Саша, останься со мной

«Саша, останься со мной...» Последняя, сказанная Яриком фраза, которую он запомнил слишком хорошо со вчерашнего вечера, когда Саша ещё был рядом. Снова он куда-то убежал, попросив его не дожидаться, а ложиться спать, когда захочется, обещав, что с алкоголем, или чем-то ещё, будет аккуратнее, обещав, что проследит за тем, сколько и чего он употребляет, совсем заставив Ярослава сесть на иголки: ангельское чутьё его никогда не подводило и, каждый раз, когда друг уходил из дома, кончики его крыльев мелко подрагивали — слишком хорошо знал, что будет их обоих ждать этим вечером, слишком хорошо понимал, какое состояние их обоих ждёт на следующее утро. Снова воображение его ярко нарисовало всю предстоящую их встречу: то, как Казьмин, без сил почти, под утро ввалится домой, останется лежать в коридоре, мечтая о секундном спокойствии, до момента, пока, он, Ярик, не спавший, вымотанный совсем собственными мыслями, что не давали успокоиться, не давали ему заснуть всю ночь, не придёт в коридор, не встретит его, не поможет ему. Ведь, кроме Ярослава, Саше помочь никто не мог. Даже он сам; Сашка так упорно всегда отрицал факт того, что всё в его жизни начало рушиться - сначала постепенно, после — слишком быстро, со скоростью, опадающих на пол, перьев, разрушалось, почти уже доходя до основания всей его жизни, до самого её начала, до самого начала её конца, - как только в его маленьком, скрытом от всех, мире стал появляться разгульный образ жизни, которым он старался скрасить своё ангельское бремя, старался доказать всем, самому себе доказать, что ангельская судьба не может быть предписана, что он в силах её изменять по собственному желанию и жить в своё удовольствие, даже после слов Ярослава о том, что предначертанное никак не изменишь, что можно лишь иллюзию перемен создать, чтобы почувствовать что-то новое.., Саша же был уверен, что он сам вправе был вершить свою судьбу, и то, что он - ангел, связанный кучей бесполезных правил, ему не было помехой. Он был уверен, что мог проживать свою жизнь, как захочет, был уверен, что просто нужно не бояться пробовать новое и запретное, пробовать греховное. И, наверное, именно из-за частых посещений Сашей местных клубов, из-за его любви к порочности и неправильному образу жизни, всё внутри Ярика всегда клокотало и заставляло сомневаться в каждом действии друга, в каждом его шаге. Сколько бы раз Ярослав Сашу не молил о том, чтобы он был аккуратнее, чтобы хоть раз он вечер провёл с ним, оставшись дома в спокойствии, тепле и уюте, Александр, всё равно, каждый раз находил всякие отговорки, намекая на то, что такая жизнь совершенно не для него, что ему нужно что-то более интересное, что-то менее размеренное, чем вечное сидение дома, говоря, что ему куда-то постоянно бежать-лететь хочется, изучая новое [Ярик слишком хорошо понимал, что под «новым» Казьмин в виду имел, и это беспокоило его ещё больше], и Ярику никогда уговорить его ни на что больше просто не получалось: слишком хорошо Казьмин продумывал каждый момент, чтобы найти предлог улизнуть к вечеру. Всегда; даже обещаниями, что крыльев своих точно никому не покажет, даже обещаниями, что не будет перебирать с алкоголем... и все эти обещания заставляли Ярика переживать всё сильнее. Сердце Баярунаса всегда сильно колотилось, эхом боли доходя до Саши, который битые сутки проводил в баре, в окружении пьяных людей, которые, кажется, начинали ему симпатизировать... Раньше от них от всех сторонился, забиваясь в уголок, заказанного им, столика, грозился охрану позвать, когда начинал к нему кто-то подсаживаться, боялся даже лишнюю стопку заказать, чтобы аллергия не началась, чтобы у него получалось хорошо руководить ситуацией, несмотря ни на что, чтобы оставаться вменяемым абсолютно ему удавалось ко времени, когда ему захочется домой уйти, или ко времени закрытия бара, но сейчас, порой, сам начал приглашать кого-нибудь к себе за столик, на