. — И совершенно очевидно, что вы поссорились.       Джухун опустил взгляд. У него нет сил, чтобы оспорить это. Он знал, что они правы. Так же он понимал, что это нечестно. Что он ошибся преданностью, что была ему доступна — что-то, что он мог использовать, растягивать, испытывать. Что он оттолкнул границы, не думая, что они вообще существовали…или насколько будет больно пересечь их.       Он играл, не до конца понимая правила. И сейчас, когда он наконец понял, насколько много Мартин значит для него, он не знал, что делать с этим запоздалым осознанием.       Он не знал, как сказать об этом. Он не знал, как извиниться, чтобы это не звучало пусто и недостаточно убедительно. Он не знал, как объяснить, что никогда не хотел унизить его — что шутка была грубой, необдуманной, рождённой в неуместном чувстве доверия. Он не знал, как доказать ему, что скучает.       Потому что это ранило больше всего.       Он скучал по нему.       Джухун скучал по его вниманию, да, но не только по нему. Он скучал по тихому присутствию, по тому, как он был рядом, не занимая лишнее место, не требуя ничего. Скучал по тому, как Мартин слушал, как понимал, даже если Джухун ничего не говорил. Он скучал по чувству важности, что не зависел от места, камер или одобрения.       И сейчас он столкнулся лицом к лицу с тем, насколько сильно сломан из-за этого.       Во время особенно длинной репетиции, Джухун ошибся в части хореографии. Это не было грубой ошибкой, — просто шаг вне бита, — но достаточной, чтобы сбить счёт. — С восьми, — сказал хореограф, и все сердцем чувствовали его уставший тон.       Джухун вздохнул, разочаровавшись собой.       Раньше Мартин бы сказал что-нибудь: тихий комментарий, небольшую шутку, вежливое замечание, чтобы облегчить напряжение. Что-то незначительное, почти незаметное для остальных.       Но сейчас он ничего не сказал.       Джухун повернул голову, смотря на него без надобности, представляя реакцию, которой больше нет.       Мартин смотрел прямо перед собой, сфокусировано, невыразительно, профессионально, отдалённо.       Грудь Джухуна стянуло с такой силой, с какой он даже не мог представить.       «Почему это так много значит для меня?» — думал он со смесью злости и отчаяния.       У него не было ясного ответа. Только эта растущая, неизбежная уверенность: это чувство больше не было привычкой, удобством или случайной близостью. Это было что-то глубже. Что-то более уязвимое, чем он был готов принять. Что-то, что пришло слишком поздно.       В ту точь, в общежитии, Джухун попытался приблизиться к нему.       Это не было великим поступком. Это не было разговором или смелым извинением. Это было что-то небольшое, почти незначительное — неуклюжее, нерешительное движение, больше похожее на отчаяние, чем на мужество.       Он зашёл в комнату Мартина медленными, аккуратными шагами, как будто пол мог его выдать. Джухун не планировал быть тут. Его ноги сами несли его сюда, таща из нужды, которую он не хочет называть, но она мертвым грузом выла в груди все эти дни.       Мартин лежал на кровати на боку, прижимаясь спиной к стене, свесив ноги. Слабый свет обрамлял его лицо, акцентируя на усталости, которую Джухун научился различать издалека. От этого он выглядел меньше, больше скованным. Менее недосягаем, чем боялся Джухун.       Сердце Джухуна билось некомфортно, вне ритма. Он не понимал, почему эта обычная сцена, — Мартин по-прежнему молчалив, в своём мире, — уничтожала его так сильно. Джухун стоял перед толпами, камерами, невероятными сценами, и ничего не заставляло его чувствовать так, как в этот момент.       Уязвимый, открытый, маленький.       Не потому что Мартин пугал его, а потому, что Джухун впервые не знал, где его место. Он не знал, можно ли ему говорить, можно ли быть ближе, рады ли ему тут.       На секунду он задумался вернуться, закрыть дверь, сделать вид, что он никогда не шёл через этот коридор. Но тишина держала его на месте. И присутствие Мартина, — такое далёкое и близкое одновременно, — заставляло оставаться там, где он стоял.       Джухун сглотнул. — У тебя есть повербанк? — спросил он, зная, что его собственный лежал в рюкзаке полностью заряжен.       Вопрос звучал фальшиво ещё до того, как он закончил его. Очевидная просьба. Попытка дотянуться.       Мартин посмотрел на него лишь на секунду. — Да, — он спокойно ответил, указывая на рюкзак у стены. — Он там.       И это всё.       Он не встал с кровати, не дал лично, не пересёк комнату.       Не было никаких дурных намерений или грубостей в этом жесте. И всё же отказ— даже если он был мягким, почти вежливым. К горлу Джухуна поступило что-то густое. — А… — он пробурчал. — Спасибо.       Он вынудил себя пройти к рюкзаку с преувеличенной медлительностью, как будто он растягивал дистанцию или ещё что-то. Как будто эта тишина, продолжавшаяся слишком долго, могла что-то сломать в нём. Как будто Мартин скажет хотя бы что-нибудь ещё.       Но он не сказал.       Тишина ничего не разрушила, а ещё больше закрыла.       Джухун неуклюже взял повербанк и вернулся в комнату, не оборачиваясь. Он аккуратно закрыл дверь в комнату, как будто лишний шум мог сделать ещё хуже, и плюхнулся на кровать.       Его сердце бешено билось. Слишком интенсивно из-за чего-то незначительного.       Он закрыл глаза, но сон не приходил.       Воспоминания появлялись сами по себе: Мартин садился рядом с ним на диване, Мартин передавал ему воду, не спрашивая, Мартин спрашивал, было ли Джухуну холодно, и если ел, было ли всё вкусно. Мартин всегда внимателен, всегда рядом, всегда доступен.       Но не сейчас.       Этот контраст перевернул его желудок. — Я идиот, — прошептал он в темноту, его голос сломан, едва слышный даже для него самого.       Это не была фраза, брошенная в воздух, ища успокоения. Это не было театральной драмой. Это было запоздавшее осознание — правда, которую уже было невозможно держать в себе.       Он пренебрёг своим преимуществом.       Неосознанно, без преднамеренной жестокости. Он он пренебрег чем-то прекрасным, и использовал, как будто оно было неисчерпаемым. Как будто оно всегда будет рядом. Он перепутал отдачу с разрешением, преданность с игрой, заботу с чем-то, о чём он не думал, чтобы вернуть.       И когда он выставил это напоказ, — когда прекратил ту преданность в шутку перед всеми, — Джухун пересёк границу, о которой он не знал до этого.       На протяжении дней Джухун пытался скрыть это как можно лучше. Он улыбался на интервью, присутствовал на репетициях, шутил с остальными.       Снаружи он был тем же, что и всегда. Но внутри истощён.       Мартину было больно. То, что он не мог с ним поговорить, причиняло боль. Не зная, имеет ли он все еще право причинять ему боль. И ко всему прочему, понимание, насколько сильно ему нужно то, чем он так пренебрегал, ранило сильнее всего.       И в эту ночь он понял кое-что, к чему не был полностью готов: он не просто скучал по тому, что Мартин делал для него.       Он скучал по Мартину.       И он не знал, мог ли вернуть его обратно.       В один из дней, когда все ждали своей очереди на запись песни, Сонхён с тяжёлым вздохом плюхнулся на диван рядом с Джухуном. Он не смотрел на него должным образом, он облокотился локтями об колени и пялился перед собой несколько минут. — Тебя не так уж и сложно читать, как ты можешь подумать, — сказал он наконец.       Челюсть Джухуна сжалась. — Не понимаю, о чём ты говоришь.       Это был автоматический ответ, тот же самый, что он привык использовать неделями.       Сонхён повернул голову достаточно для того, чтобы посмотреть на Джухуна краем глаза. — Ты понимаешь, — он спокойно ответил. — Ещё ты знаешь, что Мартин не тот, кто сделает первый шаг навстречу.       Чужое имя отозвалось тяжестью в груди. Джухун на секунду закрыл глаза, пытаясь набрать воздух, как будто он весь закончился в студии. — Я не знаю, что сказать, — тихо добавил он напоследок. — Я никогда не был хорош в таких вещах.       Сонхён кивнул без осуждения. — Никто не хорош, — сказал он. — Ничего не исправишь, если оставишь всё, как есть. Оно будет ещё больше изматывать.       Джухун не ответил. Он слабо кивнул, даже если внутри он не чувствовал себя ни на дюйм ближе к решению. Потому что проблема не находила нужных слов. Она заключалось в том, чтобы произнести их.       