Допуск к экзамену

Аудитория гудела, как растревоженный улей. Студенты рассаживались по местам, перешептывались, перебрасывались шутками. Но Сережа не слышал ничего, кроме звона в собственных ушах. Дверь распахнулась. Блудняев вошел с той же невозмутимой грацией, будто и не было этого месяца. Холодные глаза, скользнувшие по рядам. Ни тени усталости, ни намека на воспоминания. И даже, когда его взгляд на секунду задержался на Сереже, в них не дрогнуло ничто. Как будто ничего не было. Сережа стиснул зубы. — Сегодня разбираем политические кризисы современности, — голос Блудняева звучал четко, без эмоций. Он повернулся к доске, начал писать. Спина прямая, движения уверенные. Сережа медленно поднялся. — Вопрос, Владислав Романович. Аудитория затихла. Даже Блудняев замер, затем обернулся. — Говорите. — А как личные кризисы влияют на профессиональную деятельность? — Сережа ухмыльнулся. — Например, когда кто-то сбегает в Питер. Где-то хихикнули. Блудняев поднял бровь. — Москворецкий, если вам нужна консультация психолога, это не ко мне. — Ой, — Сережа сделал шаг вперед, — а мне казалось, вы отлично разбираетесь в… личном. Тишина повисла, как нож на нитке. Блудняев положил мел. — Ко мне после пары. Разберем ваш кризис детально. Его голос звучал ледяно, но Сережа знал — где-то там, под этим спокойствием, уже закипает ярость. Идеально. Он сладко потянулся на стуле. — С нетерпением жду, профессор. Лекция продолжалась, но Сережа уже не слушал. Он рисовал в блокноте похабные карикатуры, зная, что Блудняев их видит. А когда звонок наконец прозвенел, он не спеша собрал вещи, нарочито медленно потянулся, демонстративно провел языком по губам. — Ну что, — он подошел к кафедре, когда аудитория опустела, — соскучился? Блудняев резко схватил его за запястье. — Ты перешел все границы. — Ой, — Сережа притворно надулся, — а разве не ты сам научил меня, что границы существуют, чтобы их нарушать? Влад внезапно ухмыльнулся — по-волчьи, опасно. — Тогда готовься к последствиям. Сережа резко встал, перегородив дрю путь к выходу. Его пальцы впились в дверной косяк с такой силой, что костяшки побелели. — Нет, хуй тебе, а не 20:00, — голос сорвался на хрип. — Ты месяц не звонил. Не писал. Ни хуя. Блудняев попытался обойти его, но Сережа двинулся наперерез, впиваясь взглядом. — Я сказал, не перебивай! — рявкнул он так, что стекла задрожали. — Ты думал, я буду как сучка ждать? Нет, блядь. Я сдох за этот месяц. Влад замер, впервые за все время его глаза отразили что-то кроме холодности. — Каждый день я просыпался и… — Сережа сжал кулаки, — и хуй знает зачем вставал. Спортзал? Нахуй. Учеба? Пиздец. Даже драться — и то не кайф. Он шагнул ближе, заставляя Блудняева отступить к кафедре. — Ты сделал меня инвалидом, сука. Без своей… своей… — жестом показал на все его тело, — этой твоей ебаной уверенности, этих рук, этого голоса… Голос Сережи сломался. Он отвернулся, резко вытирая ладонью лицо. Тишина. Потом — тихий скрежет металла. Блудняев снял часы те самые, швейцарские, которые никогда не снимал и положил на стол. — Возьми. Сережа ошарашенно уставился: — Чего? — Чтобы ты знал, — Влад медленно расстегнул манжету, показывая бледный след от ремешка, — я их не снимал. Ни разу. Он сделал шаг вперед, впервые за месяц нарушая дистанцию. — И да, я тряпка. Потому что боялся, что один звонок — и я сломаюсь, брошу все и вернусь. Сережа задышал чаще. — А теперь… — Блудняев поднял руку, едва не касаясь его щеки, но опустил, — теперь решай. Либо забираешь эти часы и идешь. Либо… — Либо что? — Либо признаешь, что ты мой инвалид. Навсегда. Сережа посмотрел на часы. На бледную полосу на его запястье. Выдохнул. И намеренно смахнул часы на пол. — Похуй. У меня свои есть. Он схватил Блудняева за галстук, притягивая к себе. — Но если ты снова исчезнешь… Влад перебил его поцелуем — первым за все их странные отношения. Без борьбы. Без игры. Просто голодный и отчаянный, как признание. Когда они наконец разъединились, Сережа хрипло прошептал: — 18:00. Твоя квартира. Без опозданий. Три опустошённые бутылки красного стояли на полу, их пробки закатились под диван. Блудняев, обычно такой собранный, развалился в кресле с расстёгнутым воротом — его щёки порозовели, а взгляд стал необычно тёплым, чуть расфокусированным. — Ты знаешь, — он сделал неуверенный жест рукой, чуть не опрокинув пустой бокал, — я в студенчестве… тоже дрался. На парковке у «Лужников». Сережа фыркнул, поправляя бутылку, чтобы та не упала: — Брешешь. Ты же всегда эталонный мальчик. — Мальчик? — Влад хрипло рассмеялся, откидывая голову назад. — Мне было двадцать два, а мой соперник — под тридцатник. Бывший спецназовец. — И что? — Сережа приподнял бровь. — Я сломал ему нос. — Глаза Блудняева блеснули озорством, которого Сережа никогда раньше не видел. — Потому что он назвал меня… «мальчиком». Сережа расхохотался, опрокидываясь на спину: — Блядь… Да ты просто скрытый гопник! Влад присоединился к его смеху, и в этот момент он выглядел… молодым. Без груза лет, без привычной маски строгости. Просто человек. Сережа внезапно замолчал, наблюдая, как тот тянется за очередной бутылкой, но промахивается. — Ты пьян, — констатировал он, ухмыляясь. — А ты трезв? — Влад бросил ему вызов взглядом, но его губы дрогнули в улыбке. Сережа встал, шатаясь, и протянул руку: — Давай, профессор. Покажу, как настоящие гопники заканчивают вечер. Блудняев позволил поднять себя с кресла, но, едва оказавшись на ногах, пошатнулся и всей тяжестью обрушился на Сережу. Тот едва удержал равновесие, обхватив его за талию. — Опа-а… — прошептал он прямо в его ухо. — Кто тут мальчик? Влад ответил не словами — он притянул Сережу за шкирку и поймал в поцелуй. Губы его обжигали, пахли вином и чем-то ещё — тёплым, его. Спальня оказалась такой же минималистичной — огромная кровать с чёрным бельём, ни одной лишней вещи. Он швырнул Влада на матрас и навис над ним, сдирая с себя футболку. — Ну что, преподаватель, — Сережа провёл пальцем по его разгорячённой щеке, — покажешь, как ты дрался в мои годы? Влад внезапно перевернул его и прижал к кровати, крепко — так, что Сережа аж застонал. Воскресное солнце пробивалось сквозь полупрозрачные шторы, окрашивая спальню в мягкие золотистые тона. Сережа проснулся первым — голова не болела, тело было расслаблено, а в груди теплилось странное, почти непривычное чувство… покоя. Он приподнялся на локте, разглядывая спящего Блудняева. Преподаватель лежал на животе, лицом в подушку, обнаженная спина покрытая легкими царапинами — его следы. Одна рука беспомощно свисала с кровати, пальцы все еще слегка