танцпол, чтобы просто пообщаться, узнать, так, невзначай, чего-нибудь о людской жизни, об их привычках, интересах, любви и странностях... Саша частым посетителем местного бара стал, стал негласным «человеком-вопросом», ведь ни один пришедший никогда не был обделён его вниманием, а постоянных посетителей он знал не только по именам - знал даже адреса их домов, всё обещал им как-нибудь наведаться в гости на чашечку чая, чтобы познакомиться поближе, так никогда ни в одном доме не появляясь, знал даже, кажется всё, что находилось у них в душе, всё равно не разбирая из-за алкогольного морока истинной сути всех вещей. Многие подшучивали даже, что опасаться его нужно, мол, из полиции он, что может за непристойное поведение после бара их и за решётку на пару часов закрыть, ведь, кто знает, как он себя ведёт в трезвом состоянии, кто вообще знает, что он за человек такой, но Казьмин всегда делал так, что посетители закрывали глаза на собственные вопросы, продолжая спокойно веселиться рядом с ним, порой, даже приглашая за собой в туалет. Александр и сам был бы не прочь узнать ближе некоторых людей, из-за чего с удовольствием соглашался и, наваливаясь на чужое плечо, медленно доходил до нужной кабинки в уборной... Почти перестало странным казаться ему то, что позволял он себе в открытую целовать едва знакомого парня, почти перестало смущать его то, что кто-то руками ползёт по его телу, мгновенную дрожь вызывая, наслаждение даря... Но только чужие руки до спины доходили — Саша всегда дёргался и переводил ладони к плечам, снова и снова уводя незнакомца в лихорадочную страсть от чужого поцелуя, даря незабываемые ощущения лёгкости и удовольствия, [такие, какие всегда он испытывал, крылья расправляя, взлетая в небеса, порой холодные, всегда испытывал, перьями разрезая лёгкие облака, всегда чувствуя после этого свободу и лёгкость]... Казьмин и сам почти с удовольствием начал соглашаться на сигареты, на очередные небольшие шоты с алкоголем после времени, проведённого в туалете рядом с, понравившимся ему, парнем. Почти с удовольствием позволял себя гладить по волосам, целовать после очередной, [как раньше он думал], мерзкой никотиновой затяжки... Даже после крепких настоек, эти поцелуи казались ему вкусными и горячими, а чужие пальцы, что сначала медленно и нежно гладили волосы, после пары стопок, начинавшие выдирать их в порыве страсти, во время неразрывных неожиданных, но таких долгожданных всегда поцелуев, были Саше наградой за очередной прожитый день, в котором он, всё-таки, выжил и остался победителем собственной глупой ангельской судьбы. Ярослав места себе не находил в доме, который без Александра для него становился совсем чужим и пустым. Сначала идея о том, чтобы ложиться спать пораньше, друга не дожидаясь, не мучаясь, казалась хорошей, и Ярику даже удавалось засыпать, просыпаясь только от тихого шелеста Сашиных крыльев под кофтой: он всегда встречал его, всегда ему помогал раздеться, всегда помогал лечь в кровать... Порой приходилось в ванну его вести, чтобы в чувства он пришёл, чтобы не вёл он себя как неадекватное животное, приходилось самому иногда за руку доводить до дивана в кухне, чтобы не смущать его в течение ночи или с утра, а потом садиться рядом и дожидаться момента, когда он заснёт. Ярик совершенно сбил себе режим, сбил, кажется, и нервные клетки свои все в кучу — просыпался от каждого Сашиного шороха и порой даже наблюдал за ним, сидя на краю дивана до самого рассвета, так из-за него и не сомкнув глаз за всю ночь. Всё это начинало казаться Баярунасу порочным кругом, выхода из которого искать самому не хотелось даже, просто потому что, не хотелось навсегда терять друга. Казьмин для него всегда опорой был в трудные минуты, и он обещал ему, что всегда будет рядом, если ему помощь потребуется. Только вот, в отличии от Ярослава, Саша помощи сам никогда не попросил, смахивая все проблемы на усталость и говоря, что справится со всем