It wasn't a joke

      Комната дэнс-практики в агентстве напоминала бункер без окон, запечатанную капсулу с зеркалами и флуоресцентными лампами, где время перестаёт существовать. Было три часа ночи, но под белым, клиническим, неизменяемым светом, это понятие пропало ещё несколько часов назад. Внутри не было рассвета или отдыха — только репетиция.       Воздух был густым, насыщенным, почти ощутимым. Тяжесть с металлическим запахом свежего пота была впитана в их одежду, деревянный пол и в сами стены. Теплу, исходящему от пяти тел и выходившему за пределы, некуда было деваться. Оно повисло в комнате, как будто ему тоже надо было тут дышать.       Зеркало, покрывающее всю стену, отражало пять силуэтов, которые уже не выглядели, как люди. Они были немного искажены паром, витавшем в воздухе и с измученными мышцами — напряженными, переутомлёнными, доведённые до предела биологической выносливости. Опущенные плечи, искривлённые спины, а колени держались ровно только по инерции.       Счёт закончился десять секунд назад, но никто так и не двинулся. Эхо последнего бита музыки всё ещё отражалось в их ногах, просачивалось через деревянный пол, карабкалось в их души, оседая в костях. Словно их телам нужно было подтверждение, что репетиция закончилась, даже если это на несколько секунд. Потому что остановка была с родне предательству.       Джеймс был тем, кто первый сдвинулся с места. Он подошёл к зеркалу и прильнул к нему спиной. Стекло было холодным, противоположностью его разгорячённой коже, что заставило его вздохнуть. Не оборачивая голову полностью, он рассмотрел комнату через её отражение, оглядывая согруппников так, словно для этого нужна была энергия, которой у него не осталось.       Он искал знаки: резкая дрожь, рассеянный взгляд, момент, когда тело перестаёт слушаться. — Пять минут, — наконец сказал он.       Его голос вышел грубым, из-за сухости в горле. Ему нужно было прокашляться, чтобы продолжить. — Только пять. Попейте немного воды...и мы вернёмся к отработке последнего куплета.       Первым сдался Конхо. Он упал прямо на месте, где стоял, даже не пытаясь дойти до стены или стула. Его ноги сложились под ним, как будто перестали принадлежать ему. Сидя на полу, он прижал руки к икрам, сильно массируя, чтобы попробовать донести до них, что им стоит слушаться.       Следом был Сонхён, не резко, но просто истощённо. Когда ударился об пол, он закрыл глаза и облокотил голову на ближайшую стену. Комната слабо вращалась, из-за тупого головокружения, вызванного большой нагрузкой на кардио-систему и недостатком сна, и Сонхён сосредоточился на медленном дыхании, чтобы его не вырвало.       С другой стороны Джухун всё ещё не сидел. Он разрушился. Его ноги сдались без предупреждения, без грации, без попытки их проконтролировать. Он упал прямо на спину с глухим звуком, раскинув руки, словно он перестал заботиться о чём-либо. Удар отозвался коротким эхом, но никто не запаниковал. Все знали, что это было не опасно. Это была капитуляция.       Его дыхание было неровным, поднимаясь и опускаясь в неровном ритме. Пот стекал по его вискам, черча линии лица, впитываясь в чёлку, что была зачёсана назад.       В моменте он ни на кого не смотрел. Он уставился на белый, ровный потолок, словно там было что-то интереснее, чем осознание собственного истощения. Флуоресцентный свет жёг его глаза, но он не закрывал их. Даже моргание было слишком, чтобы его позволить. — Я мёрт. — Пробурчал он.       Его голос был тихим, едва слышным, нацеленный больше на пространство над ним, чем для людей вокруг него. Это не было жалобой или шуткой — это была простая констатация факта.       Мартин был единственным, кто ещё не упал. Он немного расставил ноги, чтобы сохранить баланс, даже если каждая мышца сопротивлялась. Его икры горели; плечи отяжелели, как будто к его суставам прикрепили грузы. И всё ещё было что-то сильнее, чем истощённость, что изначально горело внутри: жажда.       Его рот был сухим, а язык шершавым, застрявшем во рту. Сглатывать слюну было некомфортно, почти больно. Эта информация заставила его двинуться, пока его тело окончательно не сдастся.       Он пересёк комнату к кулеру на углу. Его шаги отдавали гулким эхом по деревянному полу. В тишине после репетиции это слышалось громче, чем должно быть. Взгляд остальных следовал за ним, оторвавшись от пола. Это была надежда в их измученных взглядах, почти религиозная вера, что олицетворяла фигура, идущая за водой. — Мартин...ради всего святого, — бурчал Сонхён с места, где он лежал. Его голос был тихим, а глаза оставались закрытыми, — скажи, что кулер заправили.       Мартин не ответил. Не потому что он не хотел, а потому что всё его внимание было зациклено на кулере — на обещании облегчения, которое он из себя представлял. Он взял бумажный стаканчик и нажал на синюю кнопку своими длинными, бледными пальцами.       Ответный звук бульканья был грустным, почти насмешливым. Последняя попытка почти заставила кулер заработать. Следом: три капли. Больше ничего. Три маленьких водяных капельки приземлились на дно стаканчика, чего даже не хватит обмануть зрение.       Кулер был пуст. Полностью. Прозрачный двадцатилитровый бутыль теперь стоял только для того, чтобы изящно блестеть в флуоресцентном свете и напоминать всем, что вода закончилась. — Здесь ничего, — наконец сказал Мартин.       Его собственный голос звучал странно даже для него, отдалённо, как будто он больше ему не принадлежит. Наверное, это было из-за жажды. Может быть, это было разочарование.       Коллективный стон прозвучал в комнате, сотрясая зеркала. — Она должна быть здесь! — Конхо протестовал, тяжело поднимая себя с пола, оперевшись одним локтём об пол. — Стафф сказали, что они поменяют воду до полуночи.       Мартин не спорил. Он залез в тумбочку рядом с кулером — забытое место, где были разбросаны предметы первой необходимости, которые иногда вытаскивали. Он пересёк темноту, отодвигая влажные и грязные полотенца, вслепую трогая всё вокруг с терпением, вызванным больше из-за истощения, чем надежды.       