Триангуляция

Утро в Общесоюзном Доме Моделей началось с металлического лязга засова и приглушённого мата Глеба. В Малом зале свет ещё не успел разогнать серую мглу, а портной уже метался между вешалками, заглядывая в каждый угол как будто искал заложенную бомбу. Он судорожно выгребал из ящика стола пустые чекушки, заворачивая их в старую кальку с чертежами. Его руки мелко дрожали. — Андрей Игоревич, ну бога ради, — шептал Глеб, втискивая последнюю бутылку за подкладку старого манекена. — Они уже на проходной. Иван Степанович сегодня не в духе, говорят, ему в ЦК за прошлый квартал нахлобучили. Улыбайтесь, прошу вас. Просто улыбайтесь и кивайте. Андрей сидел в тени, прижимая к виску тяжёлый стакан с ледяной водой. Его кольца — тонкое серебро с чернением — негромко звякнули о край стола. Он выглядел безупречно, если не подходить ближе чем на два метра: идеально выглаженная сорочка, воротник-стойка и взгляд глаз — отстранённый, почти прозрачный. — Не волнуйся, Глебушка, — Андрей вздохнул, отпивая из стакана мерзкую воду. — Нужно всегда быть пьяным, чтобы не чувствовать ужасного гнета времени. — Сделаем вид, что я не слышал от вас этого Бодлера и оправдания алкоголизма, — Глеб вздохнул, открывая дверь коморки в попытке безвучно закинуть туда бутылки в бумаге. Едва ли Глеб успел закрыть дверь в свою коморку, как двери мастерской распахнулись с характерным скрипом. Иван Степанович вошёл первым, не снимая своего тяжёлого пальто с каракулевым воротником. За ним семенили ещё трое — одинаковые, серые мужики из партии. Глеб мгновенно вытянулся в струнку, пытаясь компенсировать свой низкий рост вышколом. — Доброе утро, Иван Степанович, — Андрей поднялся, и его голос прозвучал на удивление ровно. — Мы как раз обсуждали финальные штрихи мужской линии. Глеб, покажите образцы сукна из новой партии. — Оставьте сукно, товарищ Федорович, — сказал Иван Степанович и прошёл к окну, заложив руки за спину. — Мы здесь, чтобы известить вас. Наверху принято решение: нам нужна коллекция мужской одежды для Парижа. Хватит потчевать буржуев платьями в горошек. Нам нужно показать мощь. Стать, — он обернулся, прищурив маленькие, заплывшие жиром глаза. За спиной Андрея, приколотые к картонной доске маячили силуэты, перерисованные с заграничных журналов. — Но пока я вижу здесь только… излишества. Эти ваши острые углы, эти приталенные силуэты. Вы для кого это шьёте? Для танцоров балета? — Что вы… — голос его дрогнул. Андрей замялся, смотря на эскиз на столе серого недоразумения, которое он рисовал, силясь не застрелиться. Иван Степанович не стал ждать, пока худрук соберётся и объясниться. Они двинулись по цехам. Коридоры ОДМО в этот час напоминали лабиринт, где за каждой дверью стрекотали швейные машинки. Андрей шёл рядом с Иваном Степановичем, чеканя шаг. Глеб семенил позади, готовый в любую секунду подхватить падающего худрука или диалог — зависело от ситуации. В закройном цехе, который первый попался под горячую руку, было влажно от пара. Женщины в белых халатах замерли, провожая комиссию настороженными взглядами. Иван Степанович остановился у одного из столов, брезгливо тронув пальцем край лекала. — Вы понимаете, Андрей Игоревич, что нам нужно показать лицо советского человека в Париже? — продолжал чиновник, и в его голосе прорезались нотки, от которых у Глеба похолодело внутри. — А у вас по подиуму ходят… как бы это помягче… существа без определённого рода занятий. Взять даже этого вашего… Славу Машнова. На него смотреть больно — худая каланча, зато гонору на три министерства. Запад посмотрит и решит, что у нас перевелись мужчины. — Мои модели — профессионалы, Иван Степанович, — возразил Андрей и остановился посреди цеха. Запах пара усилил амбре перегара, которое Андрей пытался скрыть мятными пастилками, Иван Степанович скривился, зачуяв нотки армянского коньяка. — Они знают, как нести одежду и… идею. — Они скорее себя несут, а не одежду! — прикрикнул Иван Степанович и вдруг резко развернулся, его лицо пошло пятнами. Он продолжил спокойней: — А нам нужен