Элизиум. Том 2. Поглощение

Первое сентября. Платформа 9¾. Гермиона стояла у входа, сжимая в руке билет, и смотрела, как серый лондонский дождь размывает очертания кирпичной арки. Родители уже уехали — она настояла. Сказала, что хочет побыть одна перед отъездом. Мать смотрела с тревогой, отец молчал, но в глазах у обоих было одно и то же: что с тобой случилось? Она не ответила. Не могла. Дождь стекал по лицу, но она не чувствовала холода. Тело словно обложили ватой — всё доходило с задержкой, приглушённо, будто через толстое стекло. Она вошла на платформу. Гул голосов ударил в уши — сотни студентов, родители, чемоданы, клетки с совами. Крики, смех, суета. Гермиона шла сквозь толпу, не глядя по сторонам. Ноги несли сами, тело работало на автопилоте. Она давно научилась так жить — механически, без участия сознания. Вагон. Купе. Дверь. Она села у окна, положила сумку рядом. За окном суетились люди, махали руками, обнимались после летней разлуки. Она смотрела на это как на кино — отстранённо, без эмоций. Дверь купе открылась через десять минут.

— Гермиона!

Рон ввалился внутрь, сияя, как начищенный галлеон. За ним — Гарри. Оба замерли на пороге, разглядывая её.

— Ты чего здесь одна? — спросил Рон, плюхаясь на сиденье напротив. — Мы тебя обыскались.

— Здесь тихо.

Гарри сел рядом с Роном, не сводя с неё взгляда. В его зелёных глазах мелькнуло что-то — тревога? понимание? — но он промолчал.

— Как лето? — спросил Рон, доставая из кармана шоколадную лягушку. — Нормально?

— Нормально.

— Ага. — Рон откусил голову лягушке, прожевал. — Ты выглядишь... ну, по-другому.

— Я постриглась.

— Не в этом дело. — Он покосился на Гарри. — Ты какая-то... серая, что ли.

Гермиона посмотрела на него. Холодно. Спокойно. Так, что Рон перестал жевать.

— Я в порядке, Рон.

— Ладно-ладно. — Он поднял руки. — Я ничего не говорю.

Поезд тронулся. За окном поплыли серые лондонские крыши, потом поля, деревья, мосты.

— Слышали новость? — Рон снова попытался завести разговор. — Снейп будет преподавать ЗОТИ.

— Наконец-то, — без выражения ответила Гермиона.

— И говорят, Дамблдор снова директор. Амбридж вышвырнули.

— Хорошо.

Рон переглянулся с Гарри. Гарри едва заметно покачал головой — не лезь. Они замолчали. Гермиона смотрела в окно. Поля сменялись лесами, леса — маленькими станциями, где поезд не останавливался. Она считала телеграфные столбы. Один, два, три. Можно считать до бесконечности. Можно вообще ничего не делать. Через полчаса в коридоре послышались шаги. Она узнала их сразу. Чёткие, уверенные, с лёгкой заминкой на стыках вагонов. Эти шаги она слышала сотни раз — в пустых коридорах, в Выручай-комнате, в темноте восточного крыла. Сердце пропустило удар. Она не обернулась. Заставила себя смотреть в окно, считать столбы, смотреть на мелькающие деревья. Шаги приближались. Поравнялись с её купе. Замедлились. Она видела его отражение в стекле — размытый силуэт, светлые волосы, прямая спина. Он стоял в коридоре и смотрел на неё. Секунда. Две. Три. Она не обернулась. Он пошёл дальше. Шаги затихли. Гермиона выдохнула — только сейчас поняла, что всё это время не дышала.

— Это был Малфой? — спросил Рон, прищурившись.

— Не знаю. Я не смотрела.

— Ага. — Рон хмыкнул. — Конечно.

Гарри молчал. Смотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом, но ничего не сказал. Поезд уносил их в Хогвартс. Гермиона смотрела в окно и считала столбы. Двадцать три, двадцать четыре, двадцать пять. Внутри было пусто. И это было хорошо.