сам, и именно в такие минуты, Ярик понимал, что нужно начинать действовать. И он пообещал себе, что будет помогать Саше, как бы сильно он не отпирался от его желания, от его просьб. Казьмин столько для него делал и делает, так почему же запрещает он ему помочь себе хотя бы раз? Ярослав никогда не понимал странного Сашиного характера, но знал, что помощь ему необходима. Особенно сейчас, когда кажется, что он совсем запутался и изменился... Саша и сам стал замечать, как изменился, когда встретил в баре его... С начала одного из вечеров Казьмин сразу глаз на него положил, заметив и его пунктуальность, и его заботу о некоторых пьяных посетителях... Казьмин наблюдал за ним из темноты своего, всегда слабоосвещённого столика, всегда наблюдал за каждым его действием, в которых, как ему стало вскоре казаться, было столько нежности и благородия, сколько не было ни в одном знакомом ему ангеле. Хоть и единственным знакомым ангелом для него всю его жизнь оставался Ярослав. А однажды, он и сам почувствовал на себе все его прикосновения, нежность и заботу. В один из дней он снова слишком сильно перебрал алкоголя: в голове стоял непроглядный туман, глаза, казалось, налились кровью и совсем помутнели [он почти ничего видеть не мог]. Старался всеми силами Саша усидеть на своём месте не двигаясь, думал, получится у него проморгаться как-нибудь, даже перестал, в какой-то момент, вливать в себя очередной заказанный коктейль, который так и не удалось ему допить, и, не сумев заставить себя больше сидеть на месте от страшного головокружения и сильной тошноты, которую больше проглатывать не получалось, ему, всё-таки, пришлось впервые встать с места и быстрым шагом направиться к туалету. Думал, получится у него быстро прочиститься, думал, что сам справится со своей проблемой... Только уже в туалете очередная резкая вспышка в глазах, после которой они совершенно перестали видеть, заставили Сашу проглотить крик и удариться от неожиданности плечом о кафельную плиту и зажмуриться, схватив себя за волосы. Прижавшись к плитке головой горячей, он медленно по стене скатывается вниз, тяжело дыша, едва спокойствие себя сохранять заставляя, пытаясь проморгаться, пытаясь вернуть себе зрение; он вжимается в угол, руками дрожащими набрасывая на глаза чёлку и тяжело хрипло дыша, едва не переходя на дикий стон, на вопль, пытается успокоиться. Только, начав задыхаться от паники, Казьмин слышит, как в одной из кабинок включается краник смыва и из комнатки выходит парень. Саша поднимает на него голову, явно чувствуя, как тот на него недоумённо смотрит, старается сквозь темноту в глазах увидеть его, но, всё ещё, кроме черноты, ничего не ощущая-не видя, он просто закрывает глаза руками и громко всхлипывает. «Я помогу тебе» Этот голос, кажется, тогда Александр запомнил навсегда. Он, действительно, просидел с Сашей рядом всё то время, пока не стало возвращаться к нему зрение, он осторожно помог ему умыться, заботливо поправил его растрёпанные волосы... Когда зрение, всё-таки, вернулось, Саша стал понимать, что ему совершенно было не важно то, как он выглядит — ему было важно то, как к нему отнёсся человек. Первый человек в его жизни. Как и этому парню было абсолютно неважно кто он такой. Просто помог, потому что должен был, захотел, смог — Александр так и не понял, и не хотел понимать вовсе — он просто был благодарен. Просидев в баре рядом с ним почти до самого утра, Казьмин хотел уже уйти, попрощавшись с парнем этим навсегда, но тот, к его счастью и удивлению, предложил доехать до него, проспаться там, чтобы Саша никому из своих не мешал. Не колеблясь ни минуты, Саша согласился, понимая, что Ярославу от его вида будет только хуже, а проспавшись нормально и вернувшись домой в полностью адекватном состоянии ему будет лучше. Им обоим будет лучше. И Саша сам не заметил, как слишком часто стал останавливаться у него. Не заметил, как, слишком скоро, стал позволять ему многое по