la divina commedia

Валарр стоял у окна, невидящим взором глядя на башни Красного Замка, который прежде казался ему оплотом величия, а теперь лишь изысканной гробницей. В горле стоял ком, горький, как древесный уголь. Что из этого было истинным проклятием? Он раз за разом прокручивал в голове тот злосчастный Суд Семерых. Смерть отца не была героической гибелью на поле брани под знаменами, которые он так гордо нес. Нет, это была нелепая, жестокая жертва ради чести какого-то безродного межевого рыцаря. Валарр чувствовал, как внутри закипает бессильная ярость: отец отдал свою жизнь, — жизнь наследника престола и мудрейшего из мужей, — за грязь под подошвами. А затем последовал второй удар, нанесенный рукой собственного деда. Король Дейрон был неумолим. Жена Валарра, ставшая для него тихой гаванью во время бушующего шторма, была отобрана у него росчерком пера и велением короны. «У вас все нет детей, крови дракона нужны наследники» — эти слова звучали в его ушах как смертный приговор. Мир молодого принца не просто трещал по швам, он превращался в мелкое крошево, в пыль, которую ветер развевает над Черноводной, но судьбе этого показалось мало. Чтобы окончательно растоптать его дух, его заставили пойти к алтарю с тем, кто стал катализатором его личного ада. Кузен. Человек, чье имя Валарр не мог произнести без привкуса крови во рту. Вместо того чтобы совершить акт справедливого возмездия и выпустить кишки тому, кто разрушил его жизнь, Валарр был вынужден протянуть ему ладонь для благословения. Кровь была бы высшим милосердием, а голова мерзавца, гниющая на стене замка на потеху черни, — единственным достойным финалом, но боги предпочли иную пытку: заставить Валарра признать своего мучителя супругом, связав их судьбы «нерушимым» союзом под лживые песнопения праведников. Каждый вдох в присутствии этого человека казался Валарру предательством памяти отца. Мысль о предстоящей брачной ночи вызывала не страх, а тошнотворное омерзение, смешанное с желанием убивать. Он чувствовал себя зверем, загнанным в золоченую клетку, где единственным выходом было либо окончательно сломаться, либо сжечь этот замок дотла вместе со всеми его обитателями. Тяжелая дубовая дверь вздрогнула и с грохотом ударилась о каменную стену, бесцеремонно нарушая в тишину покоев принца. Вместе с холодным сквозняком коридоров в комнату хлынул запах, который Валарр узнал бы из тысячи, и который ненавидел всей душой. От Эйриона веяло терпким мускусом, вином и чем-то острым, металлическим, напоминающим запах свежевыточенной стали. Это был аромат хищника, уверенного в своей безнаказанности, тяжелый и удушающий, словно дым от погребального костра. Внутренности Валарра скрутило тугим узлом. Его собственный аромат — солнечный апельсин с мягким подтоном корицы — сейчас казался ему насмешкой богов. Этот теплый, домашний запах, который когда-то любила вдыхать его жена, теперь выглядел беззащитным и неуместным рядом с агрессивным зловонием кузена. У Семерых определенно было извращенное чувство юмора: столкнуть их в одном союзе. — Кузен, или я должен теперь сказать, «супруг»? — голос Эйриона сочился патокой, за которой скрывались ядовитые иглы. Он прошествовал вглубь комнаты с той ленивой грацией, которая бывает только у людей, знающих, что им принадлежит весь мир. Каминные поленья треснули, выбросив сноп искр, и в этом неровном багровом свете глаза Эйриона блеснули лихорадочным ликованием. Он вальяжно, почти по-хозяйски, приблизился к кровати и опустился на край расшитого покрывала, сминая дорогую ткань. — Неужели ты не рад? — Эйрион склонил голову набок, разглядывая лицо кузена с плотоядным интересом. Если для Валарра этот навязанный союз стал извращенным проклятием, медленно выжигающим остатки его израненной души, то для Эйриона он обернулся долгожданным триумфом. Это было не просто возвышение — это было воплощение его самых темных и дерзких амбиций в плоть. Сын четвертого сына, вечно отодвигаемый на задворки престолонаследия, человек, чье имя всегда шло в списках после более «достойных» и «благородных» кузенов, он привык смотреть на мир с затаенной жаждой хищника. Годами он копил в себе ядовитую желчь, наблюдая, как золотой блеск власти обходит его стороной, и теперь происходящее казалось ему не иначе как долгожданным признанием его исключительности. Боги, в которых он верил лишь постольку, поскольку они напоминали ему его самого, наконец преподнесли ему желаемое. Эйриона нисколько не задевала иерархия будущего правления. Пускай после ухода стареющего