Затем он почувствовал это. Холодная, смятая поверхность в виде цилиндра. Его пальцы сомкнулись вокруг пластика, и на секунду Мартин забыл как дышать. Он медленно достал бутылку, словно боялся, что она исчезнет, если двигать её слишком быстро. Пол литра воды. Закрытые. Нетронутые. Маленькое чудо.       Не осознавая, он поднял её в воздух, и свет отразился от бутылки, чтобы привлечь внимание. Все одновременно сглотнули. Даже Джеймс, кто пытался больше всех сохранить самообладание, не смог остановить оторвать взгляд от бутылки. — Только одна осталась, — объявил Мартин, поворачиваясь к ним. — Чел, брось сюда, — немедленно сказал Джеймс, вытягивая руку. — Один глоточек каждому. Давай начнём со старших. — Нет, нет... дай сначала мне, — Конхо перебил Джеймса, драматично прижимая свою руку к груди. — Думаю, я сейчас упаду в обморок.       Мартин сжал бутылку сильнее, чем нужно. Он чувствовал холод через пластик так сильно, словно вода касалась его кожи. Его горло пульсировало. Каждая секунда без воды была сродне пытки.       Он хотел открыть крышку, когда что-то двинулось. Это не было звуком или словом — это было чье-то присутствие.       В зеркале Мартин поймал едва заметное движение: Джухун повернул голову. Он всё ещё был на полу, лёжа на спине, но его взгляд был на Мартине.       В этом взгляде не было мольбы. Не такая отчаянная и откровенная, по сравнению с другими. Никаких жестов или слов. Наоборот, было что-то более тревожащее: сила. Тёмная и тихая. Магнетизм, который не просил, а настаивал.       Джухун не тянулся, ничего не говорил. Он просто смотрел на Мартина. И в этом коротком пересечении взглядов Мартин почувствовал что-то сжимающее в его груди. Как будто ему отдали приказ, который не надо было озвучивать. Как будто при одном только взгляде ты знаешь, что делать.       Снаружи эта сцена была небольшой. Секундный контакт взглядов потерялся в общей истощённости, среди шуток и тел, разложившихся на полу. Ничего, что стоит запомнить. Никто не заметил.       Но Мартин заметил. Он всегда замечал. И это, наоборот, самая опасная часть из всех.       Мартин не собирался узнавать, как объяснить, когда он так выучил Джухуна, чтобы так его читать. Не было точной точки отправки. Не было осознанного решения, не прилагалось никаких усилий на то, чтобы обратить внимание. Это просто произошло. Это происходит, когда вы повторяете, чтобы оно перестало быть заметным — задний фон привычного пейзажа.       Оно накапливалось. Тихое наблюдение. Репетиции за репетициями, поездки за поездками, совместные ночёвки в комнатах отелей. В какой-то момент Мартин начал замечать мелкие детали: то, как губы Джухуна сжимаются, когда его что-то беспокоит, но он не хочет этого показывать; как его брови поднимаются, когда ему что-то интересно; то, как его дыхание изменяется, когда он истощён, даже если он продолжает улыбаться, словно всё в порядке.       И в добавок ко всему — его взгляд. Абсолютная тишина, без явной необходимости, без драмы. Взгляд, который не просит о помощи, не умоляет, не просит...но ждёт. Он всегда ждёт. Как будто сам его мир обучен реагировать на это.       Мартин сжал бутылку ещё сильнее. Пластик легко смялся под его пальцами, возвращая его в реальность.       В этот момент остальная часть комнаты помутнела. Удушающее тепло, запах пота, приглушенные жалобы его согруппников, — даже если жажда жжёт их глотки, — всё отошло на задний план. Всё потеряло свой вес в лице молчаливого требования, никаких разговоров вокруг, и всё равно Мартин понимал это с пугающей ясностью.       Не говоря ни слова, игнорируя протянутые руки Джеймса и Конхо, Мартин пересёк комнату. Его шаги были медленными, неторопливыми, как будто для каждого нужно было осознанное решение. Звук его кроссовок по полу отражался лёгким эхом, никем незамеченным. Он встал на колени перед Джухуном, который продолжал лежать на полу. Джухун не двигался. Он даже не пытался сесть, не поднимал руку — он просто ждал, его взгляд завис на Мартине, как будто он уже знал о его решении. — Держи. — Мартин прошептал.       Его голос был низким, почти глубокий — неуместный в совместном пространстве. Он держал для него бутылку, всё ещё не открытую, где не сделано ни одного глотка. Бескорыстный жест. Финальный. Окончательная капитуляция, которую Мартин не осознавал, нарушая негласное правило равенства, которое всегда старались соблюдать между участниками.       Джухун моргнул. Удивление мелькнуло на его лице на секунду перед тем как раствориться. Потом налезла небольшая изогнутая улыбка — та самая, которая появляется, когда происходит что-то, что он так хотел...даже когда не было видно, что он хотел этого в принципе. — Ты уверен? — он спросил, медленно поднимая себя с пола, опираясь на локоть.       Мартин кивнул. — Да.       Он не объяснял, не оправдывал себя, он больше ничего не добавил.       Последующая тишина была густой, тяжёлой. Джеймс медленно опустил руку, протянутую к бутылке, моргнул, как будто он увидел что-то, что не должен был. Сонхён, сидящий у стены напротив, поднял брови из-за неподдельного веселья и замешательства, наблюдая за сценой. — Чтож... — наконец сказал Джеймс, разрушая напряжение сухим смехом. — Это было...прямо. Мартин, ты уверен? Ты буквально проигнорировал меня, как будто я был частью фурнитуры. — Это фаворитизм Мартина, — дразнил Конхо, хотя в его голосе было разочарование. — Мартин отдаст свою душу Джухуну, если он попросит его об этом, взглянув. Вы видели это? Он даже не двинулся. — Это впечатляет, — добавляет Сонхён, усмехнувшись, скрестив руки на груди. — Мартин, ты в курсе, что ты бледный? Тебе нужно попить воды. Но нет...когда дело доходит до Мартина, Джухун первый, второй и третий в его приоритетах.       После шутки всё начало происходить быстро и резко, как они всегда любят делать, когда всё становится слишком серьёзно. Именно так они и живут.       Мартин чувствовал, как тепло прильнуло к его лицу. Это не было просто смущением, это было чем-то более сложным и некомфортным. Смесь открытости и узнаваемости. Как если бы они назвали что-то, что он избегал так долго.       