отношению к себе. Не заметил и того, как по собственной воле, разрешил ему пользоваться своим секретом, своей жизнью, своей страстью и своей болью... Только Ярик дома зарывался носом в подушку, накрываясь с головой одеялом, надеясь, что полная изоляция поможет ему мысли страшные надоедливые отключить, а тишина сможет наконец заставить его заснуть, но мысли, как назло, выключить было невозможно, а значит, и сон к нему не придёт до момента, пока Саша не вернётся домой. Ярослав вздыхает, снова залезает в телефон, перечитывает их с Сашей переписку последнюю и выключает экран, откидывая телефон в сторону — всё это бесполезно. Пока Казьмин не окажется дома — не придёт и сон, но с, пришедшим Сашей, сна тоже не будет, ведь нужно будет приводить его в чувства, ведь нужно будет снова не прекращая следить за его состоянием. Ярослав обещает себе, что никогда друга не оставит в одиночестве, что бы с ним не приключилось, что бы он не решил сделать. Все его идеи, даже самые безумные и идиотские, Ярик убедил себя стараться воспринимать нормально и сильнее следить за тем, что с ним вообще происходит после каждого прихода. Уговорил себя не лезть в то, чем там Саша занимается, уговорил себя не расспрашивать друга о том, ведёт ли он беспорядочные связи - всё-таки, совершенно это не его дело, а Саша уже не маленький мальчик - сам должен разобраться с тем, что ему нужно; но, всё равно, надеялся Баярунас на то, что этот «молодой человек» хотя бы у него один... Привык Ярослав смотреть на спящего, почти не двигающегося, не дышащего, уставшего Сашу, крылья которого подрагивали даже во сне, явно из-за той боли, которую ему приходилось переживать ночью, всегда шептал ему что-то доброе и успокаивающее, надеясь на то, что слова его доходят до отключенного мозга друга, но никогда не говорил он ему о том, чтобы он был осторожнее, веря, всё-таки в то, что друг его слышит. Ярика успокаивало лишь то, что порой, когда Казьмин отдыхает достаточно, он становится более нежным и чувственным. С ним приятно было лежать в кровати, глядя тёплые волосы, было невероятно приятно целовать его разгорячённую кожу, гладить руки, осторожно переходя к ключицам, к груди... Он сам всегда нежно и приятно брал его за волосы, спутанные вечно, из-за чего по макушке бежали тёплые мелкие мурашки, всегда нежно уводил в поцелуй, а после, отрываясь, всегда улыбался мило, дыша тёплым успокаивающим дыханием... Раньше. Ярик будто уже обо всём этом забывать начал. Казьмин с тех пор слишком сильно изменился: сейчас этот нежный, добрый, успокаивающий Саша казался забытым удовольствием и потерянным счастьем... Сейчас он казался Ярославу забитым, озлобленным на весь мир, ребёнком. Ребёнком, которому нужна была помощь, но который не хотел признаваться никому в этом. Никогда не говорил он вслух об этом. Возможно, даже сам Александр, [как считал Ярослав], не понимал того, что помощь, [хотя бы от лучшего друга] ему точно была нужна. Саша уже совсем будто перестал быть собой. Баярунасу казалось, что это уже не его добрый и чуткий Саша, которого он знал так долго и любил без памяти. Старался заставить себя принять его выбор, заставил не бранить его за вечно грязные перья, за невменяемое состояние и появления в квартире под утро, старался уговорить себя, что потерпит их разговор о таком образе жизни, пока Казьмина он удовлетворяет полностью, но беспокойные мысли нельзя было изничтожить внутри себя, также, как и ангельскую связь... Ярика воротило от этого грязного удовольствия, которое прокатывалось по его телу, постоянно посреди ночи заставляя вскакивать, бесило тепло, которое в жар превращалось после, заставляя раскрываться и ворочаться по кровати. Но больше всего Ярослава начало пугать то, что, в последнее время боль он чувствовал не от чужих рук, что сдавливали тело не стесняясь в самых разных местах, а то, что пронизывающая боль проходила с кончиков крыльев по всех их длине, постоянно и не переставая, почти