Извинения означали больше, чем простое признание в ошибке. Это значило столкнуться со всем, что он старательно избегал. Признать, что ему нравилось то чувство, что он наслаждался, что он кому-то нужен, что его выбрали, что он в приоритете.       Что ему нравилось то, как Мартин обращался с ним.       И эта правда, — пустая и простая, — ужасала его больше, чем любой другой аргумент. Больше, чем публичное столкновение с этим. Потому что он не знал, что делать, если однажды скажет это вслух.       Недели шли медленно и тяжело, как будто время было загустело. Камбэк приближался, а вместе с ним обязанность быть в порядке, выступать, улыбаться в нужные моменты. Джухун существовал на автопилоте: репетиции, записи, интервью. Снаружи он выглядел собранным, внутри — он чувствовал, как всё больше отдаляется от самого себя.       И от Мартина.       Мартин всё ещё был с ним, всегда был. Правильный, вежливый, профессиональный. Он делал всё, что от него требовалось: говорил и улыбался, когда это важно. Он не устраивал сцены, не ругался, не спрашивал.       И это ранило больше всего.       Если бы он злился, если бы поругался с ним, если бы он ранил в ответ с тем же холодом, Джухун знал бы, как реагировать. Но эта стабильная, почти уважительная дистанция оставляет его без ничего. Это как ломать мягкую стену: без звука, без видимых повреждений, но урон был реальным.       Сидение у окна всегда было его любимым. Не из-за вида, — который во время ночных перелётов казался не больше, чем чёрной массой, — а из-за иллюзии контроля. Отдыхать, приложившись головой к окну, успокаивало его, как будто мир останавливался на несколько часов.       В этот раз это не работало.       Мартин был рядом с ним, слишком близко, но так далеко.       Самолёт вибрировал с постоянным шумом, что заполнял каждую дыру в тишине между ними. Джухун надел свои наушники, но музыку так и не включил — только белый шум. Мартин тоже прямо смотрел перед собой, скрестив руки и сжав челюсть, зафиксировав взгляд на какой-то точке на сидении впереди.        Они не разговаривали, не смотрели друг на друга. Они даже не задевали друг друга случайно.       И это тотальное отсутствие контакта, вынужденное находиться в узком пространстве, вонзилось под кожу Джухуна, как медленная, настойчивая игла.       Раньше Мартин бы что-то сказал, как только бы он сел на своё место. Что-то небольшое, совсем незначительное: хочешь послушать музыку вместе? Ничего, если я закрою окно? Тебе нужна подушка?       Любой предлог, чтобы разделить пространство вместе.       Сейчас ничего. Просто полное молчание.       «Я больше не могу это делать», — думал он. Не так.       Воспоминание появилось само: другой самолёт, месяцами ранее. Мартин уступил ему место у окна, улыбаясь, как будто не было другого выхода. Он естественно принял это, без вопросов, даже толком не поблагодарив. Как будто Джухун этого и ожидал.       Он сглотнул.       Джухун думал, что те вещи были небольшими. Жесты, не имеющие веса, не оставляющие следов.       Он ошибался.       Потому что сейчас, в такой напряжённой тишине, он понял, что каждый из всех жестов, строил что-то. И он использовал это, как будто оно было бесконечным.       Когда самолёт приземлился в Японии, Джухун не мог ясно мыслить. Решение не было изящной идеей или планом. Вместо этого оно проявилось в жесткой срочности — импульс, который стягивал его грудь неделями и сейчас, без предупреждения, он нашёл трещину, чтобы вырваться наружу.       Он не должен был этого делать.       Он не мог продолжать наблюдать за ним издалека, подсчитывая его отсутствие, накапливая молчание, как будто это было нечто такое, что можно было терпеть бесконечно. Каждый день без Мартина делал его более пустым, всё более напряжённым, как натянутая струна, которую держат слишком долго.       В лобби отеля воздух пах дорогими парфюмами и накопленной усталостью. Менеджер держал ключи, пока объяснял события на следующие дни — расписания, репетиции, интервью. Джухун слушал лишь наполовину. Его внимание было приковано к Мартину.       Мартин стоял сзади всех, держа рюкзак на одном плече с рассеянным взглядом. Его тело кричало те же самые слова, что и неделями ранее: не занимай места, не привлекай внимание, не будь слишком близко. Как будто такое его присутствие должно было войти в норму.       В груди Джухуна что-то с болью стянулось. — Хён.       Слово покинуло его рот до того, как он успел подумать.       Каждый разговор моментально прекратился. Шум в лобби, кажется, потускнел.       Менеджер посмотрел на него. — Да?       Джухун сглотнул. Пульс бил в висках, в шее, в горле, его руки потели, почти дрожали. Он знал, что если заколеблется сейчас, то такого момента больше не будет. — Я хочу делить комнату с Мартином.       Немедленно последовала тишина. Плотная и никомфортная.       Рот Сонхёна удивлённо открылся, но он ничего не говорил, Конхо оценивающе нахмурился, Джеймс моргнул пару раз, как будто ему нужно было обработать то, что он только что услышал.       Мартин поднял голову. — Что? — вырвалось быстрее, чем он мог бы это остановить.       Джухун не мог позволить себе посмотреть на него, ведь если он бы это сделал, он мог бы передумать. — Да, — повторил он, его голос был твёрже, чем чувствовал изнутри. — Я хочу делить комнату с Мартином.       Менеджер долго на него смотрел. Это не было невозможной просьбой — даже не странная сама по себе. Но контекст делал её хрупкой. Напряжение между ними мог увидеть даже стафф. — Ты уверен? — менеджер спросил. — Мы, конечно, может это устроить, если… — Да, — Джухун в этот раз перебил его без сомнений. — Я уверен.       Это не было несомненной уверенностью, это была нужда. Отчаянный риск, всё ещё пытаясь что-то сохранить.       Мартин чувствовал, как живот скручивало. Он хотел отказаться, он хотел хоть как-то оправдаться — как угодно. Усталость и нужда побыть наедине грызли его. Он хотел сделать шаг назад.       Но все взгляды были направлены на него.       И худшее то, что Джухун тоже. Он повернулся к нему, удерживая свой взгляд, не моргая. Было что-то острое в его глазах, почти режущая интенсивность, как будто он хотел проткнуть его насквозь и вытащить ответ. Но под этим было ещё кое-что более сильное, более уязвимое и опасное: тихая просьба, вопрос читался с мокрым блеском в глазах. Он не говорил этого, не спрашивал вслух — но весь его вид умолял. — Хорошо, — наконец сказал Мартин. — Без проблем.       Слова ощущались инородно.       Джухун сжал губы, как будто согласие не принесло облегчение, а что-то более опасное: ожидание.       Менеджер кивнул, раздал оставшиеся ключи, считая, что все проблемы решились. Группа двинулась в сторону лифта, продолжая прерванные разговоры, но между Джухуном и Мартином образовался плотный невидимый пузырь, как будто они шли отдельно от остальных.       Прогулка до комнат была испытанием на сдержанность. Коридор отеля был длинным, покрытый ковром, освещённый тёплым светом, что совсем ничего не смягчал. Мартин катил свой чемодан параллельно с ним, смотря ровно перед собой. Джухун шагал немного позади, пропуская пальцы сквозь волосы снова и снова, запутывая их всё больше, не в силах оставаться спокойным.       Каждый шаг был невысказанным вопросом.       Когда Мартин открыл дверь, в тишине щелчок замка отозвался эхом громче, чем следовало.       Они вошли. Комната была просторной и элегантной. Две односпальных кровати, разделённые тумбочкой из тёмного дерева. Огромное окно открывало вид на неоновые огни Токио — живые, отдалённые.       Мартин поставил чемодан у кровати, что была ближе к двери. Джухун оставил свой на стороне напротив.       Никто из них не говорил.       Воздух между ними чувствовался заряженным, густым — любое слово могло разрушить что-то хрупкое, что никто не мог как-то назвать это. Джухун чувствовал, как сердце бешено стучало, неровно, словно его тело уже предвкушало разговор, на который его рот никак не мог решиться.       Он получил то, что хотел: быть ближе.       Теперь он тет-а-тет с тем, чего добился.       Мартин раскладывал вещи медленными, почти механическими движениями. Каждый жест казался намеренным, сдержанными, как будто он замерял то место, которое занимает внутри комнаты. Джухун тут же это заметил — и в тот же момент всё начало казаться нереальным, отдалёнными, как будто он смотрел сквозь толстое стекло. Мартин снял куртку, сложил её с чрезмерной заботой, повесил на стул. Он сделал глубокий вздох. Один раз.       