тот, кто после смены может надеть этот костюм и не выглядеть в нём как клоун. Холенный, рабочий мужик с завода, который покажет Западу какие на востоке люди. А вы в своём ОДМО вообще оторвались от земли, товарищ Федорович. Заигрались, я вам так скажу. Андрей почувствовал, как нахлынувшая ярость вытесняет туман в голове. Полутра приводить себя и все цехи в порядок, чтобы ему, худруку с трёхлетними стажем, этот старый хрен втирал, что им нужны рабочие мужики, а не манекенки?! Он посмотрел на Ивана Степановича сверху вниз, и его глаза на мгновение стали абсолютно одинаковыми — ледяными и синими. — Значит, вам нужны пролетарии? — Андрей произнёс это совсем тихо, серые пиджаки за спиной Ивана Степановича в одночасье сузили глаза. — Хорошо. Дайте мне разнарядку. Прямую, через горком, чтобы мне сюда привезли этих пролетариев. Я выберу одного рабочего мужика и пошью под него целую коллекцию, если понадобиться. Но имейте в виду: когда этот «мужик» наступит своими ботинками на ваш паркет в Париже, вы первыми прибежите ко мне просить, чтобы я вернул Славу Машнова. Чиновники переглянулись. Глеб за спиной Андрея едва не выронил папку, его темные кудри на голове смешно подпрыгнули. — Смело, — усмехнулся чиновник. В карих глазах Ивана Степановича промелькнула усмешка. Он положил широкую ладонь на острое плечо Андрея. — Хорошо. Будет вам разнарядка. Комиссия вышла, шаркая заграничными туфлями по начищенному полу, и в цеху повисла тишина. Андрей медленно опустился на край раскройного стола, чувствуя, как ноги становятся ватными. Глеб подскочил к нему, бледный как полотно. — Андрей Игоревич… что вы наделали? Нам же завтра на проходной три сотни трактористов выставят. Что мы с ними делать будем? Они же нас там… Они же… — Будем делать ревизию нашей «новой аристократии», Глеб, — сказал тихо Андрей закрыл и глаза, и на его губах появилась странная, почти болезненная улыбка. — Готовься принимать пролетариев по полной. Мы будем искать архангела в навозной куче…

***

Через два дня, пока шестерни процесса от министра до разнарядки дошли до нужной кондиции, к ОДМО стали подъезжать ПАЗики, забитые рабочими разных порядков. Уже ближе к девяти утра за тяжелыми бархатными кулисами слышался гул голосов. Это были голоса рабочих. Того самого пролетариата, представители которого общались между собой по привычке перекрикивая станки и шум машин. Глеб, затянутый в узкий жилет из плотной шерсти в мелкую «елочку», выглядел как воплощение болезненной аккуратности. Его накрахмаленные манжеты, белоснежные и жесткие, как бритвенные лезвия, выбивались из-под рукавов, а лацкан был густо утыкан иглами с жемчужными головками. Он то и дело поправлял зеленый тонкий шелковый галстук, бросая нервные взгляды на Андрея Игоревича. — Андрей Игоревич, — Глеб вкрадчиво понизил голос, — там же люди с заводов. Настоящие. Фрезеровщики, забойщик один даже есть. Это же ужас какой-то… Как мы их в Париж повезём? Андрей медленно поднял голову. Он приложился к чашке, взгляд его с трудом фокусировался. Бессонная ночь в пустой квартире эхом раздавалась в голове. — Ну, как видишь, мои манекенки министерство не устраивают, — буркнул он. Андрей снова взвился. Он резко ударил по судейскому столу, и Глеб притих. — Министерству рабочих в шелках подавай! Вот и хорошо! Он сидел в глубоком кресле, почти полностью скрытый тенью. На Андрее был костюм из темно-серого габардина такого кроя, который в Москве шестьдесят третьего года казался инородным телом: неестественно узкие плечи, длинный пиджак и глухой воротник-стойка, застегнутый на все три крючка. Рядом, на краю сцены, сидел Федя, единственный из манекенщиков, кто позволял себе курить в присутствии худрука. Он лениво выпускал дым, прищурившись от яркого света, и всем своим видом демонстрировал усталое безразличие. Дым от его сигарет создавал некую серебряную завесу, через которую Андрей пытался разглядеть рабочих, которые начали вываливаться на подиум. Первые три теоретические манекенки Андрея разочаровали. Он то и дело поглядывал на Федю, сравнивая