на протяжении всей ночи... Пугало его то, что сильнее боли в крыльях, у Саши была лишь боль в душе, которая слишком ярко ему раскрывалась под утро, видимо, когда он уснуть никак не мог после жаркой ночи, пытаясь прорефлексировать то, что с ним происходило, пытаясь понять свои ощущения от всего происходящего... Ярику удалось однажды даже убедить себя в том, что слышал он тихий Сашин скулёж под утро в чужом доме, который разрывал ему сердце нестерпимой болью, которую Казьмину, всё же, терпеть удавалось уже не первый месяц. Баярунас верил другу безоговорочно в том, что он будет аккуратным, но боль, вызванную выдранными перьями, он ни с чем не мог спутать. Ярик надеялся, что ему с Сашей удастся поговорить по этому поводу, снова напомнить о том, что его жизнь — это не игрушка, что не предназначена она для вечного сладострастия себе же в ущерб, снова напомнить о том, что он, всё-таки, не человек, а ангел, и что ему нельзя вести себя порочно и недостойно, что беречь ему нужно собственные крылья, но, почему-то, уверен свято был он в том, что Казьмин пошлёт его на все четыре стороны, снова начав говорить о том, что это его решение, которое он сам может принимать, совершенно наплевав на то, как тот за него переживает. Саша и сам себе начал казаться слишком грязным и убитым. Его вечера совсем стали походить на дешёвую, отвратительную, грязную комедию, только вот, извечно с плохим концом. Находясь под чужим телом, он заставляет себя забыть напрочь о том, что ангелы — чистые существа, разрешая себе стонать громко от удовольствия и боли, разрешая делать себе всё, что захочется, разрешая взять чужим рукам над собой полный контроль... Алкоголь тоже играет свою роль, и Казьмин не запоминает всего с ним произошедшего, не чувствует почти больше и боль, но запоминает он то, что она была, запоминает то, как чувствует каждый раз он её новые волны, прокатывающиеся по его бедному истерзанному телу: перестал обращать внимания на то, как с ним обращаются, всё непотребное отношение к себе, к своему телу, списывать стал на усталость, на желание подарить «хозяину» [Ярослав за это слово чуть впервые Сашу не проклял, вовремя заставив себя остановиться и продолжить просто слушать, ведь знал он, как сильно обо всём другу надо выговориться, ведь никто, кроме него, его слушать не будет; всегда старался его слушать чтобы поддержать или чтобы ему самому стало легче, или просто для того, чтобы тот понимал, что он не одинок, что он никогда не будет одиноким] новые ощущения, совершенно игнорируя слова Ярослава о том, что его просто используют. Не хотел он видеть простую истину, прикрывая всю боль, как всегда, надменным смехом на все слова друга, беспокойство которого его просто выводило из себя: вечно он переживал из-за всяких пустяков, особенно выделялся, когда Саша пытался себя вести как человек — когда пытался выпросить скидку на какой-нибудь товар в магазине бессовестно, когда спокойно, не стыдясь, заигрывал с консультантами, когда рубился в игровую приставку всю ночь, совершенно наплевав на весь режим, который сам же для себя годами и выстраивал. Ярика беспокоило то, что друг верил свято в то, что именно этого ему в жизни не хватало, стараясь не обращать внимания на собственное состояние. На собственную порочность. Он старался заглушить то чувство пустоты, которое Ярослав ему передавал, чтобы не отвлекаться на душевную боль друга, старался полностью выкладываться, порой чувствуя, как разрывается на части тело, порой выпуская слёзы, ещё больше будоража очередного партнёра. А Ярик просто пытался заставить себя спать, не обращая внимания совсем на странное и отвратительное ощущение во всём теле: на судороги, сокращающихся резко, мышц, на странные неприятные прикосновения к бёдрам, к, явно голому, телу, к отвратительным, [но, Господи, успокаивающим и расслабляющим] прикосновениям в самых интимных местах, до которых Ярослав никогда и никому не давал касаться, не