С другой стороны Джухун был переполненным. Он оставил сумку на полу с глухим шорохом, который звучал больше, чем ничего. Сбросил свою куртку, кинул на кровать, не глядя, и снова ерошил волосы снова и снова, бессознательно портя причёску, что так много значила перед камерами. Жест не был суетливым или нервным — это было отчаянным путём, чтобы привести себя в порядок, стряхнуть то давление, что так разрасталось в его груди неделями.       Он сел на край кровати, но не оставался спокойным. Его ноги тревожно тряслись, упёршись локтями об колени, ладони сжимались и разжимались. Его пальцы белые из-за слишком сильного напряжения, а сердце билось чрезмерно сильно и быстро.       Он взглянул на Мартина.       Он всё ещё отвёрнут, сосредоточившись на раскладывании одежды, как будто Джухуна тут не было. Эта картина — Мартин, повёрнутый к нему спиной — ранила больше, чем Джухун был готов принять. Воздух между ними ощущался статическим, густым, некомфортным, вот-вот готовый сломаться. — Мартин, — наконец он сказал.       Его голос вышел грубым, мокрым, как будто он несколько часов кричал. Он не звучал уверенно, а сломанно.       Мартин не отвечал должным образом. Он продолжал доставать футболки, сминая их, не заботясь.       Эта тишина послужила финальным толчком. — Что с тобой не так? — продолжил Джухун, бесконтрольно расстраиваясь. — Почему ты избегаешь меня?       Мартин оставался тем же. Он медленно повернулся. Его выражение лица было нейтральным, уставшим, почти пустым. В нём было ни капли злости.       И это было самым худшим для Джухуна. — Всё со мной так, — сказал Мартин. — Я устал. И всё.       Джухун нахмурился, чувствуя, как кислота поднимается к его горлу. — Это не правда. — Нет, это так. — Нет, — он повторил, и в этот момент его голос обострился, более отчаянный. — Ты врёшь.       Мартин закрыл глаза на секунду перед тем, как издать длинный и глубокий вздох. — Джухун, — сказал он с усталостью, которая давила на его плечи. — Серьёзно. Я истощён. Не чувствую, что готов с кем-то разговаривать сейчас.       Что-то треснуло. — Не ври мне, — Джухун встал на ноги, управляемый всплеском беспорядочной энергии, чтобы моментально сесть обратно, как будто эмоции его переполняют. — Ты делал это на протяжении недель. Ты избегаешь меня на репетициях, не смотришь во время записей, ты даже не хочешь сидеть со мной за одним столом, когда мы едим. Ты правда думаешь, что я поверю, что ничего не случилось?       Мартин открыл рот, чтобы ответить, но потом поколебался. — Я не игнорирую тебя, — сказал он наконец, хотя в его голосе больше не было прежней убеждённости. — Нет, ты делаешь это, — Джухун настаивал больше с болью, чем со злостью. — Всё время.       Тишина снова опустилась между ними — но она не была спокойной. Она была заряженной, натянутой, вибрирующей. Словно одно слово способно окончательно что-то сломать, что уже потрескалось.       Мартин отвёл взгляд. — Я не хочу ссориться, — сказал он тише. — Я правда не хочу. Я устал. Камбэк, тур, репетиции…это слишком. Не у всех есть энергия, как у тебя. — Джухун стиснул запястья. Мартин сглотнул. — Мне просто нужно пространство, — добавил он, почти шепча. — Мне нужно отдохнуть. Я хочу спать.       Слова прозвучали, как хлопающая дверь.       Джухун стоял застывший, его грудь стягивало, осознавая, насколько он опоздал, они всё ещё говорят об одних и тех же вещах. Он просил остаться, а Мартин — о дистанции. И никто не знал, как перевести на то, что на самом деле ранит.       Мартин залез в кровать без лишних слов. В нём не было драматизма — оно было хуже этого. Движение было спокойным, завершающим. Он специально игнорировал взгляд Джухуна, который горел таким количеством вещей, переплетенных воедино, что у него больше не было названия. Он спокойно сел обратно и снял обувь. Потом лёг на бок спиной к Джухуну, натягивая одеяло до плеч, закрывая себя.       Этот жест стал последней соломинкой.       Джухун стоял там, приросший к полу, пялясь на силуэт Мартина под одеялом. Очертания его тела, — такие знакомые, так близко и так далеко, — были сейчас как непроходимый барьер. Он чувствовал, как что-то внутри него сломалось. Но не полностью. Это был оскольчатый перелом, словно кости наконец сдались после носки веса на протяжении недель. — И это всё? — наконец он сказал. Его голос трясся, без злости, со страхом. — Ты серьёзно сейчас собираешься вести себя так, словно это всё ничего не значит?       Тишина.       Молчание Мартина было пустым; оно было плотным, намеренным. Молчание, которое решило не отвечать. — Мартин, — Джухун настаивал, его голос уже ломался. — Смотри на меня, когда я разговариваю с тобой. — Ничего. — Ты не можешь делать этого со мной, — он продолжал, его грудь поднималась и опускалась слишком быстро. — Не после того, как вынудил меня жить в этом дерьмовом молчании неделями. Не после всего. — Спокойной ночи, Джухун, — пробурчал Мартин в подушку.       Это было мягко, устало и завершающе. Что-то взорвалось.       Джухун встал на ноги, кровать громко проскрипела по полу с резким визгом. Его шаги были быстрыми и неустойчивыми, управляемые чем-то, что больше не под контролем. Он подошёл к кровати Мартина за два длинных шага. — Смотри на меня, когда я разговариваю с тобой! — он требовал.       До того, как Мартин успеет отреагировать, Джухун ухватился за край одеяла и сильно прокричал. Это не было рассчитанным поступком; он был импульсивный, полный отчаяния. Одеяло полностью слетело, оставляя Мартина незащищённым, раздетым догола, насильно выпихнутым из небольшого убежища, который он построил для себя. — Что, чёрт побери, с тобой не так? — Мартин закричал в ответ, опёршись на локти, тяжело дыша. — Ты совсем уже?       Впервые за столько недель броня треснула. Злость горела в его глазах — грубая, нефильтрованная. Больше не было измеренной дистанции и безуречной вежливости.       Джухун нависал над ним, завладевая его пространством, слишком близко, слишком интенсивно. Его руки покоились по разным сторонам, запястья сжимались и разжимались, неспособные найти места, чтобы выплеснуть всё. — Смотри на меня! — он прорычал, его голос сломался. — Скажи мне в лицо, что не так! Скажи, что тебе всё равно, что я разваливаюсь из-за тебя!       Мартин двигался быстро. Он полностью сел, оказавшись лицом к лицу Джухуна в дюймах от него. Больше не осталось согласного Мартина, который всё время отдаёт, кто кивает своей головой. Этот Мартин был твёрдым, устойчивым, с сжатой челюстью, его тяжёлый голос был с чем-то, что он так долго выстраивал. — Ты страдаешь? — он недоверчиво плевался. — Ты страдаешь, потому что больше нет кого-то, кто потащит твои сумки? Потому что теперь ты должен самостоятельно открывать бутылки с водой?       Слова звучали как тупые удары. — Я говорю не об этом и ты это знаешь! — Джухун кричал, его взгляд был замылен, — Не притворяйся тупым! — Слёзы ещё не текли, но они скапливались, унизительно горели в глазах. — Скажи, что я сделал не так, — в этот раз он спросил тише, более открыто. — Скажи мне и я попробую исправить.       Мартин сжал челюсть. — Ты ничего не сделал. — Ты врёшь! — голос Джухуна повысился, разрушаясь. — Что-то случилось и сломалось. И ты прячешь от меня это, как будто я не заслуживаю знать. — Потому что я не хочу говорить об этом, — ответил Мартин, отводя взгляд. — Не сейчас. — А когда? — спросил Джухун, безудержно выплёскивая наружу отчаяние. — Когда тебе станет всё равно? Когда между нами ничего не останется?       Мартин поднял взгляд. И в этот раз он на самом деле посмотрел на Джухуна. Без злости, без холода, с усталостью и болью, с глубокой грустью, что заставило желудок Джухуна скрутиться. — Может быть, — сказал он мягко, — уже слишком поздно.       Слова не были криком, да им и не нужно.       Они пронзили грудь Джухуна с чистой, глубокой раной — невозможную, чтобы игнорировать. Он встал в ступор, задыхаясь, с силой осознавая вещь, которую он боялся произнести, чтобы она не стала правдой.       Джухун чувствовал, как грудь стягивало, как будто что-то невидимое сжимало его рёбра изнутри. Злость всё ещё была тут, бурлила — но она не была единственной. Он смешивалась с острой, настойчивой виной, которая пронзала каждый его вздох. — Я знаю, что облажался, — сказан Джухун. Его голос был напряжённый, почти выплёвывал слова. — Ты думаешь, что не в курсе этого? Что я не понимаю, где ошибся?       