Он не ответил, не начал оправдывать себя. Мартин не объяснил, что Джухун был более истощенный, чем другие, что он будет первым, кто вот-вот разрушится, то, как сдалось его тело, встревожило Мартина. Он не стал говорить, что это было рефлексом, автоматическим импульсом.       Потому что глубоко внутри он не был уверен, что это было правдой. И это сомнение, — тихое и стойкое, — давило на него сильнее, чем жажда, что продолжала жечь его горло.       Джухун слушал смех, но так и не поднялся полностью. Он оставался в сидячем положении на полу на секунду дольше, словно его телу нужно было осознать, что отдых был на самом деле. Его пальцы сжались вокруг холодной бутылки; конденсат скапливался на его ладони, создавая контраст на его разгорячённой коже, что дало ему вздохнуть. И маленькая, почти невидимая улыбка появилась на уголке его рта.       Он опёрся на локоть и повернул голову.       Мартин всё ещё был на коленях перед ним. Он не менял положения и не выглядел так, словно хочет вернуться к остальным. Он был просто здесь — внимательный, выжидающий — как будто его присутствие имеет отношение к Джухуну.       Джухун выучил его пристальнее, чем мог бы сказать это вслух: его потресканные губы, как дёргается кадык, когда он глотает, контролируемое выражение лица, несмотря на свой дискомфорт, не жалуясь, жажда.       Джухун знал это без чьего-либо подтверждения. И эта деталь зажгла что-то странное внутри него — одновременно что-то тёплое и резкое в его груди. — Спасибо, Мартин, — сказал он, слегка повысив голос, чтобы все могли услышать.       Он сказал это не из вежливости, а нарочно.       Взгляд Мартина поднялся всего на секунду, удивлённый, перед тем как на автомате кивнуть.       Джухун открыл бутылку. Резкий звук прозвучал словно выстрел в комнате — слишком ясный в тишине. Он пил.       Медленно, слишком медленно. Вода протекала в его глотку, но Джухун был сконцентрирован не только на этом. Он слишком наслаждался моментом. Взгляд Мартина зафиксировался на нём. Он уверялся в том, что каждый глоток, который он делал, был тем, что Мартин не мог позволить. И самым тревожным было то, что Мартин не показывал ни малейшего сожаления. Никакого упрёка или нетерпеливости — только внимание.       Джухун попил чуть больше, а потом он закрыл бутылку одним движением. Где-то на фоне остальные продолжали шутить, пускать комментарии, чтобы облегчить усталость. — Слишком много эмоций, — несерьёзно сказал Джухун, — Напротив, Мартин всегда такой. Да ведь?       И это то, из-за чего появилась трещина.       Для других комментарий не имел веса. Это было обычное наблюдение, подтверждённая правда, не нуждающаяся в проверке. Мартин заботится. Мартин остаётся. Комфортное явление, повторяющееся так часто, что просто перестало оставлять вопросы.       Но для Джухуна эти слова не растворились в воздухе. Они проращивали корни неделями.       Он начал замечать небольшие вещи ещё до репетиции, что он просто не перестаёт думать об этом. То, как Мартин представлял себя для него, не спрашивая, словно это была его среда обитания. Как он появлялся с полотенцем ровно в тот момент, когда пот начинал застилать его зрение. Как через рот Мартина его имя звучало по-другому — ниже, осторожнее, как будто за этим всегда есть недосказанность.       Сначала это было практично. Потом комфортно. Затем это стало чем-то большим.       Любопытно. По-опасному любопытно.       «Как далеко он зайдёт?» — думал Джухун, пока дрожь пробегала по нему, словно холодная вода всё ещё у него в руках.       Идея, которая просто была мимолётной мыслью, начала распространяться. Если бы Мартин был способен пожертвовать основной потребностью на глазах у всех — проигнорировать иерархию, шутки, даже если бы это было его тело — от чего бы он ещё отказался? Где его лимит, если он существует?       Джухун посмеялся с остальными, когда Джеймс отпустил ещё один саркастичный комментарий про «официанта и его принца», но его глаза остановились на Мартине на секунду. Он не чувствовал насмешки. Это было что-то более тревожащее.       Новая молчаливая игра появилась на свет. Там, где разговоры намеренно прервались.       Мартин был уверен, что защищал его, заботился о нём, исполнял роль, которую никто ему не назначал, но все были согласны без вопросов. С другой стороны, Джухун только осознал, что он держал ключ. Ключ, который мог открыть что-то глубокое и хрупкое в его согруппнике. И это искушение на проверку было сильнее, чем любое абстрактное понятие в их дружеских отношениях.       Джухун провёл тыльной стороной ладони по рту, задумываясь. Он посмотрел на бутылку пару секунд перед тем, как её отдать. — Спасибо, — сказал он снова, встречаясь со взглядом Мартина.       Мартин взял бутылку. Их пальцы соприкоснулись на немного. Небольшой контакт, случившийся случайно, который никто не прокомментировал.       Мартин так и не попил. — А что насчёт нас? — Конхо пожаловался с пола. — Мы должны просто пялиться и выживать с помощью силы дружбы? — Пойдёмте в магазин на углу, — предложил Джеймс, — Пять минут и вернёмся.       В задней части комнате хореограф поднял взгляд с телефона и кивнул без интереса. — У вас есть десять минут. Не больше.       Заклинание рассеялось.       Ребята начали вставать с пола, забирая бутылки, рюкзаки и полотенца. Момент сосредоточивания, когда все делают то, что не требуется озвучивать вслух.       Но он не исчез полностью. Мартин всё ещё стоял, держа в руках бутылку. Он смотрел, как Джухун подтягивается, как легко смеётся, смотрел, как он выглядит совершенно нормально — нетронутый, целый, позабывший о любом конфликте. Мартин не знал, что в это же время Джухун думал о нём те же самые вещи.       И никто, как и в любые другие разы, не сказал ни слова.       Дни начали меняться один за другим с почти жестокой однообразностью, и всё в одном и том же изнуряющем режиме: тренировки, звукозаписи, выступления, фотосессии, интервью...