Подобно льду, подобно пламени

Кэйа любил тренироваться в поте лица: до спутанных волос, до загнанного дыхания, до сбитых в кровь рук и мозолей от рукояти меча. Обычно его атаки точные, аккуратные, едва ли не грациозные, со сквозящим максимализмом и лёгкостью, но в тот день он отчаянно разрезал воздух резкими и рваными движениями холодной стали, кусал изнутри губы и щеки, смаргивал непрошенную влагу с ресниц и мысленно считал до каких-то немыслимых чисел — только бы не сорваться, не сейчас и не здесь. Переставной шаг вперёд-назад, замах (слишком сильный даже для реального боя, чего уж говорить о тренировке), сдавленное болезненное рычание сквозь сжатые челюсти и сведённые к переносице брови. Плечи болели настолько, что проблемой становилось любое, даже самое незначительное движение, но Кэйа остервенело наносил размашистые рубящие, разворачиваясь иногда всем корпусом, прислушивался только к горькой безнадежности и ядовитому сожалению. Глаз Бога морозил бедро и тяготил одним своим присутствием — Кэйа бросал на него полные желчи взгляды, сжираемый чувством вины, но снимать не смел: это — безграничная плата за ложь, груз которой он был обречён нести через всю жизнь; напоминание о том, с каким триумфом сумел уничтожить окончательно и без того разбитую вдребезги семью. Лёд колол пальцы до болезненной ломоты, просился наружу морозными всполохами, покрывал инеем ладони, но Альберих переступал через непоколебимую стихию, глушил её ударами и рваными выдохами. Где-то далеко скреблась ещё и рациональная мысль о том, что давно пора остановиться — Кэйа душил её со всей первородной яростью, на которую был способен, с ней же налетал на тренировочный деревянный манекен, то и дело оставляя трещины и откалывая щепки, с ней же падал на колени, сбивая их о землю в кровавые ссадины даже сквозь ткань штанов, с ней же хватался за голову, сжимал до тянущей боли волосы и заходился в немом крике, когда оставался на площадке один. День обещал быть отвратительным.

***

Альберих, добравшись до главного здания Ордо Фавониус, почти сразу заметил Джинн: та сидела на ступенях штаба, странно сгорбившись, выглядела настолько отстранённой и серьезной, что у Кэйи по спине пробежался неприятный холодок. Совсем юная девушка будто вмиг закалилась, словно сталь, погасив собственную искру и светлую улыбку, обросла невидимым панцирем и несла на хрупких плечах неподъёмную тяжесть груза. Хмурясь, она осматривала рукоять меча пустым взглядом, и Альберих с ужасом для себя отметил, насколько сильно дрожали её руки. — Солнце едва ли в зените, а наша трудяга Джинн уже закончила, — он пытался казаться нарочито спокойным, улыбался мягко и почти искренне, но походка — нервная и быстрая, совсем Кэйе не свойственная, выдавала его волнение и общую усталость от последних событий. Приблизившись на расстояние пары шагов, он присвистнул: в руках соратницы сияло совсем новое оружие. Изящный длинный меч бросал яркие, почти теплые серебристые отблески, на рукояти красовалась искусно выкованная гарда в форме крыла и не менее завораживающее навершие — голова орла. — Мне казалось, ты не большой любитель битв, но, признаюсь, обновка — что надо! — Здравствуй, Кэйа. — Джинн едва заметно, но посветлела, когда обратила на друга внимание, и кивнула в знак приветствия. На комплимент она дёрнула плечом, слегка смутившись. — Я не сама его приобрела, конечно. Это подарок в знак одобрения от магистра Варки. — Кэйа считал, что одобрение магистра уже вполне себе весомый подарок, но Джинн действительно заслуживала большего. Он коротко улыбнулся в неподдельном счастье и гордости за подругу. — Да и люблю я битвы или нет — вопрос второстепенный, когда речь идёт о безопасности Монда, — вздохнула она. — Смерть не задаёт вопросов и приходит без предупреждения, а меч — мой шанс защитить близких. Джинн отличалась принципиальностью и проницательностью с юных лет, и в любой другой момент Кэйа бы лишь выразил свой восторг относительно лаконичного замечания. Но в тот день он мгновенно помрачнел, взглянул на неё с болезненным изломом бровей, нервно сглотнув, и мгновение спустя отвёл взгляд, не проронив ни слова. — Что?.. Ох, — секундный ужас проскользнул по её лицу одновременно с осознанием: это явно не лучшее, что можно было сказать человеку, только-только потерявшему отца. Смущенная и напуганная собственными словами, она смотрела на друга и молилась не найти в его взгляде ненависти, вскочила с места, торопливо убирая меч в ножны, и сократила расстояние. Такая она была Альбериху знакома: бойкая, резвая, а