сжаты, будто даже во сне он пытался удержать контроль. Сережа ухмыльнулся. Полное распоряжение. Он медленно провел пальцем вдоль позвоночника Влада, чувствуя, как тот непроизвольно вздрагивает. — М-м… — Блудняев глухо застонал, но не проснулся. Сережа наклонился, коснувшись губами его плеча: — Влад, — шепотом, прямо в ухо. — Проснись. Влад резко перевернулся, инстинктивно пытаясь отстраниться, но Сережа уже накрыл его собой, прижав к матрасу. — Ч-что… — голос Блудняева был хриплым от сна, глаза затуманены. — Воскресенье. — Сережа широко улыбнулся. — Никаких пар, никаких дел. Ты мой на весь день. Влад попытался нахмуриться, но его губы дрогнули в ответной улыбке. Сережа не стал спорить. Вместо этого он схватил его за запястья и прижал к подушке, наслаждаясь моментом, когда в глазах Блудняева мелькнуло признание поражения. — Завтрак? — спросил он, целуя его в шею. — Позже… — Влад выгнулся, уже отвечая на прикосновения. Солнце уже клонилось к закату, заливая спальню алым светом. Простыни были скомканы, сброшены на пол, а матрас съехал с основания кровати. Пустая пачка презервативов валялась у ножки, рядом — выжатый тюбик лубриканта. Сережа сидел на корточках, наблюдая, как его преподаватель лежит на животе, полностью опустошённый. Тело Влада покрывала испарина, спина — красные полосы от ногтей. Его дыра, растянутая и покрасневшая, всё ещё пульсировала, слегка приоткрытая, как будто даже спустя час не могла сомкнуться. — Ну что, — Сережа провёл пальцем по его внутренней стороне бедра, чувствуя, как тот дёргается. — Достаточно? Блудняев даже не застонал. Его лицо было прижато к подушке, дыхание тяжёлое, прерывистое. Руки, обычно такие сильные, беспомощно лежали вдоль тела. Сережа наклонился, целуя его висок. — Я мог бы продолжать… — прошептал он, намеренно проводя ладонью по его ягодицам. Влад наконец пошевелился. — Убью… — его голос был хриплым, едва слышным. Сережа рассмеялся, лёг рядом и обнял его за талию. — В следующий раз… подумаешь дважды, прежде чем исчезать. Блудняев ничего не ответил. Только закрыл глаза, но его пальцы слабо сжали Сережино запястье. — Ты… животное… — он попытался приподняться на локтях, но тут же зашипел от боли и плюхнулся обратно. Сережа, сидя на краю кровати с бутербродом в руке, ухмыльнулся: — Ну что, профессор, не ожидал от меня такой настойчивости? — Настойчивости? — Влад приподнял голову, и в его глазах читалось настоящее возмущение, — Ты меня изнасиловал, Москворецкий. — Ой, да ладно, — Сережа откусил кусок хлеба, размахивая им в воздухе, — ты же стонал как последняя шлюха. — Заткнись. Но даже этот привычный приказ звучал слабо, без прежней власти. Голос Блудняева был хриплым, а движения — скованными, будто его действительно разобрали по частям. Сережа поставил тарелку на тумбочку и лёг рядом, обняв Влада за талию. — Ничего, завтра пройдёт. — Завтра?! — Влад попытался оттолкнуть его, но даже это движение далось ему с трудом. — Я не могу сидеть, черт возьми! — Ну, значит, будешь лежать. — Сережа притянул его ближе, целуя в плечо. — Или стоять на коленях. Влад закатил глаза, но не стал сопротивляться. — Ты… невозможен. И, несмотря на всю боль, Влад не смог сдержать лёгкую улыбку, лежал на боку, сквозь зубы проклиная каждый мускул в своем теле, когда телефон завибрировал на тумбочке. Он лениво потянулся, но Сережа опередил его, схватив смартфон. — О, батя, — усмехнулся он, глядя на экран. Блудняев тут же нахмурился: — Не вздумай отвечать. Но Сережа уже поднес телефон к уху: — Алё, пап? Голос Алексея Игоревича раздался громко, так что Влад услышал даже без громкой связи: — Где ты, черт возьми?! Ты должен был быть на встрече с инвесторами час назад! Сережа ухмыльнулся, глядя на Влада: — Занят. — Чем?! — Учусь. — Брешешь как дышишь! Сережа медленно провел рукой по голой спине Блудняева, чувствуя, как тот напрягся: — Серьёзно. Прямо сейчас разбираю… сложную тему. Влад закатил глаза и шёпотом прошипел: — Отключи. Но Сережа лишь приподнял бровь и продолжил: — Да, пап, знаю, что опаздываю. Но профессор очень требовательный. Говорит, без полного погружения — никакого зачета. Блудняев ахнул, когда пальцы Сережи скользнули ниже поясницы. — Ты… — Алексей Игоревич замер, потом раздражённо выдохнул: — Ладно. Но завтра в восемь утра ты будешь в офисе. Иначе… — Иначе что? — Сережа намеренно сжал пальцы на бедре Влада, заставляя того подавиться стоном. — Иначе я лишу тебя всего! — Понял, принял, — Сережа бросил телефон на кровать, даже не попрощавшись. Потом Влад медленно повернулся к нему: — Ты… конченый. Сережа только рассмеялся и повалился рядом: — Зато теперь он в курсе, что его сын — прилежный студент. Блудняев закрыл лицо руками: — Завтра я отменяю лекцию. — О, значит, будет продолжение? — Нет. Но Сережа уже знал — это враньё. Телефон снова завибрировал. На этот раз Влад просто взял его и выключил. Понедельник. 19 мая. Сережа ввалился в аудиторию, где уже толпились одногруппники, нервно перелистывающие конспекты перед экзаменом по высшей математике. Он развалился на последней парте, демонстративно положив ноги на соседний стул — никаких шпаргалок, никакого стресса. — Ты че, даже не готовился? — Витька уставился на него, лихорадочно повторяя формулы. — А зачем? — Сережа достал ручку и начал крутить ее между пальцами. — Все равно этот вышмат мне в жизни не пригодится. Димон, сидевший рядом, фыркнул: — Ну да, тебе бы только политологию учить. Особенно с Блудняевым. Сережа только усмехнулся, вспоминая, как Влад вчера стонал под ним. Преподаватель по математике, сухопарый мужчина в очках, раздал задания. Сережа бегло просмотрел вопросы — интегралы, производные, какая-то хрень, которую он даже не пытался понять. Он начал что-то чертить в тетради, но через десять минут бросил — вместо решений на листе появились каракули, странно напоминающие профиль Блудняева. — Бля… — он засмеялся про себя, зачеркивая рисунок. Витька с отчаянием посмотрел на него: — Ты че, вообще ничего не пишешь? — Пишу, пишу, — Сережа лениво вывел в углу листа неказистые формулы. Потом перевернул лист и сдал работу первым. — Москворецкий, — преподаватель раздраженно поднял бровь, — вы даже не попытались? — Я попробую в следующий раз, — Сережа широко ухмыльнулся и вышел, оставив одногруппников в шоке. Он достал телефон и написал Блудняеву: «Завалил вышмат. Теперь твоя очередь меня допрашивать» Экзамен по политологии начался ровно в девять утра следующего дня, и с первых минут стало ясно — Блудняев не намерен делать никаких поблажек. Сережа, привыкший раздвигать границы, на этот раз столкнулся с ледяной стеной профессиональной