ещё тренировки. Камбэк приближался, как неизбежная волна с тихим давлением, что не нужно было даже говорить об этом, чтобы почувствовать. Это было видно по их телам, в небольших движениях, по взглядам, которые держались короче обычного. Достаточно было заметить тёмные круги под глазами, которые уже не исчезали, тяжёлую тишину в машине, то, как они мало говорили, словно это было ограниченным ресурсом.       И именно в этот период действия Мартина становились более заметными.       Во первых, это были совсем незначительные детали. Куртка, наброшенная на плечи Джухуна, когда кондиционер в студии был включён слишком сильно; горячее кофе на столе, когда Джухун только возвращался с площадки — без вопросов или предупреждений. Обычное: «я позабочусь об этом», когда что-то неудобное или утомительное появлялось в расписании Джухуна.       Мартин не чувствовал, что жертвует чем-то. Он не получал какого-то опыта от этих героических поступков. Это было просто то, как он существует в этом мире. Забота была рефлексом, автоматическим ответов. И Джухун стал, — Мартин даже не осознавал этого, — осью, вокруг которой вращалось его внимание.       В один вечер после съёмок, которая была дольше, чем они ожидали, холод просочился на площадку с неожиданной остротой. Техники сновали взад-вперед, настраивая освещение и микрофоны, в то время как участники ждали, охваченные усталостью, которую больше не снимали перерывы или шутки.       Джухун потёр свои руки. Движение было небольшим, почти непроизвольным. — Здесь холодно, — он пробурчал.       Это не было жалобой. Просто факт, выброшенный в воздух.       Мартин, стоявший на расстоянии метра и проверявший свой телефон, посмотрел на Джухуна. Он не смотрел ни на кого-либо ещё. Он окинул взглядом его позу: плечи сгорблены, руки неосознанно искали тепла, челюсть дрожала. Мартин выключил телефон и подошёл ближе.       Ни говоря ни слова, он снял куртку и накинул её на плечи Джухуна. — Держи.              Джухун моргнул, удивившись. — А что насчёт тебя? — Я в порядке.       Он не был. Холод пробрался в его кожу, как только он остался в одной тонкой футболке, но Мартин не подал ни малейшего признака, чтобы выдать себя. Он не думал, что это что-то важное. Джухун замер на пару секунд, перед тем как принять куртку. — Спасибо, — сказал он, уткнувшись подбородком в воротник, вдыхая знакомый запах, не думая об этом.       На другой части съёмочной площадки, Конхо наблюдал за сценой, нахмурив брови. Сонхён тоже заметил. Они не сказали ничего, но обменялись короткими взглядами — не что-то типа подтверждения, а просто запомнили, что что-то произошло.       Джухун чувствовал тяжесть их взглядом. Не сразу, но достаточно, чтобы почувствовать дискомфорт в груди.       Ему нравилось внимание Мартина. Больше, чем он сам может это принять. И это было то, что его расстраивало. Потому что внимание Мартина не было громким или навязчивым. Оно не требовало чего-то взамен, не просило, чтобы его заметили или поблагодарили. Оно просто было — константа, постоянное — словно обещание, которое никто не озвучивал вслух.       В другой день, покидая студию поздно ночью, Джухун остановился около автомата с закусками. Он уставился на предложенные варианты с неуверенностью, которая не имела ничего общего с выбором. Мартин появился радом с ним немедленно, как будто его призвали. — Ты хочешь что-то? — он спросил. — Это. — Джухун указал на случайную упаковку.       Мартин бездумно вложил монету. — Ты уверен? — Да. — Окей.       Джухун наблюдал, как автомат двигается, чтобы нужная закуска упала. Это был почти как ритуал, когда Мартин делал подобные вещи — с заботой, с вниманием, как будто каждый жест имеет вес. — Я мог бы и сам купить, — добавил Джухун, больше чтобы посмотреть на реакцию, чем из реального недовольства.       Мартин усмехнулся. — Всё в порядке.       Оно снова. Всё в порядке. Словно ничего не имеет значения. Как будто невозможно нарушить этот баланс.       Ночью, вернувшись в общежитие, усталость стала более очевидной. Общая ванная была обычной частью их молчаливых разногласий. Кто первый, тот первый. Они редко спорили.       В эту ночь, Джухун прислонился к стене, выжидая своей очереди, когда Мартин остановился перед ним. — Иди первым.       Джухун посмотрел на него. — Ты уверен? — он спросил. — Да, я подожду.       В его голосе не было слышно никакой настойчивости или смирение — только принятие.       Джухун зашёл в ванну со странным чувством, словно он перешёл невидимую черту. Горячая вода стекала с его плеч, но она не смывала всё беспокойство, что поселилось в нём.       Потому что он больше не мог не замечать этого.       Джеймс сделал замечание ранее в тот же день. — Вы как женатая пара, — сказал он, смеясь. — Всегда вместе.       Джухун тоже посмеялся, больше на автомате, но эта фраза засела в нём, прокручиваясь в голове дольше, чем он хотел.             Он не хотел думать о чём-то другом. Он не хотел, чтобы эти отношения стали темой разговора. Он не хотел дискомфорта или интерпретаций.       Но так же он не хотел, чтобы Мартин прекращал это.       Джухуна захватили противоречия, которые он не знал как назвать. Ему нравилось чувствовать себя выбранным, в приоритете, тем, о ком заботятся. Он слишком это любил. Но он боялся, что это отразится на группе — образ, создаваемый без слов.       Но под всем этим скрывался другой вопрос, опаснее, чем предыдущие.       На сколько далеко зайдёт Мартин?       Этот вопрос начал обретать реальные очертания в одно особенно тихое раннее утро.       Спальня была погружена в густую тьму, которая заключалась не только в отсутствии света, но и в тишине. Вид спокойствия, когда все уже спят, и казалось, что мир остановился на несколько часов. Электронные часы на прикроватной тумбочке показывали около трёх утра, — красные цифры мелькали почти с раздражающей интенсивностью. Вторая кровать была пуста: Джеймс всё ещё был в компании.       Джухун не спал. Он пялился на потолок, не видя его на самом деле, пока телефон лежал на груди, подымаясь и опускаясь вместе с дыханием. Он не был голодным и не хотел пить. Истощение было здесь, — тяжёлое, — но он не позволяло ему уснуть.       Ему было любопытно.       