типажи. Федя был высоким, даже не по ГОСТам, парнем с глубоким взглядом, не слишком широкими плечами и послушными темными волосами. Он не был эпатажным, не просил работать только в одиночку, и за это среди других манекенок Андрей его и любил. Да и на ГОСТы Андрею по большей части было плевать. Он бы подвинул их ради любого, нашёл бы как обойти систему. Только вот если Федя был красив и на него хотелось шить, то рабочие были грубые и непонятные. Один из них оказался забойщиком с Воронежа с массивными плечами и совершенно непропорционально узким тазом. Глеб тихо вздыхал в тени возле своего худрука, переставляя иголки в игольнице на руке и всё время косился на реакцию начальника. Андрей молчал, прикидывая в уме сколько часов нужно будет убить, чтобы не найти ничего и просто пойти по пути наименьшего сопротивления: решить всё через Фёдора. Слава, сидевший чуть поодаль от судейского стола, брезгливо прикрывал нос шейным платком, когда от запаха «Примы» от очередного рабочего начинала кружиться голова. Федя на это лишь усмехался, расправляя прилежно уложенные темные волосы и стряхивая пепел рядом с «таблеткой». — Нет, это какой-то сталинский ампир. Мы это зашить не сможем ни в один бархат. Такое только цементировать, — Андрей закатил глаза, вычеркивая очередную фамилию из списков. — Да… Такой расход ткани завернут ещё на стадии утверждения, — подтвердил Глеб. — Извините, молодой человек, вы нам не подходите. Следующий! Затем по очереди выходили трактористы, про которых еще недавно так беспокоился Глеб. Один из них был какой-то нескладный: длинные руки, но при этом короткие ноги и узкие плечи. Рабочий был шумным, громко кашлял и шаркал по паркету ботинками таблетки так, будто это была проходная завода. Андрей осматривал его узловатые пальцы долгих минут десять, понимая, что ищет какого-то античного бога в лужах мазуты и задушевных частушек. Зачем он только согласился вообще, надо было промолчать или до последнего биться за своих манекенок. Это всё проклятое похмелье и заграничный коньяк виноват. Он взял ручку и резко вычеркнул фамилию представившегося из списка, желтая бумага жалобно скрипнула едва не порвавшись. Андрей кивнул Глебу: скажи, пусть уходит. Слава на это демонстративно облегченно выдохнул, обмахивая себя рукой, когда подиум оставил рабочий, пахнущий столовскими котлетами. Андрей даже не бесился. Он знал, что стоит за выходками Славы. — Андрей Игоревич, мне кажется, мы пытаемся найти иголку в стоге сена… И сено пахнет мазутом и станком, — тихо сказал Глеб погодя. Он угрюмо ходил туда-сюда возле таблетки с швейным метром, висящем на шее. Андрей снова молчал. Глеб был прав. Андрей крутил кольцо на пальце и смотрел на уже, согласно спискам, двадцать пятого парня на таблетке. На подиуме, щурясь и испуганно шмыгая носом, стоял некий Владлен. Он был каким-то слишком щуплым, с острыми лопатками, которые нелепо выпирали сквозь тонкую ткань голубой дешевой рубашки, пояс был затянут едва ли не на талии совсем ее не украшая. Он выглядел как школьник, который перепутал дверь ОДМО с дверью 9-Б. Слава, олицетворяющий собой надменный блеск Дома моделей, медленно обходил рабочего по кругу. — Андрей Игоревич, это же просто смешно, — насмешливо сказал Слава и остановился за спиной Владлена и брезгливо коснулся его плеча кончиком пальца. — У него грудная клетка вогнута внутрь, как у голодного воробья. На нем любой кашемир будет висеть, как на вешалке в коммуналке. Эй, Владлен, ты вообще когда-нибудь ел досыта? Или у вас в цеху только пылью питаются? Владлен густо покраснел и попытался втянуть голову в плечи, становясь еще меньше и беззащитнее. Андрей опустил взгляд в свою ведомость. Фрезеровщик. Что с них взять? Надо заканчивать этот балаган. Слава заметил это отчаянье в глазах у начальника и усмехнулся, уже открывая рот, чтобы отпустить еще одну колкость про «диету пролетариата», но в этот момент из темноты кулис на свет вывалилось нечто. Андрей не успел отпить из чашки, как парень уже впечатывал шаги в лакированные доски