короля Дейрона, официально корона опустится на чело Валарра. Пускай кузен облачается в тяжелые горностаевые мантии, выслушивает бесконечные, нудные прошения мелких лордов и несет на себе груз государственного долга. Титул принца-консорта ничуть не умалял его личной победы. Напротив, в этом была тонкая, садистская прелесть: Валарр будет лицом власти, её измученной маской, но именно плоть и кровь Эйриона, его «драконье» семя, которое прорастет в этом союзе, в конечном итоге будет восседать на Железном Троне после. Сам же король Дейрон, чье правление и без того было подточено восстаниями Блэкфайра и Великим весенним поветрием, пребывал в тихом отчаянии. Он слишком хорошо слышал ядовитые шепотки, которые, подобно плесени, расползались по сырым углам Красного Замка. Народ не забыл и не простил того, что произошло на Суде Семерых. Слухи о том, что Мейкар намеренно раздробил череп Бейлору под покровом хаоса битвы, отравляли воздух столицы. Говорили, что это была не случайность, а плод давней, тлеющей ревности к старшему брату, и чтобы смыть это пятно с имени Мейкара, насильно сшив разорванную надвое династию, Дейрон не придумал ничего более радикального и жестокого, чем скрепить союзом сыновей обоих братьев. Это был холодный политический расчет, призванный явить миру фальшивую идиллию единства дома Таргариенов. В часы бессонницы, когда тени в спальне казались живыми, Валарр ловил себя на мысли: не было бы ему легче, если бы его супругом стал Дейрон? Дейрон был слабым человеком, чьи глаза вечно были затуманены винными парами, а воля растворялась в кружке с дешевым элем. Его «любвеобильность» была притчей во языцех, а от его одежд разило перегаром и терпким запахом дешевых борделей, но с этим Валарр мог бы совладать. Он бы нашел способ абстрагироваться от кузена-пропойцы, он бы правил в одиночестве, позволяя мужу тонуть в его пороках, и, по крайней мере, знал бы, что в его постели спит лишь жалкое, никчемное существо, а не чудовище прямиком из седьмого пекла. Но судьба, ведомая рукой деда, нанесла удар под дых. Его Киру передали из рук в руки, словно мешок золота для подкупа лорда, лишь бы сохранить дипломатические связи с Тирошем, и обручили с Дейроном. Видеть, как его любимую женщину, символ его былой жизни и короткого счастья, уводит за собой человек, не способный оценить ни её красоты, ни её проницательного ума, было выше человеческих сил. Это была двойная пытка: осознавать, что Кира обречена на жизнь с безвольным пьяницей, пока сам он отдан на растерзание Эйриону — человеку, который жаждал сломать его, превратив молодого принца в послушную тень. Валарр смотрел на Эйриона, который сейчас вальяжно развалился на кровати, и чувствовал, как внутри него капля за каплей умирает все человеческое. Эйрион не просто занимал место в этой комнате, он осквернял саму память о прошлом Валарра. Его торжествующий взгляд, его резкий, металлический запах, его наглая манера присваивать себе все, к чему он прикасался, — все это говорило о том, что отныне в жизни Валарра не останется ни одного уголка, не тронутого безумием кузена. Эйрион пришел не ради консумации брака, он пришел за окончательной капитуляцией своего главного соперника, и каждый треск поленьев в камине звучал для Валарра как отсчет до неизбежного. — А есть чему радоваться? — Валарр выдавил эти слова сквозь плотно сжатые зубы. Звук его собственного голоса показался ему чужим. Он наконец заставил себя отойти от окна и сделал несколько тяжелых, размеренных шагов к кровати. Остановившись у самого края, Валарр замер, глядя на кузена сверху вниз. В этом взгляде не было и тени страха, только бездонное, кристально чистое отвращение, которое ощущалось в воздухе холодным сквозняком. Он смотрел на Эйриона так, словно тот был не принцем драконьей крови, а гнойной язвой на теле их великого дома. — Давай закончим с этим как можно быстрее, — бросил он, и каждое слово упало на простыни тяжелым свинцом. Эйрион медленно облизнул губы, и в полумраке комнаты его глаза полыхнули тем самым непредсказуемым пламенем, который всегда предвещал беду. В нем не было ни капли обиды на резкость Валарра, напротив, холодное презрение кузена действовало на него как красная тряпка на быка, пробуждая первобытный азарт. — Как пожелаешь, супруг, — прошептал принц, и в этом шепоте было больше яда, чем в зубах гадюки. Эйрион притянул Валарра к себе резким, коротким рывком, пальцы кузена сжались на запястье подобно стальным кандалам. Не успел Валарр выдохнуть проклятие, как мир качнулся, и он оказался