неприступности. Когда раздали билеты, он нарочито громко вздохнул, привлекая внимание всего потока, но Влад даже не поднял глаз от бумаг. Письменная часть прошла в гнетущей тишине. Сережа писал ответ, намеренно вплетая в академичный текст едва уловимые намёки. Его ручка то и дело замирала, будто ожидая реакции, но Блудняев методично обходил ряды, ни разу не остановившись у его парты. Устный ответ превратился в молчаливое противостояние. — Москворецкий, к доске, — голос Влада звучал ровно, как будто они совсем незнакомы. Сережа подошёл, намеренно нарушая дистанцию: — Можно я объясню свою точку зрения на… — Только по существу вопроса, — Блудняев холодно прервал его, отодвигаясь. В глазах читалось предупреждение: «Не здесь и не сейчас». Аудитория замерла, чувствуя напряжение. Сережа стиснул зубы и начал формальный ответ, но с каждым словом его голос становился всё более резким. Он намеренно употреблял термины, которые они обсуждали наедине, делал паузы в местах, где обычно следовали их личные шутки. Блудняев оставался невозмутим. Когда Сережа, уже почти открыто провоцируя, заговорил о злоупотреблении властными полномочиями, Влад резко поднял руку: — Достаточно. Ваша оценка — «отлично». Следующий. Это прозвучало как пощёчина. Не вызов, не продолжение игры, а равнодушная формальность. Сережа замер, ожидая хотя бы намёка на их тайный диалог, но получил лишь вежливый кивок в сторону двери. «Отлично» без борьбы, без того особого блеска в глазах Влада, когда он бывал по-настоящему увлечён — это было хуже любой двойки. В коридоре Сережа долго стоял у окна, глядя, как Блудняев, выйдя из аудитории, спокойно беседует с коллегами. Ни намёка на напряжение, ни единого взгляда в его сторону. Дверь захлопнулась с такой силой, что дрогнула полка с книгами. Сережа, не снимая куртки, прошелся по гостиной, нервно сжимая кулаки. — Ну и что это было, а?! — он резко развернулся к Блудняеву, который спокойно вешал пальто на вешалку, — Ты вообще понимаешь, что творишь? Влад даже бровью не повел, поправил манжеты рубашки. — Если ты про сегодняшний семинар, то да, понимаю. Ты вел себя как последняя истеричка. — Ага, а ты — как будто мы вообще не знакомы! — Сережа с силой швырнул ключи на стол. — Я тебя вчера на столе трахал, а сегодня ты смотришь на меня, как на говно! Блудняев медленно подошел к мини-бару, налил себе виски. — Мы договаривались: в стенах университета — никаких намёков. — Да хуй там! — Сережа рванулся к нему, выхватив стакан из рук. — Я не собираюсь прятаться, как последний пидор! Глаза Влада сузились. — Во-первых, следи за языком. Во-вторых, ты прекрасно знаешь, почему это необходимо. — Знаю? Да ты мне нихера не объяснял! Просто поставил перед фактом: «Никому ни слова». А если мне надоест эта конспирация? Блудняев тяжело вздохнул, взял другой стакан, снова налил. — Твой отец — член попечительского совета. Я — преподаватель. Ты хочешь, чтобы тебя отчислили, а меня уволили? — Мне плевать! — Сережа ударил кулаком по стойке. — Пусть хоть весь мир узнает! Влад резко поставил стакан, шагнул вперёд, заставив Сережу отступить к стене. — Это не только про нас. Это про твою мать, которая явно не одобрит выбор и что ты оставишь ее без внуков. Про твоих друзей, которые начнут шептаться за спиной. Про мою репутацию, которую я выстраивал годами. Ты думал хоть минуту не только о себе? Сережа сжал зубы, но не отвёл взгляд. — А ты думал, какого это — делать вид, что мне на тебя плевать?! Блудняев неожиданно смягчил голос: — Я не говорю «никогда». Но сейчас — не время. — А когда будет время? Когда мне стукнет сорок, как тебе Влад резко схватил его за подбородок. — Хочешь, чтобы завтра об этом трубил весь универ? Сережа задышал чаще. — Да! — Врешь. — Блудняев прижал его к стене. — Ты не готов к последствиям. И я тоже. Сережа вырвался, прошёлся по комнате, нервно и рвано. — Значит, так и будем жить? Тайком встречаться, как последние школьники? — Нет. — Влад подошёл сзади, обнял за талию, прижал губы к его шее. — Мы будем встречаться правильно. Но сначала — закончим университет. Сережа замер, почувствовав, как по спине побежали мурашки. — Ты… серьёзно? — Я всегда серьёзен. — Влад развернул его, посмотрел прямо в глаза. — Но если ты сорвёшься раньше времени — всё. Сережа усмехнулся. — Чёрт… Ненавижу, когда ты прав. — Привыкай. — Блудняев потянул его за ремень. — А теперь иди в душ. От тебя пахнет Бурбоном и истерикой. Сережа фыркнул, но позволил себя раздеть. — Только учти… — он резко притянул Влада за галстук. — Это не значит, что я буду молчать вечно. Блудняев улыбнулся — впервые за вечер. — Я и не сомневался. Кухня. Вечер. На столе — чайник с травами, две фарфоровые чашки и тарелка с домашним вареньем. Любовь Раисовна сидит напротив Алексея Игоревича. Он в дорогом костюме, но без галстука — видно, что приехал прямо с работы. Между ними — папка с документами. Любовь Раисовна аккуратно помешивая чай: — Ты заметил, как он изменился? Алексей Игоревич хмуро потер лоб: — Что именно? То, что он теперь игнорирует все мои звонки? — Он не игнорирует. Он… занят. Вчера приезжал за вещами — учебники какие-то новые принес, сказал, что готовится к конференции, — Любовь Раисовна отпила чай из кружки, но резко отставила, обжегшись. Пауза. Алексей Игоревич достает сигарету, но, поймав взгляд бывшей жены, убирает ее обратно в пачку. — Конференция. Да он последние два курса на парах спал! А теперь вдруг академические подвиги? Может, опять влип во что-то? — Нет. Оценки — только «отлично». Даже Погостов вчера звонил, хвалил. Алексей Игоревич поднимает бровь. Декан Погостов последний раз звонил им три года назад — после драки Сережи с одногруппниками. — И где он ночует? На Тверской пусто — я проверял. — Говорит… в библиотеке, — говорит Любовь Раисовна, отводя взгляд. Оба понимают, что это ложь. Библиотека закрывается в 22:00. — Черт возьми, Люба, он же явно с кем-то живет! Должна же ты знать — ты же его мать! — Он взрослый. И если не говорит — значит, причины. Алексей Игоревич встает, начинает шагать по кухне. В зеркале над раковиной отражается его покрасневшее лицо: — Хорошо. Допустим, он не наркоман и не связался с бандитами. Но почему тогда… Внезапно задумывается: — Ты не думаешь, что это… девушка? Любовь Раисовна пьет чай, но пальцы слегка дрожат. Она-то видела, как сын вчера поправлял воротник, скрывая следы на шее: — Возможно. Алексей Игоревич приободрился: — Если так — это же отлично! Наконец-то остепенится. Может, даже в компанию придет — у нас как раз стажировка для молодых специалистов… — Оставь его в покое, Леша. Алексей Игоревич