подиума. Парень подошел к Славе вплотную. Разница в росте была большой, но в массе незнакомец казался втрое тяжелее. Он просто взял Славу за запястье и отодвинул его руку от Владлена. Слава мгновенно замолчал, чувствуя, как под кожей смыкаются пальцы, привыкшие к тяжелому металлу. — Ты, накрашенный, — голос незнакомца был низким и гулким, он перекрыл даже шум вентиляции. — Рот прикрой. Друг мой сюда не для того пришел, чтобы ты над ним зубоскалил. Тебе мазут наш не нравится? Так ты свои рюшечки шьешь на станках, которые мы собираем. Без нашего мазута ты голый будешь ходить, понял? Сгинь с дороги. Слава побледнел, ища поддержки у Андрея, но тот молчал, не сводя глаз с незнакомца. Он слегка привстал, смотря с интересом на разгорающийся гнев рабочего. Так-так-так. Интересно. Федя на краю сцены перестал смотреть в одну точку и повернул голову на рабочего, присвистнув. Парень тем временем подошёл к краю подиума, поближе к судейскому столу, нависая над ним всей своей угрюмой мощью. Он не знал, кто такой Андрей Игоревич. Он не знал кто такие худруки. Для него этот бледный человек в глухом сером костюме был просто еще одним кабинетным начальником, который слишком долго не выходил на свежий воздух, судя по кругам под глазами. — А ты чего молчишь, командир? — спросил незнакомец. — Слышь, ты бы чаек свой отставил. От тебя на весь зал алкашкой несет, дыхнуть страшно. Ты как вообще в этом кресле держишься, горе луковое? Глеб за столом охнул, судорожно хватаясь за лацкан, утыканный иглами. В зале повисла такая тяжелая тишина, что Федя соскочил с подиума и отошёл к столу. Андрей же не сводил глаз с рабочего. Его глаза встретились с яростным взглядом незнакомца. Андрей смотрел на на него, словно изучал сложный рельеф незнакомой ткани. Вот же оно. Пролетарская мощь в самом расцвете сил. А плечи-то какие! Плечи были первым признаком той самой красоты пролетариата, которую он ещё не знал. Второе, что он заметил — какой же дурацкий свитер на этом рабочем. Полнейший ужас, швы едва ли не трещат от мощи монолитной линии плеча. — Вы закончили? — спросил наконец-то Андрей и окончательно встал. Его высокий рост в сочетании с узким серым силуэтом сделал его похожим на длинную, острую тень. — Глеб, запиши. Товарищ… Ага… Сидорин остается. Владлен — свободен, ему в мастерской делать нечего, вернется в цех. — Чего? — ошалело спросил Серафим нахмурился, не ожидая такой реакции. Свитер натянулся до предела на его широких плечах. — Я тебе не девка, чтобы по твоим мастерским бегать. Да и вообще… Владлен со мной пришёл. Бери нас обоих тогда. — Ваш друг мне не интересен, Серафим, — Андрей вышел из-за стола и сделал шаг вперед. Запах коньяка смешался с запахом дорогого сукна. — А в вас есть то, чего хочет партия. Глеб, проводи Владлена к выходу. Сидорин — за мной. Серафим замер, переваривая услышанное. Он всё еще видел в Андрее спивающегося интеллигента, но в этом голосе прорезалась такая безапелляционная власть, что Серафим на мгновение запутался. Он посмотрел на Владлена, у которого на лице отпечаталось полное облегчение, потом на Андрея, который уже шел к выходу, не оборачиваясь. Ведомый чем-то тяжелым и далеким, он махнул рукой Владлену и соскочил с подиума. В мастерской Андрея пахло мелом, старым табаком и коньячным перегаром — тем тяжелым шлейфом, который Андрей оставлял после бессонных ночей. Вдоль стен в два ряда стояли манекены, заваленные обрезками сукна и лекалами. Когда Серафим вошёл, Глеб уже ждал у подиума, перебирая сантиметровую ленту. Его пальцы двигались быстро и механически. — Снимайте этот нелепый свитер, Серафим, — бросил Андрей, опускаясь в кресло синего цвета. — Глеб, замеряй всё. Мне нужны цифры. Спина, плечи, обхват шеи. Серафим нехотя разделся, буркнув, что свитер нормальный вообще-то. Он стоял на деревянном возвышении, хмурый и коренастый. На его плечах и предплечьях еще виднелись следы заводской копоти, которую не брало обычное мыло. Андрей смотрел на него, прикусив губу. Он видел идеальный, но сложный рельеф: слишком широкую грудную