Мартин открыл рот, удивлённый внезапным признанием, этой трещиной в нём. — Тогда…почему?.. — начал он. — Потому что я не знал, как остановиться, — слишком быстро, чтобы поспорить, прервал его Джухун. — Потому что мне это нравилось. Потому что это заставляло меня чувствовать хорошо. Потому что я не чувствовал себя одиноким. Потому что… — он сглотнул, — потому что ты мне нравишься.       Слова ощущались тяжёлыми, необратимыми.       Последующая тишина была жестокой. Она не была пустой; она распространялась в комнате, зависая между ними, веша больше, чем любой крик. Джухун слабо дышал, как будто воздуха не хватало, а руки бесконтрольно тряслись, предавая его.       Злость наконец ушла, оставляя после себя что-то более некомфортное, более хрупкое. Страх, нужду, правду, которую больше не получалось держать в тайне. — Я не могу продолжать так себя вести, — добавил он. — Я не могу притворяться, как будто меня не уничтожает то, когда ты избегаешь меня, когда не смотришь на меня, когда тебя нет рядом, даже если ты есть на самом деле.       Мартин медленно поднял голову. Его взгляд был уставшим, но сосредоточенным. — Тогда скажи мне, — спросил он. — Что ты хочешь от меня?       Джухун посмотрел на него, как будто вопрос вытащил его наружу. Его сердце неровно случало, словно вот-вот выпрыгнет из груди. — Чтобы ты не уходил, — ответил он без колебаний. — Чтобы ты выслушал меня. Чтобы ты позволил исправить всё, даже если это совсем немного.       Мартин не ответил должным образом. Комната погрузилась в хрупкую, дрожащую тишину после слов Джухуна.       Чтобы не уходил, выслушал меня, позволил исправить.       Джухун всё ещё стоял перед ним, непреклонный, с напряжёнными плечами, неровно дыша. Больше не было той злости, что взрывалась минутами ранее. Осталась только явная уязвимость, выставленная напоказ, беззащитная, ожидающая ответа, который должен спасти его…или окончательно сломать.       Мартин продолжал сидеть на кровати, его руки вцепились в матрац, тело чуть наклонилось вперёд, как будто держаться ровно требовало больших усилий. Голова склонена, плечи напряжены. Он не сказал ни единого слова, и ожидание становилось удушающим, постоянным давлением в груди Джухуна.       Тишина растягивалась слишком сильно.       Джухун сглотнул. Его горло болело. — Скажи мне… — начал он, и его голос вышел другим — приглушённым, сломанным. — Скажи мне, где я ошибся.       Он сломался под конец. Больше не осталось прежней тяжести, никаких следов обвинений. Это был хрупкий, почти стыдливый шёпот, как будто он спрашивал разрешение на существование. — Пожалуйста, Мартин, — он настаивал. — Скажи мне, что я сделал на самом деле, за что ты так сильно меня возненавидел. Я хочу всё исправить. Сделаю всё, что потребуется, всё, что ты попросишь… только не оставляй меня так. Не оставляй меня разговаривать самим с собой. Я не могу… — он сделал глубокий вдох, но этого было недостаточно. — Я не смогу уйти, если ты не поговоришь со мной.       Мартин медленно поднял голову, как будто движение весило тонну.       Джухун держал свой взгляд, даже если это ранило, даже если чувствовал, что что-то внутри разрушалось, когда он видел себя в чужих усталых глазах. — Мне нужно узнать, — он настойчиво продолжал. — И я смогу исправить. И никогда не повторю этого снова. Обещаю.       Его тело полностью поменялось. Больше не было чувство ярости, но был страх. Его руки свисали по бокам штанов, пальцы окоченели и побелели, как будто он держал себя, чтобы не развалиться прямо здесь. Он не выглядел злым, а раненным. И то, как он смотрел на Мартина, не требовало ничего — он спрашивал.       И это заставило что-то больно сжаться в груди Мартина.       Он не хотел видеть его таким, не хотел испытывать вину за то, что защищал себя, за то, что установил границу. Но злость всё ещё присутствовала — живая, горящая, грубая — как будто рана, которая горела, что стоило только подумать, чтобы тронуть её. — Ты правда не понимаешь, Джухун? — наконец он спросил. Его голос был низким, но в нём чувствовалась сильная, почти физическая боль. — Оно ранило, — он продолжал. — То, что ты сказал на интервью, ранило.       Джухун моргнул, искренне сбитый с толку. В его сознании — тренированном годами под вспышками и камерами — слова были чем-то податливым, что-то, что должно развлечь, чем можно сгладить неловкую тишину. Не для того, чтобы раскрыть правду. — Те, что про верную собачку? — он недоверчиво спросил. — Мартин, это была шутка. Стафф смеялся, остальные ребята тоже… это то, что они от нас ожидают, не так ли? Выглядеть близкими, постоянно шутить, чтобы всё чувствовалось легко.       Он напал в ответ, не думая, управляемый срочной нуждой в сокращении дистанции. — Я не имел это в виду на самом деле. Это было глупо, я не думал, что… — Для тебя это было шуткой, — Мартин перебил его, впервые повышая голос. Звук прорезал воздух, как тупой удар. — Но не для меня.       Джухун застыл. Слова прошли через него, оставляя его беззащитным, с жестокой уверенностью, что то, что он сказал, не подумав, оставило метку, которая всё ещё кровоточила.       Мартин зажмурился и вцепился в матрац, как будто ему нужно было что-то почувствовать, чтобы не сломаться. Он глубоко вздохнул. Воздух задрожал в его груди перед тем как покинуть её, тяжело и напряжённо. — Для меня, — наконец он сказал, — это стало подтверждением, что всё, что я делал для тебя, воспринималось, как шутка.       Он не смотрел на него. Больше нет. — Каждый жест, каждое одолжение, — он продолжил, его голос становился более устойчивым, тяжелее. — Каждый раз я оставался замёрзшим, уставшим, голодным…это не потому что было смешно. Это не потому что было легко.       Он остановился. Тишина, что поселилась между ними, была леденящей, неподвижной, как будто воздух затвердел.       Джухун чувствовал что-то сжимающее в горле, грубый канат, что перекрывал возможность дышать. — Я… — пытался он сказать. — Нет, — Мартин тут же перебил его, не повышая голос, но не оставляя места для возражений. — Дай мне закончить.       Мартин наконец открыл глаза. Было что-то разбитое в его взгляде, что-то, что он сдерживал неделями. — Я делал это, потому что ты мне нравишься, — признался он.       Фраза ворвалось в комнату без звука, но с весом чего-то необратимого. — Ты нравился мне настолько сильно, что я не знал другого способа показать тебе это, — он продолжал. — Это был мой язык. Делать что-то для тебя, быть рядом, быть уверенным, что ты в порядке, в комфорте, заботился…даже когда не должен был. — Каждое слово было разоблачением, открытой раной. — Мой способ сказать «я тебя люблю» немного изменился, — добавил он с горькой улыбкой. — Я отошёл на задний план, чтобы ты мог сиять, не заботясь ни о чём.       Кажется, мир остановился.       Джухун открыл рот, но не издав ни единого звука. Его сердце неровно стучало, хаотично, как будто больше не знало, как продолжать работать после всего.       Разговор висел между ними — тяжёлый, неизбежный. В нём не было ничего милого или романтичного. Он ничего не обещал. Это была уязвимость, болезненная, истощённая.       И внезапно всё переменилось.       Кусочки, на которые Джухун старался не смотреть, внезапно и безжалостно встали на свои места. Преданность Мартина не была послушанием или потребностью. Это была осознанная жертва, ласка, данная обеими руками…и он брал это, не спрашивая, без сомнений, с неосознанной жадностью того, кто верил, что любовь — это неисчерпаемый ресурс.       И это было, напротив, самой глубокой раной из всех.       Мартин опустил взгляд, который держал слишком долго. Его плечи слегка напряжены. — И ты, — он продолжал с тонкой, режущей горечью, — ты смеялся. Ты смеялся со всеми.       Фраза не была громкой. Это было хуже — это была усталая констатация факта. Джухун почувствовал, как его желудок сжался, как будто земля ушла из-под ног. — Я не… — он пробурчал, его голос становился тише ещё до того, как он мог закончить. — Я не знал, что…       Стыд заполонил всё, горячий, сжигающий его щёки и грудь. — В этом проблема, — Мартин прервал его, наконец поднимая взгляд. — Ты никогда не знаешь, никогда не останавливаешься, чтобы спросить у самого себя, почему ты делаешь это.       