поваленным на кровать, глубоко увязнув в мягких перинах, которые теперь казались зыбучим песком. Эйрион навис сверху, превращаясь в огромную, опасную тень, чье горячее дыхание обжигало лицо Валарра. Он чувствовал, как кузен срывает с него одежду с остервенением мародера, грабящего павшего рыцаря. Ткань камзола жалобно трещала, пуговицы разлетались в стороны, стуча по каменному полу, точно капли крови. Эйрион сбрасывал и свои вещи, действуя с той же беспощадной поспешностью. С тяжелым звоном на ковер упала его излюбленная кольчуга, та самая, которую он носил под одеждой денно и нощно, словно сумасшедший, вообразивший, будто железо было его чешуей. Этот лязг отозвался в голове Валарра погребальным звоном по его собственной свободе. Руки Эйриона не знали нежности. Он царапал кожу Валарра, намеренно помечая его, как зверь помечает добычу. Запах дыма, исходящий от него, стал невыносимым. Это был не аромат уютного очага, а удушливое зловоние пожарища, где сгорают заживо города. Этот запах заполнял легкие Валарра, не давая вздохнуть, проникал под кожу, вытесняя его собственный аромат апельсина и корицы, превращая его в пепелище. Когда Эйрион, наконец, вошел в него — грубо, без подготовки и на сухую, — Валарр широко распахнул глаза, уставившись в потолок, где тени танцевали свой безумный танец. Боли было много, но унижение жгло сильнее любого страдания. Это не было близостью двух влюбленных или даже простой вспышкой страсти, скорее втаптывание достоинства Валарра в грязь. Эйрион двигался рвано, жестко, вбивая кузена в матрас, словно хотел пригвоздить его к этой кровати навечно. Его движения были пропитаны ядом превосходства; он упивался тем, как дрожат от напряжения мышцы Валарра, как тот до крови прокусывает собственную губу, чтобы не издать ни звука, который мог бы потешить самолюбие этого чудовища. Валарр закрыл глаза, пытаясь уйти в себя, спрятаться за стенами своего разума, но Эйрион не позволял ему этого. Он впивался зубами в его плечи и ключицы, заставляя возвращаться в реальность. Это была извращенная форма соперничества, где победителем считался тот, кто причинит больше страданий, и Эйрион упивался тем, что забирает у него все: пространство, воздух, тело и само право на траур. Каждый толчок отдавался в голове Валарра воспоминанием о смерти отца и о том, как у него отняли возлюбленную жену. Теперь все это смешалось в один лихорадочный болезненный ком. Он чувствовал себя оскверненным до самого основания, понимая, что этот запах гари и пота, эта тяжесть чужого тела теперь станут его вечными спутниками. Эйрион не просто брал его — он метил свою территорию, превращая Валарра в живое свидетельство своего долгожданного возвышения. Когда Эйрион почувствовал, что близость развязки неизбежна, его движения утратили остатки ритма, превратившись в нечто хищное и первобытное. Его ладонь резко метнулась вверх, сдавливая челюсть супруга, впиваясь в скулы так, что зубы принца протестующе скрипнули. Валарр не успел даже выдохнуть, как Эйрион одним рывком отвернул его голову в сторону, обнажая беззащитную линию шеи. В это мгновение его сердце пропустило удар: ледяная волна осознания прошила его разум. Он понял, что сейчас произойдет нечто непоправимое, нечто, что окончательно закрепит его статус чужой собственности. Он инстинктивно дернулся, пытаясь вырваться и сбросить крепкую хватку на лице, но прежде чем он успел издать хоть звук протеста, зубы Эйриона с животной яростью вонзились в его шею. Острые клыки ушли глубоко под кожу, разрывая плоть до теплой, густой крови, которая мгновенно окропила шелковые простыни. Весь воздух из легких Валарра вырвался вместе с коротким, захлебывающимся вскриком боли, который утонул в изгибе плеча своего мучителя. Мир перед глазами подернулся багровой дымкой. Эйрион оставлял свою метку, вгрызаясь в живое мясо с таким остервенением, словно хотел выпить саму душу кузена. В ту же секунду последовал последний, сокрушительный толчок, и горячее семя заполнило нутро Валарра, вызывая у него приступ такого глубокого отвращения, что его едва не вывернуло наизнанку. Яростный импульс, порожденный запредельной болью и унижением, заставил Валарра дернуться под ним. Его руки, до этого бессильно лежавшие по бокам, взметнулись вверх и вцепились в широкие плечи Эйриона. Он царапал его кожу, оставляя кровоточащие полосы, пытаясь оттолкнуть, отшвырнуть от себя этот удушающий запах гари и пота, но Эйрион, казалось, лишь подпитывался этим сопротивлением. Он не разомкнул челюстей, продолжая терзать рану, явно