клетку и асимметрию, которую придется скрывать кроем. Хорошо. Лучше, чем ожидалось. И уж его точно не назовешь существом неопределенного рода занятий. — Ты это, кучерявый, — не оборачиваясь, сказал Серафим Глебу, который уже начал обхватывать его грудь лентой. — Полегче с пальцами. Я не привык, чтобы меня так обхаживали. У дверного косяка уже стоял Слава. Он демонстративно рассматривал свои безупречные ногти, всем видом показывая, что происходящее — ниже его достоинства. Серафим бросал на всех присутствующих недоверчивые взгляды, чувствуя себя словно под прицелом разных калибров. — Андрей Игоревич, ты это серьезно? — Слава усмехнулся, кивнув на Серафима, который покосился на него. Глеб тем временем что-то черкнул в тетрадке. — Посмотри на него. У него левое плечо завалено вниз, а шеи почти нет. На него три метра лишнего сукна уйдет, чтобы просто выровнять этот силуэт. Да и ходит он как танк, какой уж там подиум ему? Рядом возвышался Федя. Он молчал, внимательно изучая нового манекенщика. Для Феди, привыкшего к жесткой дисциплине, этот рабочий был понятным материалом — грубым, но надежным. Хотя Славы был прав — шаркает по паркету он как слон. Но это поправимо. — Слава, не ной, — коротко бросил Федя, улыбаясь другу. — Сидорин просто не в курсе, что здесь это называется «рабочим процессом». Верно, Серафим? — Верно то, что мне на смену завтра к шести, — отрезал Серафим. — Так что кончайте щупать. Сколько мне еще тут столбом стоять? — Опасный ты тип, — лениво отозвался Юрий. Фотограф сидел на подоконнике, вытянув длинные ноги. Он просто наблюдал, подбрасывая в руке крышку от объектива. — Такого в журнале «Мода» не нарисуешь, там всё слишком гладко. Даже не знаю сработаемся ли… Андрей лишь усмехнулся на это заявление. Лучше всего Юра срабатывался с женщинами в своей коморке, а от того его и послали фоткать манекенщиков, а не манекенок. Глеб тем временем поднялся на цыпочки, пытаясь замерить шею. Его руки работали автоматически, но под пальцами он чувствовал жесткое, напряженное тело. — Обхват груди — сто двенадцать, — быстро продиктовал Глеб. — Андрей Игоревич, тут стандартные лекала не пройдут. Воротник-стойка просто перекроет ему дыхание, у него трапеция слишком развита. Серафим, выдохните, я же вас не резать буду! — Будет носить то, что сошьем, — отрезал Андрей. Он резко встал и подошел к Серафиму. — Шею не повернешь — значит, будешь поворачиваться всем корпусом. Так даже лучше. Он остановился прямо перед Серафимом. Андрей был тоньше, его лицо казалось прозрачным в свете ламп. Он протянул руку и жестко, по-хозяйски, нажал пальцем на ключицу Серафима, проверяя кость. — Думаешь, я от алкоголя ослеп, Сидорин? — Андрей говорил совсем тихо, Серафим слегка наклонился вперед, чтобы расслышать его. — Пью, верно. Но я вижу, как на тебе ляжет ткань, а ты нет. Вот ты кто по специальности? — Фрезеровщик я. Пятый разряд. Дальше что? — Дальше то, что ты наденешь то, что мы с Глебом пошьем, и пойдешь так, как я скажу. Считай, что я взял тебя в штат манекенок. — Интересно, — буркнул вдруг Серафим. Андрей поднял на него взгляд. — Манекенки — это девки, которые в журнал улыбаются. А я парень рабочий, чё ты меня как болванку резать по-живому будешь и в тряпки рядить? Андрей промолчал. Слава хихикнул возле двери, а Юра только присвистнул. Андрей тем временем схватил кусок мела и сам, не доверяя помощнику, провел резкую линию прямо по лопаткам Серафима. — Будем резать по-живому, раз уж ты сам об этом так просишь. Слава, Федя — свободны. Юра, заряжай пленку. Мне нужно видеть, как свет падает на эти углы. Остальные модели потянулись к выходу. Слава еще раз хмыкнул, но под взглядом Феди закрыл рот. В мастерской остались только фотограф, портной, худрук и рабочий. — Снимай, Юра, — бросил Андрей, возвращаясь в кресло. — Посмотрим, что из этого выйдет. Щелкнул затвор «Лейки». Вспышка на мгновение высветила белую полосу на загорелой коже Серафима и дрожащие руки Андрея, которые он тут же спрятал в карманы пиджака, чтобы никто не заметил, как его колотит.