замирает. Она не называла его так с момента развода. Достает ту самую сигарету. На этот раз Любовь Раисовна молча протягивает пепельницу. — Ладно. Но если это какая-то стерва его использует… — Тогда он разберется. Сам. За окном начинает накрапывать дождь. Где-то в этом же районе, в квартире с закрытыми шторами, Сережа в этот момент прижимает Влада к стене, целуя так, будто завтра не наступит. А телефон в его куртке, брошенной на пол, гудит от очередного сообщения от отца: «Передай Марине из кадров свои документы. Готовлю приказ о стажировке». Любовь Раисовна провожает бывшего мужа до лифта. Когда дверь закрывается, она достает телефон и пишет Сереже: «Приезжай в воскресенье. Сделаю чебуреки». Ответ приходит через минуту: «Ок». Никаких объяснений. Никаких упреков. Кухня пахнет жареным тестом и чесноком. Любовь Раисовна лепит чебуреки, пальцы в муке. Сережа сидит за столом, крутит в руках стакан с компотом. Не ест. — Мама, Он говорит это резко, как предупреждение. Любовь Раисовна не поднимает глаз, продолжает раскатывать тесто. — Я не с девчонкой. Ложка в ее руке замирает на секунду. Потом снова начинает мешать фарш. — Я так и не поняла. Сережа глубоко вдыхает, сжимая стакан так, что костяшки белеют. — Я… Голос срывается. Впервые за много лет он не может подобрать слов. Любовь Раисовна наконец поднимает на него глаза. Видит — сжатые челюсти, взгляд в стол, плечи, поднятые как щит. — Тебе хорошо? — спрашивает она просто. Сережа замирает. — Да. — Он хороший человек? Сережа резко поднимает голову. Он. Не «она». Любовь Раисовна ждет. Спокойно. Как будто они говорят о погоде. — …Да. Она кивает, снова берется за тесто. — Отец не должен знать. Это не вопрос. Констатация. Сережа резко выдыхает. — Нет. — Тогда и я не знаю, — говорит она, перекладывая фарш на раскатанный круг. — Приезжай чаще. И мойся перед едой — от тебя табаком пахнет. Сережа смотрит на нее, на эти руки, которые лепят чебуреки, будто ничего не произошло. На лицо, где нет ни отвращения, ни паники. — Ма… Голос снова подводит его. Любовь Раисовна протягивает ему сырой чебурек — «попробуй, достаточно ли соли». — Спасибо, — выдыхает он так тихо, что это почти неслышно. — Не дури, — отрезает она, шлепая следующий ком теста на стол. — И скажи ему… пусть тоже приезжает. Я и на него налеплю. Сережа давится смехом. Или комом в горле. — Он… не ест жареное. — Значит, научится, — пожимает плечами Любовь Раисовна. И все. Никаких сцен. Никаких «как ты мог». Только чебуреки, компот и тихое, нерушимое «я на твоей стороне», сказанное без единого слова. Сережа откусывает горячий чебурек, масло капает на тарелку. Мать подает ему салфетку — «испачкаешься, как маленький». Он вдруг фыркает, глядя на нее: — Ну что, мам, злишься, что внуков не будет? Голос нарочито шутливый, но глаза осторожные — проверяет границы. Любовь Раисовна хлопает полотенцем по столу: — А ты уверен, что не будет? Он давится крошками: — Чего?! — Вдруг усыновите. Или суррогат. — Она невозмутимо наливает ему еще компота. — Вон у Аллы Николаевны сын в Америке так двоих завел. Сережа застывает с полным ртом, глаза круглые. — Ты… гуглила?! — А что, нельзя? — Она приподнимает бровь, точь-в-точь как он сам, когда кого-то дразнит. — Ты думал, я после твоего «не с девчонкой» в обморок упаду? Это ж 2024 год на дворе, Сергей Алексеевич. Он разражается хриплым смехом — нервным, облегченным. — Блин, мать… Ты вообще везде шпионила, да? — Только в Википедии, — сухо отвечает она. — А теперь ешь. И скажи этому своему… — она делает паузу, подбирая слово, — …молодому человеку, что если он тебя не кормит нормально, пусть хоть витамины покупает. Худой, как щепка. Сережа, все еще давясь смехом, тянется за вторым чебуреком: — Он пытается. Я просто… — Не слушаешься? — дополняет мать, и в ее глазах вдруг мелькает знакомая ему с детства «я-то тебя насквозь вижу» ухмылка. Он закатывает глаза, но внутри — тепло, как от этого жареного теста. — Ладно, передам. И добавляет уже серьезнее, глядя в тарелку: — Спасибо, мам. Любовь Раисовна просто гладит его по голове — быстро, по-деловому, будто смахивая невидимую пыль. — Да брось. Внуки мне еще эти чебуреки доесть не дали. — Он, кстати… не моего возраста, — бросил он небрежно, откусывая хрустящую корочку. Любовь Раисовна на мгновение замерла, затем продолжила лепить, но пальцы стали чуть менее уверенными. — Насколько… не твоего? Сережа ухмыльнулся, ловя её реакцию. — Ну… достаточно, чтобы ты задумалась. Мать медленно подняла на него глаза, оценивая. — Достаточно, чтобы я начала волноваться? Сережа рассмеялся, откинувшись на спинку стула. — Расслабься, мам. Он не дед. Но и не студент. Любовь Раисовна нахмурилась, мысленно перебирая преподавателей Сережиного университета. — Он… старше тебя на десять? — Семнадцать. Она резко отложила скалку. — Сергей… — Но выглядит на тридцать пять, максимум! — поспешно добавил он, видя её выражение. — Спортивный, без морщин, пахнет дороже, чем отец. И да, у него свой бизнес. Любовь Раисовна прищурилась. — Был женат? — Да. Без детей. — Почему? — Не сложилось. Она вздохнула, снова принялась за тесто, но теперь её движения были медленнее, задумчивее. — Ты уверен, что он… серьёзно? Сережа усмехнулся. — Он терпит мои выходки уже полгода. Если бы не был серьёзен, давно бы сбежал. Любовь Раисовна на секунду задумалась, потом резко ткнула скалкой в его сторону. — Только чтоб не играл с тобой в мудреца. Если обидит — я ему лицо этим тестом залеплю. Сережа рассмеялся, но в глазах читалось облегчение. — Договорились. Неделю спустя. Дверь открылась, и Владислав Романович замер на пороге с огромным букетом роз в руках. Его обычно безупречный вид сегодня казался слегка неряшливым — галстук чуть перекошен, на лацкане пиджака заметная пылинка. Любовь Раисовна, вытирая руки о фартук, оценивающе осмотрела гостя с ног до головы. — Проходите, — сказала она слишком официально, принимая цветы. В прихожей повисло неловкое молчание. Сережа, наблюдавший эту сцену, фыркнул: — Ну что, познакомились? Мама, это Влад. Влад, это мама. Теперь можно и поесть. Владислав Романович же представился официально, ведь «Влад» он пока только для Сережи. За столом первые десять минут прошли в мучительной вежливости. Владислав Романович, обычно такой красноречивый, вдруг стал запинаться на простых вопросах о работе. Любовь Раисовна слишком усердно раскладывала еду по тарелкам, будто это было важнейшим делом в ее жизни. Напряжение слегка спало, когда Сережа, потянувшись за третьим чебуреком, нечаянно опрокинул стакан с компотом прямо на брюки Владислава Романовича. — Ну вот, теперь ты