одновременно с тем рассудительная, способная сочувствовать и мудрая не по годам. Её плечи расправились, показалась аристократическая осанка — будто и не было той Джинн, что минутой ранее казалась замшелой в своей тоске статуей. — Кэй, я не хотела, правда, прошу, извини! Кэйа кивнул, старательно избавляясь от кома в горле, и ощутил тёплые руки (почему, чёрт возьми, почему они так трясутся) на своих плечах: Джинн по-сестрински сжимала его в объятиях, гладила по шее и непослушным локонам, терялась в бесконечных «мне жаль, прости, мне так жаль» и, кажется, сдерживала слёзы. Кэйа отчего-то подумал, что слёзы совершенно не были Джинн к лицу. Она — сильный духом, добросовестный, целеустремлённый лидер; глаза сверкали уверенностью, улыбка — тоже, и она вся будто была соткана из трудолюбия, усердия мудрости и всепоглощающей, как стихия, силы; её волосы пахли, кажется, самой свободой: тёплым бризом с побережья, свежестью дождя и чем-то до боли уютным, родным. Кэйа ценил её, оберегал трепетно и с нежностью, присущей заботливому старшему брату. Джинн определенно была последним человеком, которого Кайя хотел бы видеть плачущим. — Я знаю, знаю. Всё в порядке. Они стояли так ещё какое-то время, прежде чем Гуннхильдр ощутимо вздрогнула и отстранилась, открыла рот в желании говорить, но почему-то промолчала. — Эй, ты сама не своя, что-то не так? — Кэйа многозначительно взглянул на Гуннхильдр, но тут же стушевался — у них буквально всё теперь не так, если говорить откровенно. И без того разрушительная трагедия, павшая скалой на плечи Дилюка и Кэйи, стараниями последнего лишь усугубилась, пустила бездонную трещину между названными братьями, а Джинн — их светлая, остроумная, рассудительная и во всем лучезарная Джинн — стояла между и отчаянно цеплялась за них обоих. Но она ожидаемо поняла суть вопроса. — Как раз об этом… — она отвела взгляд на короткое мгновение, чтобы посмотреть вновь с всеобъемлющим сожалением, но Кэйа всё равно успел почувствовать едва ли не кожей: затишье перед бурей, и вот-вот грянет гром. Она нахмурилась и скрестила на груди руки. — Момент не лучший, но у меня плохие новости. «Хватит, пожалуй, плохих новостей» — мысль мимолётная, но притягательная, и Кэйе стоило больших усилий сглотнуть нервно, выровнять дыхание и кивнуть в безмолвной просьбе продолжать. — Люк ушёл. Он с немым вопросом смотрел в ответ. Кэйа почувствовал себя обманутым, но впервые был этому чувству несказанно рад. Дилюк, ускользнувший из штаба, больше походил на благословение архонтов, чем на дурную весть: вряд ли драка некогда ближайших союзников пришлась бы членам Ордо Фавониус по вкусу, да и Кэйа сам был сыт по горло, если честно. Лишних вопросов и закономерного поиска ответов на них на грани правды и удобной, безопасной лжи допускать не хотелось. Травить собственным видом Дилюка сил не было, ровно как и желания. Травиться им — тоже. — Джинн, ему сейчас не до тренировок, ты же понимаешь. Не скучай так, братишке нужно немного времени, чтобы всё обдумать. — ухмыльнувшись, он взглянул на Джинн, но не нашел в её глазах ни намека на веселье или хотя бы спокойствие. Она смотрела в ответ так, как смотрят на тяжело раненых, обречённых на скорое свидание со смертью людей. Альбериху от этой снисходительной жалости едва ли не стало тошно, предательские мурашки волной окатили спину, и он, кажется, начинал понимать, к чему всё это. Может, хотел убедиться, или, напротив, надеялся, что в глубине души ошибался. Время тянулось медленно-медленно, мучительно впиваясь в горло, прежде чем Джинн прокашлялась и начала говорить вновь: — Люк ушёл из Ордо Фавониус, а ещё, кажется… Кэйа ненарочно, но прервал её тихим шипением сквозь сжатые зубы, удивлённо и несколько раздражённо провёл большим пальцем по губе, ощущая кожей кровь — прокусил для самого себя незаметно. Алые разводы на кончике пальца тут же покрылись инеем. — Прости, продолжай. Джинн обеспокоенно поморщилась, но произошедшее никак не прокомментировала, только долго смотрела на него как-то до странного неотрывно, непривычно и незнакомо. Взгляд скользнул светлым сочувствием по неправильно-красному следу — Джинн поджала губы. В её глазах будто была заточена вековая тоска, или, может, моление о прощении настолько глубокое, будто сама Гуннхильдр только что вонзила меч с горделивым орлом и блестящим крылом-гардой Альбериху в грудь, но она продолжила: — Кажется, он собирается покинуть земли Мондштадта. Кэйе вдруг захотелось заморозить собственное взбесившееся сердце, чтобы не ломало рёбра так отчаянно.