***

В Серебряном Бору было тихо. За окном — серые сосны и замерзшая Москва-река. Дача, которую Фёдор выделил Андрею, пахла дорогой кожей, прелой хвоей и застоявшимся коньяком. Андрей сидел на полу у камина. Русые волосы слиплись, воротник рубашки был расстегнут. Он курил одну-единственную за вечер сигарету «Житан», глядя, как дым втягивается в пустую жаровню. Его прошлое кружилось вокруг него, словно метель вокруг одиной сосны. Снова и снова. Глядя на плохо подогнанную обшивку бархатного кресла напротив дивана, он каждый раз вспоминал матушку. Она —ученица Ламановой, когда-то обшивала тех, кого Фёдор и его коллеги стерли в пыль. И она бы эту обшивку самолично бы распорола, чтобы переделать потому что обшивка была паршивой. Как и многое в многонациональной стране. Наверняка никто кроме Андрея теперь этого не видел. Все делалось быстро, сверхурочно, по-стахановски. Лишь бы план закрыть. Андрей же помнил другие времена. Он был слишком маленьким, чтобы запомнить что-то больше, чем запах дорогого сукна и звук ножниц, разрезающих тишину их прежней квартиры. Но Андрей всё равно знал: тогда точно всё было по-другому. Тогда бы ему после выпуска из университета не пришлось через раз чертить серые пиджаки с широкими штанами и подгонять их под надменность Славика или спокойствие Феди. Он почувствовал кончиком языка, как горчит бумага от сигареты на губах, переводя взгляд на белую краску арки гостиной. Андрей каждый раз почти видел, как очень давно, его отец, бывший штабс-капитан, такой же высокий, как теперь его сын, заходит в комнату, подхватывая его на руки. У его отца была такая старая военная выправка, что даже с поддельными документами и на самом дне социума её невозможно было не заметить. Наверное, именно за этой выправкой в тридцатых и приехали, ограничившись потом сухим заключением по поводу его родителей «десять лет без права переписки». Это уже от Фёдора Андрей узнал, что это означало на жаргоне его коллег: расстрел. Фёдор тогда казалось даже устыдился сказав это слишком резко, а Андрей, опустив руки, завалился в кресло его кабинета и долго молчал. Он всё знал с самого начала, но ему просто не хотелось в это верить. Андрей магнетизировал взглядом облупленную белую краску косяка. Сигарета в руках дотлела, и он забросил ее в жаровню, чувствуя, как заболела лопатка от жесткости стенки камина. Опять некстати вспомнилась тётка, единственная выжившая, которая била его швейной линейкой по спине, чтобы он скрывался, ссутулился и не дай боже не выдал в себе «бывшего». Не выделяйся. Будь тише. А то и нас с тобой… Она всегда не договаривала. Тётка учила его шить так, чтобы стежок был незаметен, а голос тихим. И всё равно его тянуло не в ту сторону и никакие нравоучения не помогли. И именно не ту сторону когда-то и заметил Фёдор. Фёдор, словно почуяв мысль о себе в его голове, вошел в комнату совсем как отец далеких двадцать лет назад. В своем длинном, чёрном, идеально подогнанным под него пальто. В отличии от отца, Фёдор смог свою выправку продать партии и системе так, что стал их частью. Он бросил взгляд на пустую бутылку и на расстегнутый воротник Андрея, на его ссутуленную фигуру у камина. — Ты снова копаешься в могилах, Андрей, — произнес Фёдор. — Я опоздал на два часа, а ты уже успел дойти до кондиции. — Я ужинал с родителями, — отмахнулся Андрей и болезненно улыбнулся. Незаметно для себя он втянул голову в плечи, стараясь стать меньше в этой огромной гостиной. — Матушка просила передать, что твое спецхрановское сукно — дрянь. Оно же совершенно не держит форму. А ведь она привыкла работать с материалом, который имеет память. Фёдор медленно подошел и опустился на корточки перед Андреем. Он снял черные кожаные перчатки, положив их на колено. Его руки были сухими и теплыми, его глаза — спокойными и холодными. Фёдор взял Андрея за подбородок, заставляя смотреть на себя. В его взгляде Фёдора томилась скука, который давно знал, чем заканчиваются все диалоги Андрея про его прошлое. Один и тот же сценарий, который он никак не мог для себя забыть и закрыть. — Я смотрел опись имущества твоей матери от тридцать восьмого года, — сказал тихо Фёдор и надавил большим пальцем на челюсть Андрея, заставляя того приоткрыть рот. — А в графе «ценности» только четыре катушки французских ниток и недошитый жакет из старого драпа. Он провел пальцем по нижней губе Андрея, стирая капельку коньяка и тут же вытер ее о белоснежный платок. — Ты же помнишь, что в архивах на площади Дзержинского храниться достаточно много документов про твою «белую кость»? Я их держу в сейфе не для того, чтобы ты заливался здесь в одиночестве. Андрей попытался отстраниться, но сильная рука Фёдора фиксировала голову. — А ещё… Мне сказали, что ты нашел