Злости не было в его тоне — это было разочарование, что ранило больше всего.       Последующая тишина была жестокой, почти оглушающей. Джухун чувствовал, как сердце бесконтрольно стучит, почти ломая рёбра, в его ушах звенит. В его голове воспоминания начали повторяться сами по себе: Мартин делится водой, не спрашивая, Мартин уступает место у окна, Мартин остаётся до поздна, чтобы приготовить что-то горячее, Мартин идёт посреди ночи в магазин, чтобы купить картошку фри, потому что Джухун небрежно упомянул, что хочет её.       Небольшие жесты, постоянные, полные любви.       Вещи, что он принимал не колеблясь. То, что ему нравилось. Вещи, которые он принимал, как должное. — Мне жаль, — наконец он сказал, его голос сломан, еле узнаваем. — Мне правда жаль. Прости меня.       Его тело слегка наклонилось, как будто двинулось само по себе, словно ему нужно было сократить дистанцию, даже если он не мог осмелиться коснуться Мартина. — Я никогда не хотел смеяться над тобой, — он продолжал, спотыкаясь об свои же слова. — Я никогда не хотел воспользоваться тобой. Я… не понимал, насколько это плохо. Я привык, что ты всегда рядом, Мартин. Я привык чувствовать, что всё крутится вокруг меня, потому что ты создавал такое впечатление. — Он с трудом сглотнул. — Я стал эгоистичным, потому что ты заставлял меня чувствовать выбранным, важным, как будто я был центром твоей вселенной…и мне нравилось это. Слишком. И я не мог полностью осознать, насколько нуждался в этом, пока ты не оттолкнул меня.       Мартин сжал губы, сдерживая что-то, что, кажется, вот-вот вырвется наружу. — И это ранило больше всего, — тихо признался Мартин. — Что тебе пришлось потерять меня, чтобы понять это.       Слова укололи Джухуна прямо в грудь. Он на секунду закрыл глаза, как будто собирался с силами, чтобы не сломаться окончательно. — Когда ты оттолкнул меня, — сказал он мягко, — всё потеряло смысл, правда. Я осознал, насколько ты мне нужен рядом со мной. Как много значило то, как ты смотрел на меня, как ты разговаривал со мной, что ты рядом.       Он открыл свои глаза снова и посмотрел на него — без маски и защиты. — И я знаю, что сейчас это звучит ужасно, — добавил он. — Слишком поздно, эгоистично, но это правда. Даже если больно это признать.       Тишина снова повисла между ними, хрупкая, утяжелённая всем, что уже нельзя исправить.       Мартин наблюдал за ним в тишине. Он ни на секунду не отводил взгляд, он увидел настоящие угрызения совести на лице Джухуна, как вина давит на его плечи, то, как он неуклюже держит самого себя, как будто не знает, куда деть руки. Джухун не притворялся, и это было совершенно ясно, но ничего из этого не стёрло остального. Оно не уничтожило воспоминания о холоде, усталости и голоде, который был спокойно принят. Оно не стёрло чувство использованности, как будто его превратили в смешной анекдот напротив камер, а другие люди смеялись. — Мне жаль, — повторил Джухун, как будто это было единственным, что он знал, как произносить. — Прости меня, правда.       Мартин не отвечал. Он опустил взгляд, фокусируясь на своих руках, что покоились на матраце. Секунды тяжело шли. Наконец, Мартин медленно поднял голову. — Я не знаю, смогу ли простить тебя сейчас, — сказал он. — Я всё ещё очень злюсь. И мне очень больно.       Он не повышал голос, ему и не нужно было. Каждое слово выходило с тяжестью чего-то честного и завершающего.       Джухун тут же бесспорно кивнул, не оправдываясь. — Я понимаю, — он ответил. — Я не прошу тебя делать это сейчас.       Он сделал шаг вперёд, почти боязный, и сел на край кровати Мартина. Жест был искренним, рискованным. Он не трогал его, даже не задевал его. Он просто был здесь — достаточно близок, чтобы чувствовать его присутствие, но далеко, чтобы не навязываться. — Но я сделаю всё, что угодно, чтобы это произошло, — он продолжил, и в этот раз его голос не дрожал. — Всё, что необходимо, чтобы однажды ты смог.       Он поднял свой взгляд, глаза тусклые, открытые, беззащитные. — Если ты хочешь, чтобы я был тем, кто готовит, я буду. Если ты хочешь, чтобы я нёс твои вещи, я буду. Если ты научишь меня затыкаться и слушать, я выполню это тоже. Просто…скажи как. Скажи мне, что мне сделать, чтобы заслужить твоё прощение. — Он сглотнул. — Я сделаю всё, что угодно, Мартин. Клянусь.       Мартин смотрел на него во всём внимании. Было что-то новое в его глазах — не нежность, не прощение, но опасная, острая искра, смешанная с глубокой тоской. Он изучал сидящего тут Джухуна: безупречный айдол, мальчик, что привык получать всё, не спрашивая, сейчас словно обнажен перед ним, умоляет о шансе, который может не заслужить. — Всё, что угодно? — Мартин медленно спросил. — Да. — Джухун не сомневался.       Мартин задержал на нём взгляд на несколько секунд. Слишком долго. В этой тишине решения принимали форму — что-то, что могло их вылечить…или сломать ещё больше.       Наконец, он заговорил. — Тогда… — он медленно говорил. — Поцелуй меня.       Это не было вопросом. Он даже не звучал, как приказ. Оно произошло из-за напряжённого, хрупкого состояния, как будто Мартин задержал дыхание, пока слова выходили.       Джухун застыл.       На секунду он не реагировал. Просьба не ударила его, как поток ветра, а прошлась медленной волной через него. Он почувствовал, как его и без того бешено колотящееся сердце дрогнуло в груди, почувствовал, как под страхом шевельнулось что-то теплое и древнее.       Поцеловать его.       Это не было одолжением или легкой попыткой исправления. Это не нести сумки или готовить что-то в позднее время. Мартин попросил о вещи, которую Джухун избегал неделями, даже не мог назвать это как-то в своей в голове. Он просил его пересечь невидимую черту, вибрацию которой Джухун чувствовал так много раз — и всегда желал не видеть её. — Что?.. — он прошептал, больше из-за рефлекса, чем смущения.       Мартин не отводил взгляд. — Ты сказал, что сделаешь всё, что угодно, — он повторил, его голос низок, но устойчив, — поцелуй меня.       Тишина повисла между ними.       Сердце Джухуна начало неровно стучать, сильно и неустойчиво. Он не знал, что лучше — приблизиться или сбежать. Сотни хаотичных мыслей обрушались на него в одно мгновение: это злость? Проверка? Наказание? Желание? И, всё ещё более тревожное: почему идея не чувствовалась незнакомой?       Потому что это так.       Джухун всё понял сейчас с жестокой ясностью. Он врал себе на протяжении месяцев. Он хотел эту близость, эксклюзивность, постоянное тепло. Хотел Мартина — он никогда не позволял себе называть это так. Никогда напрямую или вслух.       Он сглотнул.       Джухун не отступал.       После пары секунд, как он успокоился, Ким медленно кивнул. Не как будто подчиняется, но словно кто-то наконец перестал сопротивляться перед чем-то, что происходило в нём.       Он аккуратно приблизился к нему, как будто боялся, что малейшее движение может испортить хрупкий момент, который они построили из открытых ран. Джухун положил одну руку на матрац рядом с телом Мартина. Его пальцы дрожали — не из-за сомнения, но с сдержанностью.       Мартин слегка поднял подбородок — небольшой жест, который не был уверенным приглашением, а напряжённым, уязвимым согласием.       Джухун двинулся ближе.       Он мог чувствовать дыхание Мартина, тепло его тела. Его слабый запах перемешался с ароматом чистоты отела. Он закрыл глаза, когда дистанция полностью исчезла, а воздуха перестало хватать.       И тогда он поцеловал его.       Поцелуй был медленным, почти благоговейным. Не было спешки или принуждения. Только мягкое прикосновение, как будто они оба учатся трогать что-то страшное и опасное в один и тот же момент. Губы Джухуна прикоснулись к Мартину с такой нежностью, которую он не показывал прежде — даже самому себе.       Это не был победный поцелуй — это было извинение без слов. Поздний разговор, тихое признание в желании, что всегда было тут, ждало, пока его назовут.       Мартин закрыл глаза. Он не двинулся первым, не ответил должным образом. Он позволил поцелую существовать, каким он был — приостановленным, хрупким — как будто ему нужно было убедиться, что он не пропадёт, если будет дышать слишком сильно. Джухун чувствовал это, как немой вопрос, край перед пропастью в бездну.       Поцелуй не прекращался.       