***

— Кэйа, стой! — Джинн смогла догнать его только на мосту у главных ворот. Конечно, он всегда был проворнее и быстрее — привычная, разве что не прописная истина для многих юнцов из ордена, но в тот момент это показалось Гуннхильдр апогеем лишних проблем. Не дав себе отдышаться, она резко схватила Кэйю за плечо и развернула к себе, грозно взглянув в лицо. — Прекрати, твоё самоотверженное безрассудство сейчас всё равно ничего не изменит. Ох, Джинн. Дилюк нередко с доброй насмешкой и в шутку называл её наследником титула магистра, заставляя молодую девушку краснеть кончиками ушей и смеяться, смущённо уткнувшись в ладони. Кэйа улыбался тоже, глядя на них, поцелованных золотым солнцем, но, впрочем, почти не сомневался: несокрушимая сила и настойчивость, непреложное выполнение долга чести и упорство непременно выведут Джинн, благословенную ветрами, на путь к лидерству, если она сама того захочет. В ней всегда кипел рыцарский дух: возвышенный и чистый, будто бы описанный высокопарным языком легенд. Защищать всегда труднее, чем разрушать. А Джинн, как известно трудностей не боялась. И тогда она смотрела на него, переломанного вдоль и поперёк, и выглядела завораживающе. Она отрезвляла, и отчего-то казался ничтожно маленьким мир: будто Джинн, возвышаясь над страхом и болью, изрекала дарованную ей богами истину, режущую остро, как только-только заточенный клинок. — Послушай меня, — она крепко держала его за плечи, по ощущениям — до болезненных отметин, — я знаю, Дилюк — твоя семья, и мне он дорог тоже, но прошу, — дрогнул едва заметно голос, — тебе не нужно идти к нему. — О чём ты вообще? — Кэйа безрезультатно попробовал вырваться из хватки, — Джинн, отпусти уже, ну! Поначалу он отпирался сдержанно, почти с осторожностью, но встречал только сжимающиеся еще крепче пальцы, а потому стал двигаться резче, выворачивался грубее и вскоре сбросил с себя цепкие руки. Обойдя раздосадованную, но принявшую поражение подругу, он улыбнулся ей через плечо с чуть уловимой горечью: — Спасибо за предупреждение, Джинн, но у нас с ним остались нерешённые вопросы, — Гуннхильдр опустила голову, избегая зрительного контакта, и сжала кулаки. Девушка выглядела удрученной и взволнованной. — Эй, — мягко и тихо окликнул её Кэйа, — обещаю, в этот раз без глупостей. Он старательно отгонял мысли о её правоте, отвернулся и торопливо двинулся в сторону винокурни, не дав самому себе возможности передумать. — Пожалуйста, он же тебя убьёт! С моста, громко хлопая крыльями, взлетела напуганная стайка голубей. Этот случай стал первым, когда Кэйа услышал такой голос Джинн: лишённый всякой строгости и элегантности, заходящийся в отчаянном крике, надрывный, ломающийся. Альберих замер на короткое мгновение, спиной ощущая тяжёлый взгляд, и, судорожно дёрнувшись, обернулся на Гуннхильдр. Лицо её исказилось печальной скорбью, казалось до странного незнакомым и чужим. — Я знаю, эти ожоги — его рук дело. Потому что любые другие ты бы позволил излечить. Кэйа отвёл глаза — незаживший шрам, глубокий и неровный, издевательски резкой болью вступился под повязкой. Джинн знала его слишком хорошо, а еще была крайне бдительна, внимательна и умна. — Ты лжец! — Дилюк остервенело бросается на него, в исступлении раз за разом наносит удары мечом, встречая сопротивление измотанного, но всё ещё держащегося Кэйи: два переставных шага назад, блок, контратака. — Ты чёртов лжец! Столько лет ты день за днём предавал его любовь, — он кидается снова, снова и снова, напирая всем телом, дрожа и захлёбываясь в своём гневе и яростных слезах, — и я ненавижу, ненавижу тебя за это! И Кэйа верит каждому его слову. Просторная комната, погружённая до этого мгновения во мрак, озаряется светом пляшущего на ладонях Дилюка всепоглощающего смертоносного пламени. И Кэйа тогда впервые по-настоящему от него в ужасе. Он столбенеет, когда оказывается схваченным за грудки, едва ли не закрывает глаза в ожидании смерти, но отмирает почти тут же, когда его с силой прикладывают затылком о пол. Дилюк дышит прерывисто, загнанно, с нескрываемой яростью, ловит взгляд Альбериха на долю секунды