мне официально как родной, — сквозь зубы процедил преподаватель, вытирая брюки салфеткой. Любовь Раисовна неожиданно рассмеялась. В этот момент дверь распахнулась, и на пороге появился Алексей Игоревич. Его взгляд сразу же нашел мужчину за столом. — Вот как, — прорычал он, шагая вперед. — Значит, это ты теперь Любу ухаживаниями обрабатываешь? Цветы, ужины? Сережа вскочил, перекрывая отцу дорогу. — Пап, ты не понял… — Я все прекрасно понял! — отец толкнул сына в сторону. — Ты, — он ткнул пальцем в грудь Владиславу Романовичу, — думаешь, если у меня с ней не сложилось, значит можно… — Алексей, помолчи, — неожиданно резко сказала Любовь Раисовна. — Он здесь не ко мне. Он… — она запнулась, глядя на Сережу. Владислав Романович медленно поднялся. — Я встречаюсь с вашим сыном, — сказал он четко, глядя Алексею Игоревичу прямо в глаза. Тишина стала оглушительной. Лицо отца сначала побелело, затем побагровело. — Ты… это… — он обернулся к Сереже. — Ты, значит, педик теперь?! — Пап… — Молчать! Я тебя в армию отправлю! Год в казарме — и все эти дурные мысли как рукой снимет! Владислав Романович сделал шаг вперед. — Алексей Игоревич, давайте поговорим спокойно… — С тобой я говорить не собираюсь! — отец развернулся к выходу. — Сережа, собирай вещи. Ты едешь со мной. Сейчас же! Сережа стоял, сжимая кулаки. — Нет. Дверь захлопнулась с такой силой, что со стены упала фотография маленького Сережи в школьной форме. На кухне снова стало тихо. Сережа дико захохотал. Владислав Романович прислонился к стене, закрыв лицо руками. Конверт из деканата лежал на столе, как труп. Сережа разорвал его одним движением, вытащил бумагу — «В связи с нарушением академической дисциплины…» — и фыркнул. Рядом — вторая бумага. Повестка. «Явиться 15 сентября…» Он свернул оба листа в трубочку, сунул в карман и пошел к Блудняеву. Сережа ввалился без стука, швырнул оба документа на стол. — Ну что, профессор, поздравляю. Твой бойфренд теперь солдат. Влад медленно развернул бумаги. Лицо не дрогнуло. — Алексей Игоревич постарался. — Да он, блять, не просто постарался! — Сережа ударил кулаком по стене. — Он пробил отчисление через деканат, а потом еще и в военкомате рыло натер! Чтобы я, блять, «мужиком стал»! Влад отложил повестку. — Ты пойдешь? — А хули нет? — Сережа оскалился. — Я не трус, чтобы косить. Но вот вопрос… Он резко наклонился, уперся руками в стол, лицом к лицу с Блудняевым. — Ты ждешь меня, дембель? Тишина. Влад медленно поднялся, обошел стол, встал вплотную. — Служи. Возвращайся. Я никуда не денусь. Уже вечером во время ужина Сережа фыркнул, но глаза горели. — Год без тебя — это пиздец. Дым от сигареты Сережи стелился под потолком. Он сидел на табурете, локти на коленях, и смотрел, как Влад мешает ложкой в кастрюле. Простое что-то — курица с картошкой, без изысков. — Год, блять… — Сережа резко затянулся, смял окурок в пепельнице. — Я тут, ты там. Какого хуя так получилось? Влад не ответил сразу. Достал две тарелки, разложил еду, поставил перед Сережей. — Ешь. Пока горячее. Сережа ткнул вилкой в картошку, но не ел. — Ты вообще представляешь, как это будет? Я в казарме, с какими-то дедами, а ты тут… — Я тут буду работать. Ждать. Писать тебе письма, если позволят. — Письма? — Сережа фыркнул. — Да ты, блять, романтик. Влад сел напротив, отрезал кусок курицы. — А ты что хотел? Чтобы я в военкомат с тобой пришел? На коленях умолял не забирать? Сережа зло сверкнул глазами. — Нет. Но хоть бы мать его, немного понервничал! Влад положил нож и вилку. — Я нервничаю. Просто не показываю. Сережа замер. — Да? — Да. — Обещай, что не заведешь какого-нибудь зама… какого-нибудь придурка с кафедры, пока меня не будет. Влад ухмыльнулся. — Обещаю. — И не смотри на студентов. Никаких консультаций после пар. — Только официальные. — Бля… — Сережа отпустил галстук, провел рукой по лицу. — Я же с ума сойду там без тебя. Влад встал, обошел стол, притянул его к себе. — Значит, будешь писать мне похабные письма. А я буду их перечитывать. По сто раз. — Ладно. Год — не вечность. Сережа отодвинул тарелку, облокотился на стол и ухмыльнулся. — Ну что, подаришь мне что-нибудь на память? Влад поднял бровь. — Например? — Ну, не знаю… — Сережа провел языком по зубам, оценивающе оглядывая Влада. — Трусы свои, например. Или рубашку, на которой твой духляк остался. Чтобы я в казарме мог на них дрочить, как последний школьник. Влад хмыкнул, но встал и вышел из кухни. Через минуту вернулся с темно-синей рубашкой — той самой, в которой читал лекции в прошлый понедельник. — Вот. — Он швырнул ее Сереже. — Свежая. Но пахнет мной. Сережа прижал ткань к лицу, глубоко вдохнул — да, тот самый запах, терпкий, с легкой горчинкой. — Бля… — прошептал он, закрыв глаза. — Год с этой тряпкой — и я, наверное, с катушек съеду. Влад сел напротив, скрестил руки на груди. — Еще вариант — можешь попросить у меня фотографию. Но тогда точно прослывешь пидором в роте. Сережа рассмеялся, швырнув в него свернутой рубашкой. — Охуенный совет. Нет уж, лучше буду представлять тебя в голове. Он развернул рубашку, прикинул на глаз. — Хотя… если завернуть в нее ствол автомата, может, хоть немного твоим духом пропитается. Влад покачал головой, но в уголках губ дрогнула улыбка. — Главное — верни ее мне, когда дембельнешься. — Не факт, — Сережа уже засовывал рубашку в свой рюкзак. — Вдруг за год так пропитается мной, что ты ее носить не захочешь. — Тогда сожгу, — Влад встал, подошел к нему. — И заставлю тебя компенсировать убыток. — Обещаешь? Влад не ответил. Просто притянул его за горловину футболки и поцеловал так, будто это последний раз. Армейская катавасия. Первый месяц был адом. Казарма, воняющая потом, дезодорантом и отчаянием. Серые стены, скрипучие койки, деды, которые сразу начали проверять новобранцев на прочность. Сережу, с его взрывным характером, проверили особенно жестко. Первая же драка случилась на третий день — какой-то здоровяк из старослужащих решил, что «мажору с папиными деньгами» нужно прочувствовать «настоящую жизнь». Сережа сломал ему нос. За это он получил трое суток наряда вне очереди — мытье сортиров, чистка плаца зубной щеткой, бесконечные отжимания. Но уважение сослуживцев — тоже. Он быстро понял армейскую правду: здесь либо ты ешь других, либо едят тебя. Первое письмо от Влада пришло через две недели. Конверт был идеально ровным, без помарок, как будто Влад писал его с кафедры, а не из дома. Внутри — сухой отчет о делах: «Декан пытался оспорить твое отчисление, но пока безрезультатно. Погостов встал на мою сторону. Твоя мать передает привет». Ни одного лишнего слова. Сережа, сидя