Это не было мрачной мыслью или осознанным решением. Оно было мягче, почти невинным — идея, что пришла в его мысли и не была опасной. Небольшой эксперимент. Контролируемый. Что-то, от чего можно было легко сойти, если пойдёт не так. Теория, что не должна что-то поменять.       Он открыл чат с Мартином.       Предыдущие сообщения были небольшими: расписания, напоминания, короткие шутки. Ничего, что могло выдать запутанность вещей, которые Джухун замечал неделями и аккуратно избегал, чтобы как-то обозвать их.       Он написал, не сильно думая.       «Ты можешь купить мне чипсы, если в пойдёшь в магазин?»       Он отправил сообщение, не давая себе времени, чтобы передумать.       Ответ пришёл почти немедленно.       «Я уже в кровати.»       Джухун улыбнулся в темноте. Конечно он уже лёг. Ким на самом деле знал, где был Мартин: в своей кровати, наверное, на спине, держа телефон в руках, его тело сдалось после нескончаемого дня. Представление было таким ясным, что Джухун мог почти видеть эту картину перед собой.       Он написал снова.       «А.. прости. Я думал, что Джеймс сказал, что собирался пойти с тобой, и подумал, что ты мог бы взять для меня что-нибудь. Ладно, забей, правда. Я не хотел беспокоить тебя. Я просто голодный и не могу уснуть. Отдыхай, Мартин. Прости, что разбудил.»       Он прочитал сообщение перед тем как отправить его. Подобрал тон и слова аккуратно. Довольно обычно, извинений достаточно, легко проигнорировать.       Как только он отправил это, Джухун перевернул телефон экраном вниз и остался в темноте, как будто это действие поставило точку.       Он не ждал ответа. Он повернулся к стене и закрыл глаза, даже если сон был ещё далеко. Не осознавая, начал считать время в голове. Если Мартин ещё как-то среагирует, Джухун просто скажет, что тот не должен был, может быть, извинится, и снова пойдёт спать.       Но Мартин не был просто кем-то, когда это касается его.       Сердцебиение Джухуна было быстрее, чем обычно. Он не был уверен, что хочет, чтобы это происходило. Часть него надеялась, что ничего не случится. Мартин должен остаться в кровати. Всё должно продолжаться, как обычно, нетронуто. Другая часть, — более тревожная, более честная, — хотела видеть, насколько далеко эта тихая преданность, которую он наблюдал неделями, зайдёт.       Десять минут.       Здание издавало свои привычные звуки: далёкий шум лифта, слабый скрип труб, как ветер ударялся об стекло. Джухун чувствовал странный приступ боли в груди.       Пятнадцать минут.       Он начал сожалеть. Ближайший круглосуточный магазин был в нескольких кварталах от общежития, а температура на улице была слишком низкой в этот час. Он думает, что уже зашёл слишком далеко. Джухун уже хотел взять телефон и прислать ещё одно сообщение, сказать, что это всё шутка, когда незаметный звук рядом заставил его кровь застыть.       Дверь открылась.       Джухун задержал дыхание.       Он слышал, как аккуратные шаги босых ног идут по коридору. Металлическую связку ключей взяли из чашки у двери. Затем мягкий, завершающий звук закрытия двери.       Джухун внезапно встал. Его сердце стучало прямо под рёбрами. — Этого не может быть... — прошептал он, больше чтобы убедить себя, чем в качестве утверждения.       Он остался сидеть не кровати, погружённый в абсолютную тишину. Вина и очарование столкнулись в его груди без разрешения. Мартин ушёл. Он покинул тёплую кровать, оделся в темноте и пошёл в холодное раннее утро, просто потому что Джухун упомянул, — через расчётливую ложь, — что он голодный.       Время тянулось. В 3:45 снова раздался звук входной двери. Джухун не двигался. Он слушал шаги напротив его комнаты, тяжёлые и медленные. Потом прозвучали три мягких стука в деревянную дверь, едва касаясь костяшек пальцев, чтобы не разбудить остальных.       Джухун оставался неподвижным, задерживая дыхание.       Ещё стук немного твёрже.       Тогда он поднялся, ощущая бешеный пульс. Он босиком направился к двери. Каждый его шаг был наполнен предвкушением и чем-то, что было похоже на страх.       Когда он открыл, Мартин стоял там.       Его волосы были в беспорядке из-за подуши, но его уши и нос были красными из-за холода. На нём был шарф и наполовину расстёгнутое пальто. В его глазах была усталость, из-за чего даже смотреть на него было больно.       Ничего не говоря, Мартин поднял пластиковый пакет. — Держи, — сказал он грубым, измученным голосом. — Ничего, что там не было солёных? Я взял ещё одни которые ты любишь — острые. И ещё горячий чай...потому что из-за солёного ты захочешь пить.       Мир слегка пошатнулся, как будто кто-то сдвинул сцену на сантиметр от центра. Джухун посмотрел на пакет, а потом на Мартина. Воздух шёл из коридора, всё ещё держа ночной холод, цепляясь за Мартина, как будто это его вторая кожа. Он стоял здесь, немного дрожа, с покорной, слабой улыбкой, из-за которой у Джухуна кровь стыла.       Что-то зашевелилось у него в груди. Это были не страх или вина. Это была внезапная уверенность, жестокая в своей ясности.       Преданность Мартина была уже за гранью. И она буквально пересекла границу того, чтобы знать, как всё вернуть обратно.       Секунду спустя никто из них не двинулся. Коридор оставался тусклым, освещённый жёлтым светом, который никак не мог стереть темные круги под глазами Мартина. Холод просочился в его комнату, и Джухун чувствовал, как он проник в его грудь, перемешиваясь с чем-то густым, тёплым, что достигало его горла. — Ты не должен был... — начал Джухун, но предложение растворилось ещё до того, как оно приняло форму.       Мартин не выглядел расстроенным или уставшим. Не было ни осуждения или иронии в его образе. Просто странная, тревожащая безмятежность, как будто подняться в три утра, чтобы купить чипсы, стало самым логичным решением в мире, после получения сообщения. — Всё в порядке, — снова сказал Мартин, повторяя эту фразу, что уже отпечаталась в нём. — Я всё равно не спал.       Он врал. Джухун просто знал это. Мартин уже был в кровати, его тело тяжёлое, сознание держалось только на вибрациях телефона. Он сомневался — да. Одну или две секунды. Достаточно, чтобы понять, что Джухуну правда не нужны чипсы.       