Это было первое, что Джухун понял, почти с больной ясностью. Он представлял, — испуганно, — что Мартин оттолкнёт, что контакт будет коротким, неловким, как что-то, что они должны тут же забыть, как ошибку. Но этого не происходило. Мартин не отступал, не колебался.       С другой стороны.       Рука Мартина, что лежала всё это время на матраце, медленно поднялась и обвила затылок Джухуна. Его пальцы сомкнулись с неожиданной уверенностью, как будто он давно принял окончательное решение, но только сейчас смог заставить себя это сделать.       Рывок был нежным, но намеренным.       Джухун потерял равновесие, которое до этого держал. Он прижался сильнее, погружаясь в поцелуй, и в этот момент что-то поменялось. Первоначальная изысканность переменилась. Прикосновение углубилось, стало сильнее, плотнее, как будто всё, что он держал неделями — желание, злость, нужда — наконец нашли трещину и вырвались наружу.       Поцелуй перестал быть извинением. Он превратился в сдержанный голод.       Мартин всё ещё сидел на кровати, но его тело напряглось, наклонившись вперёд, ища его. Это не было бездействием — это была взвешенная срочность, способ сказать не уходить, не прерывая поцелуй.       Джухун чувствовал, как близость уничтожала его. Как что-то в его груди наконец сдалось. Он издал вздох прямо в губы Мартина — низкий, принудительный, сдающийся.       Мартин понял это и ответил, прижимая ближе, притягивая, пока оставшаяся дистанция не станет невыносимой. До того, как Джухун смог подумать о чём-то конкретном, он почувствовал, как чужая рука провела по его спине, медленно и решительно, пока не остановилась на его бёдрах.       Прикосновение пронзило его, как удар током.       Не было неуклюжести и сомнений в этом движении. Рука Мартина знала, где остановиться, как держать, как заполучить его без слов. Его пальцы оставались там, оставляя отметки, привязывая к себе, как будто говорил, что это и его тоже.       Джухун задрожал.       Желание, что он подавлял под слоями вины и страха, полностью проснулось. Он ответил на поцелуй более интенсивно, сильнее нажимая, прижимаясь телом, словно говоря то, что его голос никогда не сможет выговорить.       Больше не было никаких границ — только нарастающий поцелуй, с тяжестью всего, что они не сказали, когда всё ещё боялись чувствовать это.       Поцелуй рос более настойчиво, но не выходил за край, который был так близок к границе. Не было неуклюжего отчаяния и слепого порыва — только сильная нужда, как будто оба знали, что если пересечь слишком быстро, можно разрушить то, что они только собрали воедино.       Мартин нежно его притянул — почти незаметный жест — и Джухун поддался без сомнений. В конце концов он лёг на тело Мартина, осторожно перенося часть своего веса, чувствуя, как что-то рассветает в его груди, ускоренное сердцебиение, которое он даже не пытался скрыть. Кровать слегка скрипнула. Звук был тихим, но в тишине комнаты он прозвучал, как признание.       Джухун переместил колено между ног Мартина, чтобы не упасть на него полностью, и эта близость немедленно вспыхнула что-то между ними. Они были напряжены на секунду, тяжело дыша, осознающие каждую точку соприкосновения. Но они не отстранялись, никто не хотел.       Руки Джухуна двигались сами по себе, управляемые срочностью, которую больше нельзя было рациональной. Они обводили плечи Мартина, спускаясь вниз со смесью заботы и сдержанного голода. Они не остановились, когда нашли край его футболки. Руки забрались под неё и дотронулись до тёплой кожи в первый раз.       Мартин резко вздохнул. — Джухун... — пробурчал он в шею.       Это не было предупреждением или обозначением границ — это было дрожащая капитуляция с тяжестью всего, что он держал неделями.       Сначала Джухун ласкал его спину с благоговейной медлительностью, как будто ему нужно было подтверждение, что всё это происходит на самом деле. Его пальцы следовали по линии позвоночника Мартина, чувствуя каждую неровность, словно каждый мускул отвечал на его прикосновения. Он заметил слабую дрожь, едва заметный изгиб тела, привлекающий ещё больше внимания.       Поцелуй прервался только для того, чтобы набрать воздуха. Их лбы соприкоснулись, они неровно дышали, а губы были так близко, что малейшее прикосновение могло вернуть их друг к другу. — Скажи мне остановиться, — шептал Джухун, его голос сломан, как будто ему нужно было предложить выход, даже если мысли не хотели этого.       Мартин не ответил словами.       Его руки поднялись, сжали футболку Джухуна, и приподняли её — медленно, обдуманно — спрашивал без вопроса. Джухун внезапно всё понял. Он достаточно приподнялся, чтобы помочь, снял и отбросил футболку, даже не смотря на неё.       Мартин посмотрел на него, задержавшись на секунду дольше, чем нужно. В его взгляде было желание, да, но ещё кое-что более глубокое: накопленный голод, давно отвергаемая потребность с весом всего, о чём он думал, что у него нет на это права. Этот взгляд уничтожил Джухуна.       Джухун не мог выносить это слишком долго. Он прильнул обратно и поцеловал Мартина снова с большей интенсивностью, позволяя желанию, что было тут с самого начала, взять верх без вины. — Сними футболку... — шептал он между поцелуев, его голос низкий, наполненный жаждой.       Мартину не нужно повторять дважды. Без помощи Джухуна — его пальцы с нетерпением прикоснулись к ткани — он избавился от футболки и кинул её в тёмный угол комнаты.       Джухун не ждал. Его пальцы вернулись к разгорячённой коже, исследуя её с интересом, как будто запоминание каждого дюйма было одновременно извинением и наградой. Тепло Мартина под его пальцами больше не было чем-то на расстоянии. Оно было здесь, и никто не выглядел так, словно хочет отпустить эту близость.       Прикосновение их обнажённых тел вызвало у Джухуна рваный вздох, что издался напротив рта Мартина. Трение было нежным, но постоянным — кожа к коже, растущее тепло после недель расставания. Их дыхания соединялись и разрывались, а бешенные сердцебиения близки к тому, чтобы впасть в общий, настойчивый ритм.       Джухун слегка отстранился от губ Мартина, не из-за отсутствия желания, а наоборот. Он оставлял медленные, сдержанные поцелуи по челюсти Мартина, как будто наслаждался каждой секундой. Джухун спустился к сухожилию его шеи, находя точное место под ухом, где он уверен, — потому что он всегда знал, — что дыхание Мартина собьётся.       Поцелуи становились более влажными и долгими, но не грубыми. В том, как он касался его, появилась новая преданность — не собственническая, не тревожная, но полная внимания. — Мне так жаль... — шептал Джухун касаясь кожи, его голос трясся со смесью вины и желания, которое он не мог отделять.       Мартин издал глухой вздох и откинул голову назад, без лишних слов обнажая линию его горла. Движение не было взвешенным — это была капитуляция. Руки Джухуна медленно исследовали грудь Мартина, запоминая, а его губы оставляли отметки на шее, как будто каждый поцелуй должен поглотить всю накопленную боль. Интервью, злость, чувство унижения — всё исчезало в этих прикосновениях.       Руки Мартина вернулись на бёдра Джухуна, сжимая их сильнее. Он не отталкивал его, не пытался направить. Просто держал так, словно тот, кому нужно убедиться, что Джухун всё ещё тут, что он не исчезнет снова.       Джухун погрузился полностью, позволяя этой хватке удерживать его. Он чувствовал, как руки Мартина скользили вверх и вниз по его пояснице — не с тихой капитуляцией, что была до этого, а с честной, чувственной жаждой, которая не требовала разрешения или жертвы.       Джухун вернулся к его шее, целуя её медленно и долго там, где точно знал, Мартин был больше всего чувствителен. Он не кусал, не ускорялся, он был слишком внимателен к каждой реакции — лёгкая дрожь, рваные вдохи, то, как тело Мартина поддаётся ему без единого слова.       Всё, что они держали на протяжении недель, было тут, вибрируя между ними, заряжая воздух напряжением, что было для них сладко и опасно. Это было желание, да, но ещё и отчаяние, потребность, страх потери друг друга, если они сейчас отстранятся.       А потом...       ТУК. ТУК. ТУК.       Внезапно раздались стуки в дверь, резкие и жестокие в своей неожиданности.       Их словно окатили ледяной водой из ведра.       Джухун застыл, всё ещё прикасаясь губами к коже Мартина, его сердце бешено стучало. Глаза Мартина внезапно открылись, дыхание до сих пор неровное, руки вцепились в Джухуна, словно отпустить было невозможно — или слишком больно.       