на своей койке, перечитал письмо три раза, потом спрятал под матрас. Ответ писал ночью, при свете фонарика: «Тут полный пиздец. Дедовщина, беспредел, еда — дерьмо, но я жив. Если увидишь моего отца, передай ему, что я его ебал в рот. И да, скучаю. По тебе. По маме. Даже по твоим дурацким лекциям». Он не стал писать про то, как представлял Влада каждую ночь, зарываясь лицом в ту самую рубашку. К третьему месяцу Сережа втянулся. Он оказался хорошим стрелком — метким, хладнокровным. Командир взвода, капитан Егоров, бывший участник Чеченской, даже выделил его: «Москворецкий, из тебя бы спецназовец получился. Если бы не твоя ебнутая дисциплина». Дисциплина и правда хромала. Сережа не мог молчать, когда видел несправедливость. Один раз вступился за «духа» — парня из Дагестана, которого старослужащие заставляли мыть их носки. Получил десять нарядов, но «дух» после этого стал его тенью. — Ты че, герой? — спрашивали его сослуживцы. — Нет, — огрызался Сережа. — Просто заебало. Первая посылка от Любови Раисовны пришла в конце зимы. Внутри были чебуреки (уже холодные, но все равно вкусные), носки, термобелье и… маленький пакетик с лавровым листом. Сережа долго смеялся, представляя, как мать сует это «для запаха». А потом нашел вложенную записку: «Он приходил. Спрашивал, как тебе передать витамины. Я сказала, что ты их все равно не пьешь. Он рассердился». Сережа прижал записку к губам. Сны были самым тяжелым. В них он возвращался в квартиру Влада. Тот встречал его у двери, снимал с него грязную форму, вел в душ. А потом… Сережа просыпался в поту, с тяжелым дыханием, и еще час лежал, уставившись в потолок. Рубашка Влада к тому времени уже почти не пахла им. Весна. Сережу перевели в «дембельский» взвод — уже не гоняли на учения, давали больше свободного времени. Он даже подрался в последний раз — заступился за того же дагестанца, которого теперь гнобили новые старослужащие. — Москворецкий, — вздохнул капитан Егоров, выписывая ему наряд. — Ну когда же ты угомонишься? — После дембеля, — ухмыльнулся Сережа. «Завтра на вокзале в 14:00. Я встречу. Если, конечно, не передумаешь». Ни подписи, ни лишних слов. Сережа сложил письмо вчетверо, сунул в нагрудный карман. Когда автобус с дембелями наконец въехал в город, Сережа прижался лбом к стеклу. Год. Целый год. На перроне, среди толпы встречающих, он сразу увидел Влада. Тот стоял в своем обычном темно-синем костюме, руки в карманах, будто ждал всего пять минут, а не двенадцать месяцев. Сережа, не дожидаясь, пока автобус полностью остановится, рванул к выходу. Влад посмотрел на него — на выгоревшую на солнце форму, на новые шрамы на костяшках, на глаза, которые все еще горели тем же огнем. — Соскучился, — просто сказал он. — Поехали домой. И когда Сережа обнял его прямо на перроне, Влад даже не отстранился. Университетская бюрократия. Первые недели Влад вел себя так, будто ничего не изменилось. Лекции, консультации, заседания кафедры. Он даже начал новую исследовательскую работу — что-то про политические кризисы постсоветского пространства. Но коллеги заметили: Блудняев стал жестче. На заседаниях резал правду-матку, не оставляя оппонентам шанса. Декан Погостов как-то осторожно поинтересовался: — Владислав Романович, вас не беспокоит переутомление? — Нет, — ответил Влад, даже не подняв глаз от бумаг. Первое письмо Сереже он писал три часа. Черновики летели в мусорку один за другим. «Слишком сухо». «Слишком эмоционально». В конце концов он ограничился сухим отчетом о делах — без лишних слов. Но когда через две недели пришел ответ, Влад прочитал его пять раз подряд. Особенно последнюю строчку: «Скучаю». Он не ответил сразу. Выждал три дня, чтобы не выглядеть нетерпеливым. Он завалил себя работой. Дополнительные курсы для магистров. Участие в конференциях. Рецензирование статей. Студенты шептались: «Блудняев совсем озверел». Только аспирантка Карина, которая помогала ему с исследованиями, однажды осмелилась спросить: — Владислав Романович, а почему вы так упорно добиваетесь пересмотра отчисления Москворецкого? Он же вам, кажется, только проблемы создавал. Влад посмотрел на нее так, что Карина тут же пожалела о своем вопросе. — Потому что он заслужил. Квартира казалась слишком большой. Он ловил себя на том, что по привычке покупает продукты, которые любит Сережа — острые соусы, дешевое пиво, те самые пряники, которые тот вечно крошил на диване. Однажды Влад нашел под кроватью забытый носок. Выбросил. На следующий день вытащил его из мусорки и положил обратно. приходил раз в месяц. Ночь перед дембелем. Он не спал. Перечитывал письма все, даже самые похабные. Смотрел на фотографию, которую тайком сделал на последней конференции — Сережа, развалившийся в аудитории, с вызывающей ухмылкой. Он стоял на перроне, руки в карманах, и делал вид, что не замечает любопытных взглядов. Когда автобус подъехал, Влад сразу увидел его — выше, грубее, с новыми шрамами, но того же самого. — Ну что, соскучился? Влад не стал отвечать. Просто взял вещмешок и кивнул в сторону выхода: — Поехали домой. И когда Сережа обнял его, Влад впервые за год позволил себе расслабиться. Дверь Ауди захлопнулась с глухим стуком. Сережа развалился на пассажирском сиденье, потянулся, будто проверяя, влезает ли его новая армейская комплекция в привычное пространство. — Ну что, профессор, как я тебе в форме? — он провел ладонью по груди, подчеркивая рельеф, набранный за год. Влад завел двигатель, не глядя на него. — Тебя спрашивали. — Ага, значит, нравится, — Сережа ухмыльнулся и тут же перешел в атаку. — Год, блять. Ты представляешь, сколько раз я тебя в голове трахал за это время? Влад резко дернул руль, перестраиваясь в другой ряд. — Я надеялся, ты хотя бы в армии научился сдерживаться. — Научился. Ровно до сегодняшнего дня. Сережа положил руку ему на бедро, пальцы впились в ткань брюк. — Ты даже не представляешь, как я тебя выебал в своих фантазиях. В казарме. В душе. На плацу, блять. Влад резко притормозил на светофоре, наконец повернулся к нему. — И? — И теперь я хочу все это проделать наяву. В глазах Влада мелькнуло что-то опасное. — Сначала расскажешь, как там было. — Нет, — Сережа наклонился, губы в сантиметре от его уха. — Сначала ты довезешь нас домой. Потом разденешься. А потом я покажу тебе, как именно представлял тебя все эти месяцы. Двигатель взревел, когда Влад резко нажал на газ. Остаток пути они ехали молча. Сережа растянул паузу, намеренно медленно проводя пальцем по собственному бедру, наблюдая, как Влад все чаще бросает взгляд не на дорогу, а на него. Когда Ауди наконец резко остановилась у