давал их даже видеть... Его порой от тошноты выкручивало-выворачивало, рвало страшно от того мерзкого вкуса, на губах что оставался, выворачивало и после, когда Сашу, к поздней ночи, начинало рвать от, выпитого им, алкоголя, начинало тошнить от, к счастью для него, слабых, почти не ощутимых прикосновений в самых интимных местах, после которых тревога внутри Саши сменялась расслаблением и усталостью, после чего он, конечно, засыпал в тревоге беспокойным сном. Слишком часто Ярослав стал чувствовать и то, как на запястьях его начинают появляться ощущения боли, начинает слишком часто просыпаться от мигрени и скачущего давления... А иногда, совсем редко уже, парень, почти ни на что не надеясь, заходил посреди ночи на кухню, чтобы проведать Сашу, после странного ощущения душевной боли, чтобы узнать, пришёл ли он вообще домой, и заставал его там, завёрнутым в одеяло с головой, дышащим слегка прерывисто, но, к счастью для них обоих, спящим очень крепко. Чаще он под утро Сашу находил в коридоре спящим, не успевшим даже до дивана дойти, убитым совсем, на себя не похожим... И каждый раз его крылья, всё равно, были закрыты плащом, видимо, для того, чтобы у пьяных прохожих на улице не возникало вопросов, или чтобы у них не случилось белой горячки от опьянения и встречи с, по их мнению, нереальным. Ярика как всегда бесило, что Казьмин заботился обо всех. Обо всех, кроме самого себя. Вскоре, Ярослава начало тревожить то, что Саша, чаще всего, стал появляться под утро в доме, почти с ним не разговаривая. И как поговорить с ним по этому поводу, как не обидеть его, как с ним не поссориться, убедить его в том, что он переживает сильно за его состояние, Баярунас просто не знал. Сколько бы Ярик не придумывал аргументов и мягких подступлений к этой теме, сколько бы выходов и идей в голову ему не приходило, все его старания рушились о суровую реальность, Сашину вспыльчивость и прямолинейность. Ярик прекрасно понимал, что тот пошлёт его, прося не лезть в его жизнь и мысли [будто бы Ярик читать их умел], говоря, чтобы он не трогал его, как он сам не трогает его, и в такие моменты, Ярославу больше всего на свете хочется прокричать ему в лицо раздражённо, что он мечтает о том, чтобы он, хоть раз, к нему прикоснулся: прикоснулся к его крыльям, прикоснулся к его лицу, чтобы он, хоть раз, остался рядом с ним и успокоил его. Кажется только, это всё были всего лишь его больные несбыточные мечты... Саша домой так и не вернулся... Очередной вечер нескончаемый кажется Ярославу пыткой. Которую ночь без сна становится ему проводить слишком тяжело. Мечтая наконец, впервые за долгое время, выспаться, он, шатаясь сильно, за стены держась, доходит до кухни и сощурившись от яркого света, в открытом холодильнике загоревшимся, в аптечке на дверце он находит небольшой стеклянный пузырёк с таблеточками снотворного [обычно ими Саша пользовался, чтобы Ярославу не мешать, чтобы самому держаться на плаву хоть немного, но сегодня, хотя бы раз, Ярик и сам хотел попробовать хоть ненадолго почувствовать себя счастливым, перестав чувствовать хоть что-то] и, проглотив пару таблеток, он снова возвращается в спальню, падает на подушку, сразу закрывая глаза... Баярунас закрывает глаза, как всегда, по привычке, вдыхая судорожно, сдерживая горькие слёзы, представляя, как Саша засыпает в чужой кровати со спокойной душой, с болящим телом, представляет, как тот снова под утро его разбудит, как снова завалится спать в коридоре, если он его до кровати сам не дотащит, представляет, как на всю квартиру от него нести перегаром будет, но точно знает, что Сашу, каким бы противным и непристойным его поведение не было, из дома никогда не выгонит, не даст просто ему переночевать на улице, даже если того однажды совесть замучает, и он решит не возвращаться домой, всё равно сам, даже под утро пойдёт его искать по всему городу, чтобы привести домой, в место, где ему всегда будут рады, несмотря ни на