Но он всё равно поднялся с кровати.       Джухун сглотнул и шагнул внутрь комнаты. — Проходи.       Мартин послушал, не спрашивая, как будто другого выбора не существовало. Он закрыл дверь аккуратно, почти благовейно, избегая любого шума. Комната была безупречно чистой, всё на своих местах. Внезапно Джухун понял, что из всего, что он сделал, не планируя, насколько было интимно пускать Мартина внутрь.       Мартин поставил пакет на стол.       Джухун передвигался медленно, как будто лишние движения могут сломать что-то невидимое. — Спасибо.       В этот момент слова вышли тяжелее, они звучали по-другому, яснее.       Он взял упаковку чипсов и открыл. Шуршание пакета звучало более шумно в ночной тишине. Он взял чипсину между двумя пальцев и держал её пару секунд, не пытаясь съесть. Джухун посмотрел на Мартина. — Ты разве не устал?       Мартин помотал головой. — Немного, — признался. — Но всё нормально.       Но это не так. Ему было холодно, он хотел спать, его тело требовало отдыха на несколько часов. Но ни одно из перечисленного и рядом не стояло с тем, что хочет Джухун.       Джухун наблюдал за ним, словно видел его в первые. Он заметил слабое напряжение в плечах Мартина, то, как он не хотел садиться, словно боялся, что будет занимать слишком много места. Его преданность была не только в том, чтобы купить чипсы, она была в каждом микро-взгляде, в каждом небольшом отречении, которые Мартин не принимал во внимание. — Ты должен был отказаться, — пробурчал Джухун.       Мартин в непонимании посмотрел на него. — Почему?       Вопрос осел между ними, словно нечто мёртвое. Потому что ты не обязан это делать. Потому что я не твоя ответственность. Потому что мне нужно было просто попросить тебя о чём-то.       Джухун ничего не сказал. Он медленно жевал, используя время, чтобы подумать. Эксперимент сработал. Слишком хорошо. И теперь он не знал, что делать со своим открытием. — Прости, если побеспокоил тебя, — добавил он напоследок.       Мартин слегка нахмурил брови. — Ты не беспокоил меня, — его голос был твёрдым, почти низким. — Никогда.       Последнее слово с дискомфортном поселилось в груди Джухуна. Это не было точным обещанием, но оно звучало именно так. А неозвученные обещания были самыми опасными.       Тишина растягивалась. Не неловкая, но густая. Джухун съел ещё чипсов, ощущая каждый хруст и секунду, Мартин всё ещё стоял перед ним, ожидая. — Ты можешь сесть, — предложил он, указывая на стул.       Мартин поколебался перед тем как сесть. Он сел на самый край кровати с ровной спиной и руками, что покоились на бёдрах. Он выглядел, как будто не уверен, как существовать в том месте, куда его пригласили. — Почему ты всегда такой? — внезапно спросил Джухун.       Мартин посмотрел на него. — Какой такой? — Внимательный, — сказал Джухун. — Со мной.       Вопрос был уловкой. Джухун хотел знать ответ, но он боялся, что ему могли сказать. Мартин думал пару секунд. — Я не знаю, — признался он, — Думаю, это так. — Со всеми?       Мартин кивнул головой, почти не осознавая. У Джухуна потянул живот. — Оу.       Он больше ничего не спрашивал. Ему и не нужно было. Ответ был здесь, ясный даже в молчаливом признании. Тишина поселилась снова, но тяжелее, чем была до этого. — Тебе нужно пойти спать, — наконец сказал Джухун. — У нас завтра ранняя тренировка. — Да, — ответил Мартин.       Но он так и не встал с кровати должным образом. — Спасибо, — повторил Джухун третий раз. — Правда.       Мартин встал. — В любое время.       Слова застряли в воздухе. Они не были невинными. В любое время. Как будто дверь открылась для любых будущих запросов, проверок или будущие границы тихо двигались.       Мартин беззвучно ушёл. Джухун закрыл дверь и прислонился к ней, выпуская воздух из лёгких. Его сердце бешено стучало. Это не было просто волнением — это было сильное головокружение. Он только что сказал, что у него буквально нет границ. Мартин не просто хороший коллега, он был тем, кто будет изгибаться вокруг желаний Джухуна, даже вокруг самых мелких.       Джухун сидел на кровати и смотрел на пачку чипсов в полутьме. Он понял, с предельной ясностью, что даже пугала его, что у него есть абсолютная власть над Мартином.       Он лёг, не доев чипсы. Он выключил свет, но сон так и не приходил. Потому что теперь он знал, знал, что может просить, потому что Мартин ответит ему. Ведь знал, что у него есть сила.       И эта сила ужасала так сильно, что привлекала его.       После этой ночи ничего больше не чувствовалось прежним.       Не потому что случилось что-то конкретное, — на всё, что вы можете указать и дать этому имя, — а потому что отношения между Мартином и Джухуном начали меняться в опасной утончённостью. Словно линия разлома ползёт миллиметр за миллиметр, незаметно, до тех пор, пока дрожь нельзя будет игнорировать.       Джухун понял кое-что важное: воля Мартина не была жёсткой. Она была гибкой, податливой. Дорогой материал, который может принимать любую форму, без сопротивления, без видимых трещин. И как человек, который изучил новый механизм и хочет опробовать его, Джухун начал давить.       Не на всего сразу, без приказов или требований. Сначала это были простые просьбы, обрамлённые улыбкой и с лёгким тоном, с которым кажется, что всё это не звучит, как что-то важное — почти по-обычному.       Во время полёта в Японию усталость давила на всех, словно она была физической силой. Впервые Мартин зашёл в самолёт самый первый. Он хотел сесть у окна — единственное место, где он мог отдохнуть, прижавшись к стеклу и уснуть на несколько часов, подальше от постоянных движений экипажа самолёта. Мартин уже одел свои наушники, когда Джухун появился рядом с ним через десять минут. — Мартин, — сказал Джухун, наклонив подбородок к сидению. — У меня немного болит голова...освещение в проходе мешает мне. Давай поменяемся?       Сонхён и Конхо, сидевшие рядом, коротко переглянулись. Мартин уже сидел, его глаза были закрыты. Но в момент, когда он услышал своё имя, немедленно их открыл. Он не вздохнул и не пожаловался. — Конечно, Джухун, — ответил он, неловко вставая в узком пространстве. — Садись.       