подъезда, Влад даже не выключил двигатель, прежде чем схватить Сережу за шею и притянуть в поцелуй. — Вот теперь, — он дышал неровно, — рассказывай. Сережа рассмеялся прямо ему в губы. — После. И первым вышел из машины, даже не оглядываясь, зная — Влад последует за ним. Как и всегда. Дверь едва успела захлопнуться, как Сережа прижал Влада к стене, впиваясь зубами в его губы. Тот ответил с той же яростью — пальцы вцепились в его армейскую форму, срывая пуговицы. — Год, блять… — Сережа рванул его за собой в комнату, даже не пытаясь снять куртку. Они рухнули на кровать, сплетаясь, как звери — без прелюдий, без нежностей. Сережа грубо стащил с Влада брюки, не утруждаясь снимать их до конца. Тот лишь резко перевернулся, подаваясь вперед — сам, без слов, без просьб. — Так… Так я тебя и представлял… — Сережа плюнул себе на ладонь, одной рукой пригвоздив Влада к матрасу. Влад глухо застонал, когда Сережа вошел одним резким толчком — без подготовки, без сантиментов. Год тоски, год ярости, год похабных фантазий — все вылилось в этом движении. — Ты… сволочь… — Влад хрипел, впиваясь пальцами в простыню, но не просил остановиться. Сережа наклонился, прижимаясь грудью к его спине, губы обжигали шею: — Я мечтал об этом. Каждый день. Каждую ночь. Его бедра двигались резко, без ритма — просто вымещая накопившееся. Влад стиснул зубы, но тело само подавалось навстречу, требуя еще. — Кончай… — Сережа схватил его за волосы, оттягивая голову назад. — Кончай, я хочу видеть. Влад не выдержал — сдавленный стон, судорога, пальцы, сжимающие простыню в кулаки. Сережа почувствовал, как его собственное тело наконец отпускает — волна за волной, с матом, с хрипом, с годом ожидания в каждом толчке. Они рухнули вместе, не разжимая объятий. — Ну что… — Сережа, тяжело дыша, провел языком по его уху. — Как тебе дембельский приём? Влад перевернулся, схватил его за подбородок. — Как первая ласточка. На кухне пахло чаем и тишиной. Сережа сидел, развалившись на стуле, и методично опустошал вазочку с конфетами. — Армейская жрачка — это пиздец, — заявил он, разворачивая очередную шоколадку. — Даже твои лекции по политологии были вкуснее. Влад, не поднимая глаз из документов, которые он разбирал за столом, молча подвинул вазу ближе. — Мама передавала тебе чебуреки, — заметил он. — Знаю. Их у меня полроты отхавало, —Сережа хмыкнул. — Думал, я один такой везучий, пока не увидел, как наш старлей твои витамины втихаря жрал. Влад наконец поднял на него взгляд: — Так вот куда они девались. — Ага. Зато теперь у него печень как у космонавта. Тишина. Только чавканье Сережи и шелест бумаг. — Ты так и не рассказал, как там было, — напомнил Влад. Сережа отпил чай, поставил чашку с глухим стуком. — А ты так и не сказал, сколько раз за этот год передумал меня ждать. Влад отложил папку. — Ни одного. Сережа замер, потом резко рассмеялся: — Врешь. Но ладно… Он потянулся за последней конфетой. Влад без комментариев пододвинул вазу. Сережа развернул в пальцах фантик от конфеты, не поднимая глаз. — А ты за этот год вообще к кому-нибудь подпускал? Тишина. Ручка в пальцах Влада дернулась, оставив на документе небрежную закорючку. Он медленно отложил её в сторону. — Нет. Сережа прищурился, откинувшись на спинку стула. — Вообще? Ни разу? — Я сказал — нет. Глаза Влада были холодны, но в уголке рта дрогнула едва заметная тень. Сережа свистнул, развалившись еще шире. — Год, блять. Да ты святой. — Или просто знаю, чего хочу. Они смерили друг друга взглядом через стол. — Ну и как, профессор, — Сережа провел языком по зубам, — теперь я твой главный проект? Влад поднял ручку, аккуратно зачеркнул каракулю на бумаге. — Ты всегда им был. Сережа доел последнюю конфету и швырнул фантик точно в мусорку через всю кухню. — Ладно. Тогда я, пожалуй, останусь. Влад ничего не ответил. Просто подвинул ему свою недопитую чашку чая. Сережа резко поставил ее, так что фарфор звонко стукнул о стол. — Ну и что, блять? Влад поднял глаза. — Что «что»? — Ты меня любишь или как? — Голос Сережи был хриплым, будто он снова стоял на плацу под ледяным ветром. — Потому что я, блять, полтора года жду этих слов. С армии. С того дня, как ты мне свою рубаху отдал. С того момента, как ты письма мне слал, хоть и корявые, как чертежи. Так что, блять, да или нет? Тишина. Влад медленно сложил документы, выровнял край папки. Потом встал, обошел стол и, схватив Сережу за подбородок, притянул к себе так, что тот аж крякнул от неожиданности. — Если бы не любил, разве стал бы терпеть твой мат, твои истерики и твою привычку разбрасывать носки по всей квартире? Сережа замер. — Это… типа признание? Влад отпустил его, развернулся к окну. — Нет. Это констатация факта. Сережа вскочил, схватил его за плечо, заставив обернуться: — А можно мне услышать это без твоих профессорских закрученных формулировок? Влад вздохнул. Потом, будто выдавливая из себя: — Да. Люблю. Удовлетворен? Сережа оскалился, сжал его запястье. — Теперь да. И Влад сам потянулся к нему, прижал лоб к его плечу, сдаваясь: — Черт возьми, Сережа… Ты невыносим. — Зато твой, — прошептал Сережа, запуская пальцы в его волосы. Влад провёл рукой по своим безупречно уложенным волосам, вдруг задумчиво пробормотав: — Может, мне всё же сменить стиль? Сережа тут же вскинул голову, как будто его ударили током. — Чё?! — Ну, просто… — Влад слегка поморщился, словно сам не был уверен в своих словах. — Вдруг тебе надоели эти вечные костюмы, галстуки… — Блядь, нет! — Сережа резко вскочил, схватив его за запястье. — Ты хоть раз видел, как я на тебя смотрю, когда ты лекции читаешь? Как я еле сдерживаюсь, чтобы не вцепиться в тебя прямо перед всей группой? Влад приподнял бровь, но в уголках губ дрогнула улыбка. — Ну, не то чтобы я не замечал… — Тогда не смей ничего менять! — Сережа провёл пальцами по его идеально заутюженному воротнику. — Ты… блять, ты всегда выглядишь так, будто только что сошёл с обложки какого-то дорогого журнала. Даже когда злишься. Даже когда я тебя довожу до того, что ты забываешь про всю свою профессорскую выдержку. Влад рассмеялся — тихо, глухо, так, как смеялся только с ним. — Значит, мне остаётся только смириться с твоей одержимостью моими рубашками? — Да. — Сережа притянул его ближе, впиваясь губами в шею, прямо под линию воротника. — И с тем, что я их с тебя всё равно буду срывать. Влад вздохнул, но пальцы его уже вцеплялись в Сережины волосы. — Ну что ж… Тогда, наверное, мне стоит просто закупить их побольше. Тишину разорвал резкий звонок. Сережа взглянул на экран — «Батя». — Блядь… — Он швырнул телефон на диван. Второй звонок прозвучал через