что. Опять Ярик ночи проводит в одиночестве, стараясь поглубже закутаться в свои крылья, которые всегда давали ему ощущение того, что он находится под защитой, ощущение того, что он не один. Та тень, которую они создавали вокруг него, погружая в какой-то своеобразный кокон, накрывала всегда его волной тьмы, тишины какой-то и ощущения невероятного спокойствия, которого ему не хватало, заставляло, прямо под утро, начинать сладко зевать и, всё-таки, закрывать глаза, довольно быстро засыпать без сновидений, без каких-либо мыслей... Почти без мыслей. Как сегодня. Благодаря снотворному. Снова приходится капать в стакан с водой порцию больше, чем раньше, снова слишком горький вкус лекарства прожигает горло, внутри растекаясь, комом там оставаясь небольшим непроходящим, снова послевкусие противное на губах остаётся, из-за чего Ярослав морщится, поджимая их, после, облизывая и, открывая глаза, он чуть улыбается, на пустой стакан глядя, надеясь, что вскоре ему станет легче: сердце слишком бешено стучало, а в ушах странная заложенность отдавала болью: Саше, видимо, где-то там, слишком хорошо было, раз у него так хорошо получалось игнорировать те чувства, что Ярослава терзали страшно уже долгое время. И как у него получилось наплевать на эту неразрывную связь? Яркой нитью дум, всё равно, в любом сне, даже в ангельском, появляется всегда Казьмин, который молит Ярика о спасении, который просит помочь ему чем-то в его собственном горе, но тот просто не знает, что может для него сделать, просто не представляет себе, какой выход можно найти из сложившейся ситуации. Как он вообще способен понять, что с ним случилось. Саша всегда молчит. После каждого вопроса о его состоянии, Яриком заданном. После каждой его просьбы остаться рядом. Как и в жизни. Баярунасу было ещё страшнее, ещё сложнее представлять, в какой ситуации мог оказаться его друг, что она так сильно могла бы его изменить — и так болтается днями-ночами непонятно с кем, и так занимается непристойностями, списывая всё лишь на то, что ему не достаёт какого-то «удовольствия», так ещё и не признаётся, что вообще происходит в его жизни, когда он закрывает за собой дверь... Слишком ярко и хорошо он представлял все страдания, которые приходилось переживать другу, никак понять не мог, как он мог всю эту муку называть наслаждением, никак понять не мог, почему ему так сильно нравилось, что над ним издеваются, а Казьмин говорил на каждый вопрос Ярослава об этом лишь то, что благодаря этому он, всё ещё, продолжает чувствовать себя живым. Говорил, что так он ощущает и своё тело, и свои чувства, будто забыв совершенно об этой связи, будто не понимая, как сильно всю его боль чувствует Ярик. Баярунас же специально молчал о том, что чувствует всё, что с ним происходит, что почти обо всём знает: не хотел, чтобы Саша из-за него страдал ещё больше — ему и так достаётся, ему и так хватает. Сам каждую ночь страшные муки терпит, которые наслаждением называет, а значит, Ярик тоже способен эти муки обратить в собственное наслаждение, хоть и никогда в жизни он не будет понимать того, как настолько мерзкие и порочные занятия, ангелов недостойные, могут приносить Саше не просто эмоции, а удовольствие. Всегда они с Казьминым были слишком разными. Но всегда были вместе, поддерживали друг друга и помогали, чем могли... Только сейчас Саша слишком от Ярика закрылся, и Ярослав, хоть и очень сильно Сашке помочь хотел, просто не понимал, что он должен делать, как ему следует поступить... «Саша, останься со мной...» Даже во снах, иронично, издевательски, всегда наступает ночь, в которой он оставался каждый раз в тишине и одиночестве. Всегда оставался без Казьмина... А без него ночи всегда, даже те, которые придумывал его мозг, были до жути длинными... А одиночество всегда, даже в сновидениях, ощущалось до боли сильнее... Но Ярослав, всё равно, свято верил в то, что когда-нибудь Саша поймёт, что ошибся с выбором своего пути...