ТУК. ТУК. ТУК. — Мартин! Джухун! — голос Джеймса раздался из коридора. — Спускайтесь сейчас же. Стафф ждёт всех за ужином.       Джухун всё ещё не двигался, как и Мартин.       Несколько секунд никто не двигался и не говорил. Реальность обрушилась на них, не спрашивая разрешения — жёстко и чуждо — напоминая всем, где и кто они, и всё, что они не могли позволить.       Джухун приложился лбом к плечу Мартина, закрыв глаза. Он сделал глубокий вдох, затем ещё раз, пытаясь успокоить пульс, что всё ещё бился в груди — упрямо и предательски. — Нам нужно... — он пробурчал, но фраза растворилась ещё до того, как она начала существовать.       Мартин медленно кивнул. Он не отталкивал и не притягивал снова. Он ничего не делал, чтобы разорвать контакт. Они оставались так на несколько секунд, цепляясь за хрупкую постоянность, как будто разъединение будет больнее, чем любые последствия. — Потом, — тихо сказал Мартин. — Мы поговорим потом.       Джухун кивнул, прикасаясь к коже, небольшое движение, почти незаметное.       Они вставали медленно, как будто весили больше, чем обычно. Сначала они избегали взгляда; зрительный контакт может сделать всё слишком реальным, слишком непосредственным. Тишина между ними оставляла за собой чувство, что они больше не те, кем были раньше. Оно было другим, тяжелее, более опасным, невозможным, чтобы игнорировать.       Когда Джеймс постучал снова, оба знали — с некомфортной, окончательной определённостью — что ничего, что произошло в этой комнате, нельзя исправить.       Ужин был, без преувеличений, одним из самых некомфортных, что Кортис разделяли за долгое время. Не было громких голосов, открытых споров, заметного молчания, которое могло привлечь внимание стаффа. Но что-то было не так. Глубоко внутри. Что-то невидимое, напряжение, растянутое до предела, что вот-вот разорвётся, как нить.       Ресторан отеля был погружён в тёплый свет, с полированными деревянными столами и лёгкой музыкой, что заставляла чувствовать себя уютно, почти интимно. Запах приготовленной еды витал в воздухе — тот вид ароматов, которые расслабляли плечи и восстанавливал силы после долгого дня. Но в эту ночь этого было недостаточно. Ничего не было.       Джухун шёл сзади группы, его тело напряглось, он болезненно осознавал себя. Каждый шаг чувствовался неловко. Его кожа всё ещё чувствительна, как будто вспоминала комнату — неубранная постель, прерванный поцелуй, разделяемое тепло, что было ничем и всем одновременно — всё ещё держалось в нём, привлекая внимание.       Мартин шёл на несколько шагов впереди. Он не смотрел на него — не потому что не хотел, а потому что он знал, что если сделает это, то что-то пошатнётся. Один взгляд, что задержался слишком долго, один неверный жест. Напряжение всё ещё было здесь, живое, отличающееся с тем, что было раньше, но более опасное. Это больше не злость — это было немая, хрупкая нужда, загружённая невысказанными вещами, что вот-вот вырвутся.       Они сели вокруг стола, и Джухун был последним, прямо напротив Мартина.       Плохая идея.       С каждой секундо, Джухун не знал, как не быть фальшиво-нормальным. Мартин оставался спокойным, с нейтральным выражением лица, но Джухун знал его слишком хорошо. Он заметил, как слегка сжаты его губы, сдерживаемая жёсткость в его плечах — как будто он держал самого себя в руках только благодаря силе воли.       Сонхён начал говорить первым, пытаясь заполнить тишину. — Завтрашнее выступление обещает пройти хорошо, — сказал он, с энтузиазмом, что звучал отрепетировано. — Сцена огромная. — Да, — добавил Конхо. — И японская аудитория всегда полностью отдаёт себя.       Джеймс кивнул, но его внимание переключалось с Джухуна на Мартина, а потом обратно в свою тарелку. Что-то изменилось, но он не до конца понимал, что. Но это чувствовалось в воздухе — тяжёлое, некомфортное.       Джухун опустил взгляд в тарелку и пытался сосредоточиться, но не мог. Каждое движение Мартина с силой возвращало его в реальность. То, как он взял стакан с напитком, как он рассеянно ковырял рис палочками для еды, небольшая улыбка, которую он повзолил себе в ответ на чью-то фразу — дежурная улыбка, которая никогда не достигает его глаз.       Постоянная надобность билась в груди Джухуна: нужда в разговоре в ним, сказать что-то. Что угодно. Быть ближе, даже если на несколько сантиметров.       С другой стороны Джухун хотел попросить передать что-то: салфетку, соль. Небольшой, невинный вопрос, чтобы разрушить барьер.       Но он не осмелился.       Теперь он понимает, что каждый мелкий жест имеет вес. Что они значали больше, чем он хотел принять. И это осознание сделало тишину между ними не пустой, а невыносимо полной.       С другой стороны, Мартин прилагал осознанные, изматывающие усилия, чтобы казаться нормальным. Он отвечал, когда с ним говорили, кивал в нужные моменты, делал минимум вещей, чтобы его не начали подозревать. Снаружи он казался спокойным.       Внутри он был совсем другим.       Мысленно он всё ещё был в комнате. Чувствовал вес тела Джухуна, разделённое тепло. В том, как их дыхание перемешивалось и синхронизировалось без разрешения. В том, как касались их руки, что он до сих пор чувствует их на своей коже. И в перемешку со всем этим — стойкая, некомфортная боль. Та, которая не исчезает, потому что возникло желание.       Он не был готов ко всему, что произошло. Но всё ещё не отрицает то, что чувствовал. И это противоречие ставит его врасплох.       Ужин продолжался. Слишком долго и медленно. Каждая минута, казалось, растягивалась. — И никто не собирается ничего говорить? — Джеймс заговорил резко, не пытаясь больше выносить давление. — Серьёзно, ребят. Мы приехали в Японию, чтобы выступать, а не на похороны. Почему вы продолжаете вести себя так, словно воздух отравлен.       Конхо вздохнул и отложил палочки с преувеличенным трепетом. — В их комнате, — пробурчал он, указывая на них головой. — Что-то произошло, что превратило их в зомби. Мартин, ты по-странному тихий. Джухун, ты выглядишь, как призрак. Вы всё ещё в ссоре или вы наконец убили друг друга, и мы видим ваши голограммы?       Джухун чувствовал, как тепло приливает к шее. Он не поднимал взгляда, не смел посмотреть на Мартина. Впервые, это не гордость сдерживает его, а что-то более личное и незнакомое: настоящее смущение, тихое уважение, что держало его от того, чтобы не превратить происходящее в шутку или ещё одно недопонимание. — Мы в порядке, — сказал Мартин. Его голос был спокоен, но нёс что-то неожиданную стойкость, что заставило Джеймса поднять брови. Это не было отговоркой — это была граница. — Мы просто справляемся с усталостью. — Да, добавил Джухун секундой позже, слегка выпрямляясь, возвращая контроль. — Это была долгая неделя. Простите, что портим атмосферу, ребят. Завтра выложимся на полную.       Ужин продолжился, но под слоем дискомфорта, что никак не мог рассеяться. Остальные обменялись скептическими взглядами, как будто они знали, что что-то поменялось. Даже если они не разговаривали напрямую с другими, напряжение между Мартином и Джухуном было не таким, — с пронизывающим холодом, — как в предыдущие дни.       Оно было другим. Мягче, плотнее, как будто стабильный пульс вибрирует в пространстве между их стульями.       Джухун заметил это первым: не говоря ни слова, Мартин аккуратно поставил тарелку с водорослями на его сторону стола — которые всегда любил Джухун.       Это не было на автомате, не было услугой — это был выбор.       Джухун поднял на него взгляд всего на секунду. Их глаза не встретились, но сообщение было ясным: они всё ещё не могут разговаривать и прикасаться.       Но они не могли притворяться, что ничего не произошло.       Когда они наконец закончили с ужином, и менеджер сказал, что они могут идти, облегчение окатило всего Джухуна, как будто тяжесть наконец ушла. Он быстро встал, управляемый необходимостью уйти, сбежать с этого заряженного места. Жест был неуклюжим и очевидным, что Мартин заметил. Он ничего не сказал, но увидел это.       Группа покинула ресторан на фоне разговоров и обсуждений планов на следующее утро. Лифт был в конце коридора, сверкающий и безликий. Джухун шёл на шаг позади, держа дистанцию, как будто он до сих пор не знал, где ему место.       Мартин шёл с остальными...а потом остановился.       