минуту. — Ответь, — тихо сказал Влад, не отрываясь от своих бумаг. — Не хочу. — Сергей. Голос Влада был спокоен, но в нём прозвучала та самая профессорская твердость, против которой Сережа никогда не мог устоять. Он чертыхнулся, схватил телефон. — Чё надо?! — рявкнул в трубку. — Вот как со мной разговариваешь? — голос отца напоминал раскаты грома. — Нормально разговариваю! Ты звонишь — я отвечаю. Чего ещё? — Ты где? — Дома. — У Любы? — Нет. Пауза. — У него? — Алексей Игоревич произнёс это слово так, будто оно обжигало ему язык. Сережа почувствовал, как по спине пробежали мурашки. — Да. У него. Тишина в трубке затянулась. Потом раздался резкий выдох. — Явка в военкомат завтра в девять. Документы на восстановление в универе уже поданы. Сережа остолбенел. — Чего? — Ты что, глухой? — отец говорил сквозь зубы. — Я сказал — завтра в девять. И если ты… — Пап. — Сережа перебил его, впервые за долгое время назвав его так. — Зачем? Ещё одна пауза. — Потому что ты мой сын. Линия оборвалась. Сережа опустил телефон, не в силах выдавить ни слова. Влад поднял на него взгляд. — Ну? — Он… — Сережа сглотнул. — Он подал документы на мое восстановление. Влад медленно кивнул, будто ожидал этого. — Значит, война окончена. — Или только начинается, — хрипло усмехнулся Сережа. Влад протянул ему чашку чая. — Выпей. Завтра рано вставать. И Сережа послушался. Впервые — без споров, без матов, без ярости. Потому что иногда даже самые долгие войны заканчиваются. Сережа сидел на подоконнике, курил и смотрел в ночное окно. Дым закручивался в призрачные кольца, растворяясь в темноте. — Я не ожидал этого от него, — глухо проговорил он. Влад, полулежа в кресле с бокалом виски, слегка поднял бровь: — Что именно? — Что он… сдастся. — Сережа резко затянулся. — Он же всегда был как скала. Никаких компромиссов. Никаких «извинений». А тут вдруг… документы, военкомат… Влад сделал глоток, задумчиво покрутив бокал в пальцах: — Может быть, он просто понял, что теряет тебя навсегда. Сережа фыркнул, но в его глазах мелькнуло что-то неуловимое — не злость, не обида. Почти что… растерянность. — И что теперь? Я должен ему благодарным быть? — Нет, — Влад поставил бокал. — Ты должен быть собой. Как всегда. Тишина. Где-то за окном проехала машина, луч фар мелькнул по потолку. — Он никогда не примет тебя, — вдруг сказал Сережа, глядя на тлеющий окурок. — Не так, как надо. Влад встал, подошёл к нему, взял сигарету и затушил её. — Но он принял твой выбор. Для человека вроде твоего отца — это больше, чем слова. Сережа закрыл глаза, почувствовав, как пальцы Влада касаются его виска. — Блядь… — прошептал он. — Я даже не знаю, как теперь с ним разговаривать. — Начни с «спасибо». — Сам ты начни… Но в голосе Сережи уже не было злости. Была усталость. Была благодарность. Было что-то ещё, слишком сложное для слов. Влад притянул его к себе, и Сережа не сопротивлялся. За окном тихо падал снег. Первый в этом году. Как первое перемирие после долгой войны. Сережа толкнул дверь, справка из военкомата зажата в кулаке. В кабинете было тихо. За столом сидел только один человек. — Мать твою… — Сережа замер на пороге. Алексей Игоревич Москворецкий поднял глаза. На столе перед ним лежал приказ о зачислении. — Закрывай дверь. Сережа с силой захлопнул дверь, шагнул вперед: — Где Погостов? — Отлучился. — Отец отодвинул приказ. — Я попросил дать мне пять минут. — Чтоб опять про «нормальную жизнь» лекцию прочесть? Алексей Игоревич резко встал, уперся ладонями в стол: — Чтоб понять, насколько ты серьезен! — Голос дрогнул. — Ты думаешь, я не вижу, как ты на него смотришь? Как он… — Он сжал кулаки. — Боже, да тебе даже двадцати пяти нет, а ему под сорок! Сережа оскалился: — И что? — Это не навсегда! — Отец ударил кулаком по столу. — Ты перебесишься, остепенишься, встретишь девушку… свою! Тишина. Сережа медленно подошел к столу, положил справку рядом с приказом. — Я уже встретил. — Это не жизнь! — Алексей Игоревич схватил его за плечо. — Ты последний Москворецкий! У тебя нет братьев! Кто продолжит дело? Кто… — А кто сказал, что детей не будет? Отец замер. Сережа усмехнулся: — 2024 год на дворе, батя. Есть суррогатные матери. Усыновление. Да хоть пробирки, блять. Лицо Алексея Игоревича стало серым. — Ты… серьезно? — Я всегда серьезен, когда дело касается его. Отец опустился в кресло, провел рукой по лицу. — Ты ставишь крест на нашем роду. — Нет. — Сережа наклонился, уперся руками в стол. — Я даю ему шанс продолжиться. Просто не так, как ты хочешь. Дверь приоткрылась, показался испуганный секретарь: — Евгений Юрьевич просит передать, что заседание начинается… Алексей Игоревич поднялся. Без слов взял приказ, подписал его с размахом и швырнул Сереже. — Не жалей потом. — Не буду. Отец вышел, хлопнув дверью. Сережа развернул приказ. Строка «восстановлен на 3 курс» была выведена размашистым почерком декана. Внизу, угловатым подчерком отца: «Не подведи». Он сунул бумагу в карман и вышел. В коридоре его ждал Влад, прислонившись к стене. — Ну? — Пошли домой, — сказал Сережа. Дома Сережа швырнул приказ на кухонный стол и схватился за бутылку пива. — Ну и блядь, представляешь? — он открутил крышку, сделал большой глоток. — «Ты последний Москворецкий», «род прервётся», «найди нормальную девушку». — Как будто я ему не только про тебя, но и про суррогатных матерей вчера не говорил! Влад, разливая чай по чашкам, вдруг поперхнулся. Чайник звонко стукнул о подставку. — Прости, ты о чём? — Ну, я же сказал — если ему так нужны внуки, есть варианты. — Сережа ухмыльнулся, наблюдая, как Влад медленно вытирает пролитый чай. — Чё, профессор, не готов к отцовству? Влад поставил салфетку точно по центру стола. — Я… — он сделал паузу, подбирая слова. — Я предполагал, что мы обсуждаем твое восстановление в университете. А не… демографические перспективы. Сережа расхохотался: — О, боже, ты аж побелел! — он плюхнулся на стул рядом, толкнув Влада плечом. — Расслабься, я не с порога тебе ребёнка подкину. Но вообще-то… — его голос стал тише, — Это ведь реально. Если захочешь. Влад замер, чашка застыла в воздухе. — Сергей… — Ладно, ладно! — Сережа махнул рукой, вставая. — Проехали. Пока что. Он обнял Влада сзади, прижавшись подбородком к его плечу. — Но если вдруг лет через пять ты передумаешь… у меня уже есть аргументы для отца. Влад повернул голову, их взгляды встретились. — Ты невыносим. — Зато твой. И пока Сережа смеялся, Влад незаметно вздохнул — этот разговор явно не был окончен. Но в его глазах, если приглядеться, мелькнуло что-то тёплое. Страшное. Прекрасное. Как и всё, что связано с Сергеем Москворецким.