Он без колебаний и шума отказался от единственного клочка комфорта, который у него был на несколько часов. Джухун всё заметил — не просто жест, а ту скорость, с которой Мартин согласился, как будто не существовало другого варианта.       То же самое случилось и в Токио. В номере была большая и маленькая кровать в углу. По жеребьёвке главная кровать была Мартина. Как только он кинул свой рюкзак на пол, Джухун заговорил, почти отвлекая. — Твоя больше.       Мартин посмотрел на него. — Хочешь поменяться? — Ты не против? — Нет.       Он никогда не был против.       Джухун крепко спал в ту ночь. Но не Мартин. Маленькая кровать скрипела при каждом шорохе, и усталость постоянно давила на его спину. Но он всё ещё ничего не сказал. Никогда не говорил.       Вернувшись в Корею, после дней без реального воздуха, Джухун появился в проёме кухни, слегка хмуря брови. — Я голодный, — сказал он. — Приготовишь рамен?       Мартин был уставшим. Он знал это. Его руки были тяжёлыми, голова перегружена, а тело заставляло его остановиться. Но Мартин всё равно кивнул. — Да, конечно.       Он начал готовить, когда Джухун сел за стол, залипнув в телефон. Когда рамен был готов, Джухун попробовал его и улыбнулся. — Прекрасно.       Этих слов хватило, чтобы усталость Мартина перестала иметь значение.       В штатах, во время прогулки, когда у них не было расписания, Джухун остановился напротив витрины магазина. Он указал на вещицу с едва скрытым интересом. — Она милая.       Мартин уже доставал свой кошёлек. — Ты хочешь? — Ты серьёзно? — Да.       И, не говоря ни слова, их отношения превратились во что-то странное, несбалансированную рутину, которая день за днём становилась более заметной. Мартин отдавал. Мартин платил. Мартин делал.       Остальные начали замечать. — Джухун, — в одну ночь сказал Сонхён. — Тебе не кажется, что ты берёшь слишком много?       Джухун посмотрел на него. — Слишком много чего? — Всего, — Конхо вклинился к ним. — Ты используешь его.       Джухун нахмурил брови. — Я не вынуждал его делать всё это. — Но это всегда он, — добавил Джеймс. — Он всегда отдаёт тебе. Он всегда платит. Он всегда это делает.       Тишина стала некомфортной.       Мартин, стоявший поодаль, ничего не сказал. Он пялился в пол, как будто разговор его не касался. — Мартин, — Сонхён настаивал. — Нормально говорить «нет».       Мартин на секунду поднял взгляд — достаточно, чтобы показать, что он услышал. — Я в порядке, — сказал он.       Фраза глухо прозвучала. — Ты нет, — ответил Конхо. — И мы не понимаем, почему ты такой только с Джухуном.       Мартин не ответил. Он встал и покинул комнату, оставляя вопросы повисшими в воздухе.       Джухун почувствовал острый приступ боли в груди. Это не была вина, не полностью. Это было что-то более некомфортное: чувство, что игра больше не для них, что на неё посмотрели.       Но он не остановился.       Неделю спустя динамика оставалась такой же. Может быть, более укоренившейся. Как будто оба привыкли к этим негласным ролям, что уже не нуждались в согласии: один просит, другой даёт это.       Интервью для журнала проводилось в просторной и светлой студии, с бежевыми диванчиками, посаженными растениями и камерами, которые должны были быть незаметными. Всё расположено так, чтобы чувствовать спонтанную, расслабленную, почти интимную атмосферу. Стилисты поправляли рукава и воротники, пока интервьюер задавал вопросы низким голосом.       Все пятеро сидели вместе, плечом к плечу, с натренированными улыбками и в позах, готовые к съёмке.       Вопросы текли гладко: камбэк, концепт альбома, мода, как форма выражения себя, командная работа. Отрепетированные ответы, безопасные шутки, небольшой смех.       До этого вопроса. — С каким участником вы ладите больше всего в последнее время? — спросил интервьюер, глядя на Джухуна.       Он не колебался. — Мартин, — ответил Джухун, поворачиваясь к нему с улыбкой.       Сердце Мартина на мгновение предательски подпрыгнуло. Несмотря на накопленную усталость, на короткие ночи, когда холод пробирал до костей, слышать своё имя вот так, — с такой уверенностью, — это пронзило его, как неожиданное подтверждение. На секунду что-то мелькнуло в его груди. Маленькая улыбка начала формироваться. — Правда? — продолжил интервьюер. — Почему же?       Джухун посмеялся. Смех был ярким, естественным — или он таким казался. — Потому что он ведёт себя, как верная собачка, — сказал он, продолжая смеяться.       Смех быстро распространялся — ясный, лёгкий, почти безвредный. Стафф обменялись удивлёнными взглядами, интервьюер восторженно записал что-то себе в блокнот, восхищённый такой непосредственностью. Даже другие участники присоединились, смеясь, как будто локальная шутка вышла наружу без разрешения.       Мартин тоже посмеялся. Смех вышел на автомате, тренированный. Его губы изогнулись в широкую, правильную улыбку — безупречную для камеры. Он слегка кивал головой, словно подтверждая комментарий со смирением, как будто эта роль комфортна для него.       Никто ничего не заметил странного, не смотря близко. Но в глазах Мартина что-то закрылось.       Это не было резко, не было видной злости или заявленной обиды. Это было больше похоже на то, если бы выключили свет в пустой комнате — так спокойно, что никто бы и не заметил, что наступила ночь.       Верная собачка.       Фраза повторялась в нём с некомфортной ясностью.       Ему не впервые приходила такая мысль. Может быть, не в такой формулировке, но это было в опущенных шутках, небольших комментариях, во взглядах участников, которые говорили об этом, не произнося вслух. Он всегда был тут. Он всегда соглашается. Он всегда даёт.       Но слышать это так — от Джухуна, на публике, напротив камер — ощущалось по-другому.       Не с целью показаться грубым. Мартин знал это. Он продолжал говорить это себе с отчаянной интенсивностью. Джухун не хотел сделать ему больно. Это была шутка. Попытка посмеяться. Ничего больше.       