рабочего, которого так хотел наш замминистра. Сидорин, кажется? Ты правда думаешь, что этот парень даст твоей коллекции то, что они хотят видеть? — Он — это то, чего они хотят. Рабочий мужик, прямо с завода, — выдохнул Андрей, смотря, как расширились зрачки у Фёдора от одного взгляда на него. — Да и этот Сидорин не боится… Именно это нам ведь нужно в Париже? — Страх — это лучший предохранитель, но ты прав. Мы не можем показать его на Западе, — согласился Фёдор и резко поднялся, увлекая Андрея за собой. — Хватит на сегодня рабочих мужиков. Иди в душ. Мне нужен мой худрук, а не жалеющий себя сын штабс-капитана. В спальне на втором этаже было темно. Только свет луны резал комнату пополам. Обнаженный Фёдор курил прямо в постели, стряхивая пепел в хрустальную пепельницу на тумбочке. Андрей лежал чуть поодаль, свернувшись калачиком, замотанный в белую простынь. На коже горели алыми цветами следы поцелуев-укусов Фёдора, который в моменты власти над телом худрука терял прежнюю хладнокровность. Андрей наблюдал за ним, зная, что он, словно пустота, наблюдает боковым зрением за ним в ответ, пусть по виду он и был весь чужд. — Ты не устал, Федь? — негромко спросил Андрей. Фёдор перевел на него взгляд и удивленно вскинул брови. — Не устал пытаться спасти того, кого ты и твои коллеги загнали в угол? — уточнил Андрей, смотря на мерно вздымающуюся грудь рядом. Он легко коснулся его пальцем. Фёдор резко поднялся, словно испугавшись касания, затушил окурок в пепельнице. Металл его застегающегося ремня коротко звякнул в тишине. Спустя несколько долгих мгновений он посмотрел на Андрея, и его лицо дрогнуло — в карих глазах проступило что-то похожее на обреченность. Фёдор вдруг в два шага подошёл к их кровати и мазнул его губами в висок, задержав едва заметно дыхание. — Ты слишком много берешь на себя, Андрей. Научись уже молчать хоть здесь, со мной, потому что иначе я не могу переписывать отчеты про твою неблагонадежность вечно, — сказал Фёдор. — Отдыхай. Он ушел в душ, оставив в комнате запах «Шипра» и табака. Андрей вздохнул, чувствуя как висок словно обожгло. Фёдор никогда не спал рядом, даже если оставался на даче. Всегда был где-то внизу, бесконечно близкий и далекий одновременно. Наверное, неблагонадежность Андрея была для него единственным лекарством от превращение в такой же отчет, как те, которые десятками шли из-под его ручки на Лубянку и одновременно ядом. Ядом, который рано или поздно проявил его имя среди расстрельных списков. Луна холодила предплечья Андрея, и он соскальзывал в сон, почувствовав, как Фёдор укрывает его шерстяным колючим, но теплым пледом.

***

В понедельник софиты в Малом зале гудели на низкой частоте, звук ввинчивался штопором Андрею прямо в виски. Кофе в его чашке был остывшим и горьким, как жженая резина. Андрей сидел, вцепившись в чашку, воротник-стойка, застегнутый на все три крючка, впивалась в горло. Под жестким шелком горели следы субботы, удушая. Но на работе не было времени на рефлексию, нужно было осваивать монолит. На «таблетке» возвышался Серафим. В свете ламп его белая майка казалась ослепительной, но она бесила меньше, чем его дурацкий свитер. — Еще раз, Сидорин, — выдохнул Андрей, прикрывая глаза от резкого света. — Вы не сваи вколачиваете. Уберите вес с пяток. Сделайте шаг легче. Свободнее. — «Свободнее»? — Серафим спрыгнул с платформы. Он подошел к столу и оперся о него руками. — Ты, начальник, со словами аккуратней. У нас в Туле за «свободный шаг» быстро объяснят, куда идти. Он прищурился, разглядывая Андрея. Тот казался прозрачным, почти восковым. Трезвый, значит. Крючки все застегнутые, взгляд потупленный. Что-то больно не похож на великого худрука-начальника. — А ошейник тебе идет, — констатировал Серафим и ухмыльнулся. — Ты это, прямо как Гармонист. Знаешь, почему? Ты как мехи у гармошки: то тебя растягивают, то сжимают до хруста. И всё пытаешься музыку выдать. Фальшивишь, гармонист. Андрей медленно поднял взгляд. Глупая кличка попала в цель. Андрей наверняка знал, что Юра и Слава уже обкатали ее поутру на курилке с другими манекенками. У каждого начальника не ниже худрука всегда есть кличка. Он едва унял дрожащие не то от кофе, не то от раздражения пальцы и поднялся. Андрей видел, как Слава привстал с нагретого места, желая показать тульскому самородку как здесь ходят, но он жестом остановил его. — Встаньте на подиум, — негромко приказал Андрей. — Будем учить ритм. Если не понимаете слов, слушайте такт. Он подошел к Серафиму на подиуме вплотную. Его прохладные пальцы легли на плечо рабочего, тот едва заметно дернул им, словно его обожгло. Андрей начал читать Мандельштама, как команду, отбивая слоги по жесткой ткани майки. — «Данó мне тéло — чтó мне дéлать с нúм…» Раз — два. Раз — два. Шаг на ударение, Сидорин. Серафим нахмурился, но попытался пойти. Слава прищурился, вслушиваясь в его гулкие шаги, а Федя кивнул сам себе: Андрей находил подход и не к таким. Сначала Серафим сбивался, злился, Слава закатывал глаза, а Федя не без наслаждение наблюдал за становлением нового манекенщика. Серафим всё же после того, как ноги несколько раз запутались в ритме, поймал его и наконец-то пошёл. Но всё равно это был вовсе не подиумный шаг, а поступь человека, который несет на себе груз. — Вот так, — шепнул Андрей, кивая, когда Серафим прошёл от ступеней к краю таблетки почти нормально. — Видите? Гармонист умеет играть, когда инструмент не сопротивляется. — Ритм тяжелый, — буркнул Серафим, хмурясь. — Как на конвейере, только… злее что ли. Кто сочинил? — Это не имеет значение. Главное запомните ритм наконец. — Красивые стихи, — раздалось от двери. Фёдор стоял в проеме, прислонившись к косяку. В зале мгновенно стало тихо. Его глаза сканировали Серафима, задерживаясь на его плечах, на руке Андрея, которая лежала на рабочем. — Жаль, автор плохо кончил, — сказал Фёдор и прошел в центр зала. — Надеюсь, ваш новый… самородок… окажется умнее. Андрей мгновенно отстранился. Рука сама дернулась к воротнику. Фёдор подошел вплотную и легко взошёл на таблетку, а затем так же легко поправил лацкан пиджака Андрея. Движение было почти нежным и отцовским, но Андрей замер. Серафим уловил изменившуюся атмосферу в зале. Стало душно и неуютно, словно к их станкам на заводе ввалились все эти манекенки. Он впервые видел этого человека в чёрном безупречном костюме, но чувствовал, как внутри закаленная сталь холодеет под его взглядом. — Я пришёл вас уведомить, что Министерстве ждут списки на Париж, Андрей Игоревич. Не хотелось бы вычеркивать фамилии только потому, что кто-то слишком увлекся запрещенной поэзией. Фёдор почти сразу же ушёл, не оборачиваясь. Андрей продержался ровно три секунды, пока не хлопнула входная дверь, а затем почти бегом бросился ко всё той же двери. — Перерыв! — крикнул Федя, перехватывая Славу, который уже хотел броситься очередной колкостью. Серафим спрыгнул с подиума. Он видел, как Андрей едва не врезался в косяк, скрываясь в коридоре. В груди у рабочего шевельнулось странное, злое любопытство. Он не знал, зачем идёт следом — может, хотел ещё раз задеть худрука, а может, его просто тошнило от этой фальшивой вежливости, которую все тут изображали перед кареглазым. Серафим вдруг понял, что этот кареглазый его бесил с первого же взгляда. А ещё был похож на хорька из рисунков из учебника. Но реакция худрука… Как кролик перед удавом… Серафим нашёл Андрея в мужском туалете в конце коридора. Андрей стоял, согнувшись над раковиной. Его тошнило — мучительно, надсадно, до слёз в глазах. Он вцепился в края фаянса так, что костяшки пальцев побелели, а его идеальный пиджак пошёл складками. Высокий воротник расстегнулся, и теперь на бледной шее были отчётливо видны багровые пятна не то от поцелуев, не то от укусов. Серафим остановился у двери, скрестив руки на груди. Он молча смотрел, как великий худрук судорожно глотает ржавую воду прямо из-под крана, пытаясь смыть вкус желчи и страха. — Ну что, Андрей Игоревич? — негромко спросил Серафим. — Мехи-то совсем прохудились? Андрей вздрогнул, резко выпрямился и попытался судорожно застегнуть крючки на воротнике, но пальцы его не слушались. Они тряслись так сильно, что он едва попадал по металлу. Разноцветные глаза были влажными и пустыми. — Уйдите, Сидорин, — выдохнул Андрей, прислоняясь затылком к холодной плитке. — Не на что тут смотреть. Серафим подошёл ближе. Он был на голову ниже Андрея, но сейчас казался в три раза массивнее. — Я на заводе таких, как ты, уже видел. Которые план гнали, когда у них нутро горело. Но те хоть знали, за что спину гнут. А ты? За эти тряпки? За Париж этот? Серафим сам, одним коротким движением, защелкнул крючки воротника. Его пальцы, пахнущие мылом, на секунду коснулись обожженной кожи Андрея. — Тебя ж не от водки воротит, — сказал тихо Серафим и заглянул ему в глаза. Андрей повернул голову вбок, скрываясь. — Сломанный ты какой-то, как деталь бракованная. Андрей закрыл глаза. Из-под ресниц выкатилась слеза, которую он рваным движением руки стёр. Серафим промолчал и пошёл к двери, но уже возле нее сказал: — Завтра я буду ходить под твоего Мандельштама. Но не для тебя и не для твоего хорька откуда бы он не был. Считай, что я согласился быть твоей манекенкой, — он думал ещё что-то добавить, но промолчал. Серафим вышел. Андрей остался один. Он посмотрел на себя в зеркало и осторожно коснулся шеи там, где только что были пальцы рабочего. Кожа в этом месте всё еще горела — это было единственное живое ощущение во всем его сломанном теле.