Он повернул голову достаточно, чтобы видеть Джухуна боковым зрением. — Ты идёшь? — спросил он.       Вопрос был простым, голос мягким, что до сих пор стягивало грудь Джухуна.       Он кивнул и слегка ускорился, но не дойдя до лифта, заставил себя остановиться. Джухун сделал вдох, горло было сухим. — Мартин, — сказал он тихо, чтобы быть уверенным, что никто не услышит. — У тебя есть свободное время?       Мартин растерялся. Всего на секунду, но Джухун всё увидел: усталость, осторожность, что кричали ему, что надо бежать. — Зачем? — спросил Мартин.       Джухун сглотнул. Он потёр затылок, нервное чувство, которого, как он помнил, никогда не было до этого. — Я хочу кое-что сделать, — признался он, и слова звучали нелепо, незаконченными. — На углу есть круглосуточный магазин. И... — он сделал вдох. — Я бы хотел, чтобы ты пошёл со мной. Купить мороженое там... или что-то ещё.       Приглашение было простым. Слишком простым для всего, что он скрывалось под ним. Речь была не про мороженое, а про то, чтобы пока не расставаться. Про то, как не возвращаться в комнату, словно ничего не произошло.       Мартин изучал его на протяжении нескольких секунд, которые казались ему длиннее, чем на самом деле. Он на самом деле посмотрел на него — что-то, что он не мог сделать на протяжении всего ужина. — Окей, — наконец он сказал. — Надену куртку и можем пойти.       Он не улыбнулся и ничего не добавил, но не двигался с места.       Когда они зашли в комнату, Джухун обратно одел свои кроссовки и взял куртку. Мартин сделал то же самое, синхронизируясь. Они вместе пошли до лифта в тишине.             Но это больше не было некомфортной или оборонительной тишиной — это было выжидание. Наполненное вещами, о которых они до сих пор не знали, как заговорить.       Снаружи ночной воздух был прохладным. Городские огни отражались на сыром асфальте, деформируясь с каждым шагом. Они шли бок о бок, не касаясь, оставляя малейшее расстояние между их руками — достаточное, чтобы не выглядеть беззаботным, но слишком близкое, чтобы чувствовать тепло друг друга.       В этот час городской шум стихал до бормотания: отдалённые звуки моторов, случайные шаги, звуки их душ, касающиеся асфальта. Здесь не было камер, фанатов, менеджеров. Только они, впервые за эти дни, идут, как обычные люди. — Спасибо, что пошёл со мной, — через некоторое время сказал Джухун, аккуратно прерывая тишину. — Спасибо, что позвал, — ответил Мартин, не смотря на него, но не звуча холодно.       Джухун сделал глубокий вдох. Его пульс всё ещё был бешеным, но больше не из-за немедленного желания — сейчас было что-то глубже. — Я хочу...поговорить, — признался он. — Без криков, ссор, не прячась за чем-то.       Мартин медленно кивнул. — Я тоже, — ответил он. — Уже некоторое время.       Они прошли ещё пару шагов, их ритм был постоянным. Они не касались друг друга, не обещали что-то.       Но оба знали, что это небольшой обход — круглосуточный магазин, немного мороженого, запоздалый разговор — на самом деле были первыми шагами к прекращению беготни.       Джухун снова сделал вдох и пропустил пряди своих волос сквозь пальцы, неловко и нервно их взъерошивая. Они медленно шли, как будто не хотели приходить слишком быстро. — Мартин, — наконец сказал Джухун, разрушая тишину, пройдя полквартала. — О том, что произошло в комнате...и о том, что было до этого.       В его голосе не было враждебности и гордости.       Мартин не перебивал его, он держал руки в карманах куртки, смотря прямо, давая пространство, которое ему было нужно. — Я был идиотом, — продолжил Джухун, слова грубо выходили. — Правда. Не преувеличивая — я на самом деле им был. Я неосознанно использовал тебя, или хуже, осознавал, но предпочитал не думать об этом. Я привык, что ты всегда рядом. Что ты заботишься обо мне. И не хотел спрашивать самого себя, почему ты делал это, потому что ответ пугал меня. — Он сглотнул. — Мне нужно извиниться за многое, — он добавил. — Не потому что ожидаю, что ты быстро простишь меня, не потому что мне нужно говорить это до тех пор, пока перестанет болеть. Я не знал, как относиться к тебе. Или ценить тебя. И это...то, что сейчас ранит больше всего.       Мартин остановился под холодным светом торгового автомата. Голубоватый свет смягчал его черты, подсвечивая синяки под глазами, делая его более уязвимым, как Джухун ещё не замечал до этого. — Я не хочу, чтобы ты наказывал себя, — спокойно сказал Мартин. — Или унижался. Я просто хочу, чтобы ты видел во мне больше, чем кого-то, что просто рядом с тобой. — Он поднял взгляд на Джухуна. — Если мы продолжим сохранять...чем бы они ни было...оно не может вернуться к тому, что было.       Джухун тут же кивнул, почти отчаянно. — Этого не произойдёт. Я обещаю. — Он помедлил на секунду. — Нам не нужно как-то это называть. Не сейчас. Я не хочу торопить тебя. Я просто хочу...понять, как быть с тобой по-другому. Слушать тебя, уважать. Я не хочу пересекать твои границы, Мартин. Я не хочу просить тебя о чём-то, если ты сам не хочешь выполнять это.       Последующая тишина не была некомфортной — это было уважение.       Мартин опустил взгляд, и маленькая, честная улыбка появилась до того, как он мог остановить её — Это, — сказал он. — Всё, что я хотел услышать.       Они дошли до круглосуточного магазина. Яркие белые фонари освещали тротуар. Перед тем, как зайти, Джухун остановился и повернулся к Мартину, как будто он не может сделать шаг, ничего не сказав. — Мне правда жаль, — он повторил. — За всё, что я не знал, как защитить.       Мартин молча наблюдал за ним пару секунд. Он вытащил одну руку из кармана и, медленным, почти смущённым движением, положил пальцы на щеку Джухуна. Прикосновение было тёплым, неторопливым и неожиданно нежным.       Он приблизился и оставил небольшой поцелуй на его щеке. Это не было срочно и отчаянно — поцелуй сказал, что он здесь. — Я прощаю тебя, — пробормотал он.       Джухун на секунду закрыл глаза, позволяя словам осесть в его груди. Когда он их открыл, Ким улыбнулся — небольшой, искренней улыбкой — как будто что-то наконец встало на свои места.       И вместе они зашли в магазин.       Внутри тёплый воздух обволок их немедленно, наполненный запахом жаренной еды, растворимого кофе и сахара. Контраст холодной ночи снаружи остановил их на секунду. Мартин двинулся, почти не думая, к японским журналам, перелистывая их с наигранной серьёзностью, указывая на фото и бурча про идеи на будущие концепты.       Джухун наблюдал за ним с расстояния на протяжении нескольких секунд. Без тревоги и вины. С чем-то новым: тихим вниманием.       Он воспользовался моментом и пошёл прямо к холодильникам. Замыленное стекло отодвинулось с мягким скрипом. Он искал без колебаний, отодвигая контейнеры до тех пор, пока не нашёл на самом дне, как будто он уже знал, что это должно быть: мороженое со вкусом зелёного чая с крошкой из тёмного шоколада. Он держал его на секунду дольше, чем нужно. Было что-то интимное в этом жесте, в знании, в том, как он запомнил. Он взял ванильное для себя, дошёл до кассы, быстро оплатил, попросил маленький пакет, и вышел наружу до того, как Мартин заметит. — Эй! — Мартин догнал его, удивлённый. — Ты уже купил? Я сам хотел заплатить.       Джухун поднял пакет между ними с мягкой и кривой улыбкой на его лице. — Нет, — сказал он. — Теперь моя очередь. И я не принимаю возражений.       Мартин смотрел на пакет и замер, когда он увидел зелёную упаковку. — Как?.. — недоверчиво начал он. — Как ты узнал, что оно моё любимое?       Джухун усмехнулся, но не избежал его взгляда. — Я всегда знал, — сказал он. — Я просто не знал, как это использовать. Или как позаботиться о тебе.       Мартин не сказал ничего. Он аккуратно закрыл пакет, как будто мороженое было чем-то хрупким, а затем улыбнулся. Не широко и не преувеличено — медленная, искренняя улыбка.       Он возвращались в отель, едя мороженое в тишине. Всё ещё мокрый асфальт отражал городские они, и их шаги без усилий попадали в один ритм. Они не касались друг друга, но и не нужно было. Близость не ранила — она больше ничего не весила для них.       Им не нужны были окончательные ответы. Они на самом деле не знали, чем стали. Но сейчас они остановились на одном месте, узнавая друг друга, желая учиться как совершать ошибки и исправлять их, не торопясь.       И впервые никто не думал, что любить означает исчезнуть.