Но оно всё равно ранило. Потому что это было правдой. Или потому что это было достаточно близко к правде, что от неё нельзя было отмахнуться. — И он всегда такой внимательный? — спросил интервьюер, продолжая улыбаться, пользуясь моментом. — Да, — ответил Джухун, не думая. — Это часть его очарования.       Больше смеха.       Мартин чувствовал дискомфорт в груди. Он продолжал улыбаться, слегка кивая, как будто принимал комплимент. Потому что это ведь было на самом деле так, да? Комплимент.       И всё же в том, что было сказано, присутствовала бесчеловечность. Как будто его ценность заключалась, чтобы отдавать что-то, уступать, быть доступным. Как будто это всё, из чего он состоял.       Джеймс слегка ткнул его в плечо, шутя. — Мы тоже хотим такую заботу, — сказал он, смеясь.       Мартин посмеялся снова. И эта секунда смеха стоила для него большего, чем в первый раз.       Интервью продолжилось, темы менялись: мода, вдохновение, будущие планы. Камеры продолжали перемещаться, фиксируя безупречные взгляды и аккуратные ответы. Снаружи всё выглядело нормально.       Но внутри Мартин был где-то далеко. Слова Джухуна не отображались громким эхом — вместо этого они вибрировали, постоянные, раздражающие, невозможные, чтобы замолчать.       Верная собачка.       Воспоминания показались сами по себе: просыпаться на рассвете, давать, отказываться от спальных и сидячих мест, жертвуя временем, сном, усталостью. Покупать незначительные вещи, готовка, когда он еле стоял на ногах. Всегда соглашался, даже когда тело кричало об отказе.       И теперь вопрос с силой прорвался наружу — вопрос, который он никогда не задавал себе:       И это всё, что ты во мне видишь?       Мартин взглянул на Джухуна. Он всё ещё был расслабленным, в комфорте, непринуждённо скрестив ноги, отвечал с очарованием. Казалось, он не замечал ничего вокруг. Не было ни дискомфорта, ни сомнений, ни следа сожаления.       И это ранило больше всего.       Если бы Джухун хоть на секунду засомневался, он бы показывал малейший дискомфорт, Мартин бы нашёл любой повод для оправдания. Но Джухун оставался спокойным. Уверенным. Как тот, кто не сделал ничего плохого.       И может быть, с его стороны, это правда так и казалось.       Когда интервью закончилось, свет выключился, и стафф начал разбирать съёмочную площадку. Бежевые диванчики опустели, камеры выключились, и место покинуло то искусственное напряжение, которое появляется только когда кто-то за всеми наблюдает. Участники поднялись, подтягиваясь, медленно приходя в себя. — Всё прошло хорошо, — прокомментировал Сонхён, поправляя свою куртку. — Я думаю всем понравится. — Да, очень хорошо, — добавил интервьюер. — Спасибо, что уделили время.       Джухун обратился к Мартину, пока они собирали свои вещи. — Ничего, что я это сказал? — спросил он мягко, с небольшой улыбкой, почти заговорщицкой.       Мартин выждал секунду перед тем, как ответить. Это не было долгой тишиной, но она была намерена. — Да, — наконец он сказал. — Это было смешно.       Джухун удовлетворённо кивнул. — Я рад.       Не было извинений, не было ясности, не было взгляда на секунду.       Мартин опустил взгляд и продолжил собирать вещи аккуратными, механическими движениями.       Поездка обратно в общежитие была тихой. Не было комфортной тишины от усталости, но она была платной с тяжестью невысказанных слов. Фургон ехал сквозь освещённые улицы, пока все сидели на привычных местах, погружённые в разные мысли.       Джухун сидел у окна, наблюдая за огнями за стеклом. Мартин был около него — тело занимало сиденье, но его внимание было где-то ещё, закрытое, на расстоянии.       Джухун заметил. Он заметил, потому что научился чувствовать Мартина ближе — не только физически, но более тонким и опасным способом: внимательно, доступно, созвучно. Но сейчас, вместо этого, Мартин был просто здесь, рядом с ним, не ища контакта, без вторжения в его пространство, не предлагая ничего.       Что-то поменялось, почти невидимое снаружи, чувствовалось жестоко.       Когда они дошли до общежития, все кинули свои вещи в тишине. Никто не предлагал заказать еду, никто не шутил. Усталость была тяжёлой, но что-то ещё плавало в воздухе — неловкость, с которой никто не знал, как справляться.       Джухун положил свою сумку на пол и мягко потянулся, ожидая, — не осознавая этого, — знака. Хоть что-то.       Но Мартин не смотрел на него. — Я пойду в душ, — внезапно он сказал.       Предложение было простым. Нейтральным, обычным. Но оно всё равно пронзило грудь Джухуна, как будто острым шипом. Потому что Мартин не спросил, хочет ли он пойти первым. Никакого предложения поменяться. Не подождал его реакции. Он взял полотенце и пошёл в ванную, закрывая за собой дверь.       Джухун продолжал стоять, странное чувство булькало в животе. Это не была злость, не совсем удивление. Это было ближе к внезапной потере — как будто ты достиг чего-то, что всегда было с тобой, но резко его не стало. — Это странно, — пробурчал Джеймс дивана, больше себе самому.       Джухун сделал вид, что не слышал. Он сел около него и взял телефон в руки, листая ленту, не читая ничего. Шум воды за стеной раздражающе раздавался в его голове. До этого, этот звук означал, что Мартин придёт позже с мокрой головой, предлагая ему идти в душ, спрашивая, не хочет ли он горячей воды.       Теперь это ничего не значило.       Когда Мартин вышел, одетый в комфортную одежду, он не сказал ничего. Он пошёл прямо на маленькую кухню. Джухун наблюдал за ним, как он берёт тарелку, включает плиту, и начинает делать рамен. Для себя.       Джухун чувствовал затянутый узел в глотке. Он ничего не сказал, ничего не спросил, не поднялся, чтобы присоединиться к нему, как делал обычно. Он оставался там, где сидел, пытаясь сфокусироваться на телефоне, как будто всё это его не касалось.       Но это было так. Больше, чем он мог принять — даже для себя.       Джухун всегда был хорош в игнорировании того, на что он не знает как реагировать. Это была стратегия, которая работала всю жизнь. Если он не будет называть это, если он не будет смотреть на это прямо, может быть, оно исчезнет само по себе.       В эту ночь он лёг в кровать с пустым желудком и головой, полной мыслей и сомнений.