и будто звереет от этого еще больше, рычит, наваливается на него сверху, отрезая путь к отступлению и выбивая из рук меч; терзает первородным огнем плечи и шею, в кровь раздирая и без того страдающую кожу ногтями, склоняется в удушающем захвате к лицу напротив и сквозь зубы плюётся ядом: — Как же он тебя любил, как же мы оба тебя любили! — В беспамятстве он бьет лбом Кэйе в лицо с силой, способной ломать кости, смотрит со вселенской пылающей ненавистью. — Почему мы оба так тебя любили?! Альберих видит скатившуюся по щеке Дилюка и тут же обращенную в пар слезу отчаяния, прежде чем тот яростно срывает повязку с глаза и пламенем опаляет длинные ресницы, частично выжигает бровь, вжимается ближе. Кэйа себя чувствует как никогда близким к помутнению рассудка, и истошно, почти раненым зверем кричит от нестерпимой боли, пытается отнять полыхающие руки от своего лица, хватаясь за запястья и пальцы, объятые острыми языками пламени. Он чувствует резь лопающихся от жара капилляров, и запах горелой кожи вперемешку к медью крови– неправильный, до ужаса неправильный запах, мгновенно застывший в памяти как ощущение стремительно приближающейся смерти — бьёт в нос. Кэйю ощутимо тошнит. — Люк, хватит! — он истошно кричит, измученно и надрывно, до саднящей боли в глотке, извивается в агонии и встречает вновь вспыхивающую ярость в алых глазах. — Заткнись! Дилюк замахивается для фатального удара, и Кэйа понимает: от этой атаки ему деться уже некуда. «Вот и наказание за жизнь во лжи». Зажмурившись до цветастых пятен, он прячет лицо, из последних сил закрывается локтями, ожидая острой боли и глухого хруста переломанных костей, но в глубине лишь надеется, что Дилюк прикончит его быстро. Но ни в ту секунду, ни в последующую, не чувствует ни-че-го. Он не слышит ни шипения слившихся воедино стихий, ни звонкого удара стали о лёд, ни изумлённого рваного вдоха Дилюка, — совсем ничего, кроме бешенного стука собственного сердца. Время то ли тянется безмерно долго, то ли, напротив, стремительно летит вперед. С ощущением, подобным выныриванию из воды, Кэйа открывает глаза, смаргивает резь, жадно хватает воздух губами и, наконец, ощущает, как откуда-то изнутри тянется нитями через всё его тело могущественная и неукротимая стихия, покалывает морозом ожоги и стремится укрыть, сверкая льдинами, от пламенеющего меча. На мгновение воцаряется тишина, нарушаемая только нескончаемым ливнем за окном. Кэйа в неверии поднимает брови, и, резко отодвинувшись от Дилюка подальше, садится, подносит руки к лицу, в изумлении смотрит на собственные покрытые инеем пальцы. Даже в полумраке комнаты они блестят бело-голубыми искрами, иногда смешивающимися с отголосками угасающего красного, и постепенно укрываются мелкими узорами почти до запястья. Заворожённый, Альберих с трепетом наблюдает, как на его раскрытые ладони медленно и хрупко опускается Глаз Бога. Артефакт приятно холодит кожу, израненную ожогами, сверкает мягким голубым свечением — Кэйа трепетно прижимает его к груди, склоняясь и дрожа в беззвучном потоке слёз. Спасение вдруг кажется ему злобной иронией небес и очередным напоминанием о неподъемном грузе вины. А истерзанные огненной ненавистью и кривыми шрамами руки отпускают оружие. — Уходи. Старательно подавляя саднящее ощущение где-то за рёбрами, Кэйа подчиняется. До самой двери он идёт и не поднимает глаз, но позволяет себе скользнуть взглядом по напряжённой спине Дилюка, прежде чем покинуть комнату. Подсознательно запоминает подрагивающие плечи и струящиеся по ним локоны, нервно сжимающие край стола пальцы и запах тлеющего дерева. — Кэйа, — грозным холодом в голосе отзывается Дилюк, — уходи, если хочешь жить. Он, по правде, уже не уверен. По лестнице Кэйа сбегает быстро, превозмогая боль. Он не слышит ни безысходного стона, ни нескрываемой истерики, ни глухих ударов кулаков о стену, ни грохота брошенной в яростном отчаянии мебели. Улица встречает порывистым ветром, свинцовыми тучами и ливнем, что хлещет по лицу и смывает кровь. Кэйа сжимает божественный дар крепче и поднимает глаза к небу в поисках ответов, но оно предсказуемо молчит.