наслаждаясь металлическим привкусом крови своего супруга. Шея Валарра горела, как от прикосновения раскаленного прута, место укуса пульсировало в такт лихорадочному сердцебиению, и каждое движение Эйриона отдавалось в ране невыносимой резью. Не успел он осознать, что пик пройден, как новая, еще более острая судорога пронзила его тело от низа живота до самого затылка. Внутри него начал стремительно раздуваться узел, который намертво сцепил их тела, не давая возможности даже шелохнуться. Это была окончательная ловушка из которой не было выхода. Боль стала абсолютной, она заполнила все пространство комнаты, вытеснив мысли, воспоминания и гордость. Валарру хотелось закричать, проклинать кузена, испариться самому и никогда больше не вспоминать о произошедшем, но мог только судорожно ловить ртом воздух. В этот момент для него не существовало ничего, кроме боли, боли и бесконечной, пульсирующей агонии, которая сковывала его по рукам и ногам. Он не знал сколько времени прошло, сколько он пролежал, придавленный чужим весом к кровати, но когда узел начал спадать, за окном уже не было видно ни солнца, ни даже звезд, только глухая, безразличная пустота ночи. Эйрион отстранился от его шеи с самодовольной усмешкой, издевательски медленно проведя языком по метке и по следу собственных зубов. Наконец, он вышел из его тела и лег рядом. Валарр был благодарен ему только за одно: за то, что он не стал продолжать эту пытку сразу. Он медленно, с трудом сдерживая стон от ноющей боли в пояснице и бедрах, перевернулся на бок, пытаясь отгородиться от мужа, но тяжелое, горячее тело вновь плотно прижалось к нему. Эйрион не мог и не хотел давать ему и малейшего шанса забыться. Он прижался к его спине, по-хозяйски обхватывая за талию, и уткнулся носом в его плечо, вдыхая слабый, едва слышный аромат апельсинов и корицы, который теперь казался почти призрачным. От Валарра теперь пахло только дымом и гарью. От него пахло им. Его запах клеймом лег на кожу и волосы супруга, черным пламенем выедая изнутри все доброе и чистое, что составляло суть его существа. — Не переживай, кузен. Наш брак еще назовут благословением для дома Таргариенов, — издал тихий смешок Эйрион, ощутимо кусая Валарра за мочку уха. Этот звук, этот интимный, оскверняющий жест стал последней каплей. Желудок Валарра сжался в болезненном спазме. Отвращение, копившееся все это время, вырвалось наружу: Валарра вырвало прямо на пол у кровати.

***

Вода в ванне была почти обжигающей, но молодой принц едва ли чувствовал этот жар. Густой пар поднимался к потолку, окутывая комнату влажной пеленой, в которой он надеялся раствориться и исчезнуть, перестав существовать. Он сидел, низко опустив голову, и уже несколько минут с остервенением натирал плечи и грудь жесткой губкой. Пена взбивалась в крупные хлопья, но ему казалось, что она недостаточно чистая, чтобы избавиться от въедливого запах дыма и гари. Кожа под пальцами горела, становясь пугающе багровой, а местами почти содранной от силы трения, но Валарр не останавливался. Он тер себя так, словно пытался снять верхний слой кожи и содрать саму память о прикосновениях Эйриона, которые, казалось, оставили на нем невидимый, но липкий налет. Метка на шее болезненно ныла, отзываясь на каждое движение головы. Следы зубов припухли и не давали Валарру ни на мгновение погрузиться в спасительное забытье. Присланный мейстером флакон с мазью стоял на столике у кровати, источая аромат целебных трав, но принц знал: пройдут дни, прежде чем лекарство утихомирит воспаленную плоть, и недели, прежде чем эта метка перестанет гореть позором. Ему было невыносимо, до тошноты противно от самого себя. От того, что его тело, вопреки воле, выжило и продолжало функционировать после этой ночи. Эйриона не было в покоях, сейчас он наверняка расхаживал по коридорам Красного Замка, отравляя жизнь каждому, кто попадался ему на пути. Он упивался своим новым статусом и полной безнаказанностью, но для Валарра его отсутствие не приносило облегчения. Казалось, незримое присутствие кузена заполнило все углы комнаты. Принц кожей чувствовал этот фантомный, насмешливый взгляд, почти слышал в плеске воды тихий смешок. Он был уверен: прямо сейчас, где-то в недрах замка, Эйрион уже смакует новые способы, как еще изощреннее испоганить жизнь своему супругу, какую новую пытку, — словесную или телесную, — приберечь для их следующей встречи. Валарр закрыл глаза и с силой прижал мочалку к шее, предпочитая физическую боль той пустоте и омерзению, что разрастались в его груди.