Допуск к экзамену

— Где реферат? Серёжа Москворецкий замер в дверях кабинета, сжимая в руке потрёпанную зачётку. Он явно не ожидал, что вместо лекции по политологии его встретит пустая аудитория и записка на доске: «Семинар переносится. Вопросы – каб. 412». «Ну конечно», — мысленно выругался он. Вечно эти преподаватели считают, что у студентов времени вагон. Кабинет 412 оказался небольшим, но солидным: тёмный дубовый стол, стеллажи с книгами в идеальном порядке, на стене — портрет не абы кого, а самого Президента, с триколором, в рамочке, как положено. А чуть ниже философ, которого Серёжа бы не назвал даже под дулом пистолета. За столом сидел мужчина лет сорока, в строгом сером пиджаке, не отрываясь от бумаг. — Владислав Романович? — Серёжа постучал костяшками по косяку. Мужчина поднял глаза. Взгляд — холодный, оценивающий. — Да. Вы кто? — Москворецкий, с третьего курса спортивного. Вы нам политологию читаете. — А, — Блудняев отложил ручку. — Значит, вы из тех, кто пропускает первые пары, а потом приходит за допуском. Серёжа усмехнулся. — Ну, если бы я ходил, то знал бы, что семинар перенесли. Блудняев изучающе посмотрел на него, потом кивнул на стул. — Садитесь. Раз уж пришли, давайте разберёмся. Серёжа плюхнулся на стул, развалившись по-хозяйски. — Я всё сдам, не переживайте. Просто у меня тренировки, соревнования… — Я не переживаю, — сухо ответил Блудняев. — Это ваша проблема. Меня интересует только одно: вы здесь, чтобы получить знания или «корочку»? Серёжа на секунду задумался. — Ну, знания — это хорошо, конечно. Но главное — диплом. Блудняев усмехнулся — впервые за разговор. — Хоть честно. Он открыл журнал, пробежался глазами по списку. — Москворецкий… Ваш отец, случайно, не Алексей Москворецкий? Серёжа насторожился. — А вам откуда? — Деловая среда узкая, — Блудняев закрыл журнал. — Значит, так. Вы можете либо продолжить валять дурака и надеяться на папины связи, либо попробовать чему-то научиться. Выбор за вами. Серёжа почувствовал, как в груди закипает знакомое раздражение. — Я не «валяю дурака». И на папины связи не рассчитываю. — Прекрасно, — Блудняев откинулся в кресле. — Тогда вот вам первое задание. К следующему семинару — реферат о том, как политика влияет на спорт. Не из интернета. Серёжа скривился. — Это вообще реально? И не многовато ли рефератов? — Если не знаете, как подступиться — спросите. Но не в последний день. Серёжа медленно поднялся. — Ладно, попробую. — Не пробуйте, сделайте, — поправил Блудняев, снова углубляясь в бумаги. Серёжа вышел, хлопнув дверью чуть громче, чем нужно. «Ну и тип», — подумал он. А за дверью Владислав Романович на секунду отвлёкся от документов, глядя в окно. «Интересно, потянет ли?» Серёжа Москворецкий: разбор полётов. Родился вроде бы в золотой клетке – папаня зам директора в медконторе, деньги капали, можно было бы вырастить из него этакого мажорчика в Ralph Lauren, с понтами и поступлением по блату. Но судьба решила иначе – родители развелись, когда ему было десять, и мать, хоть и не нищенствовала, но жила уже без пафоса. Отец, конечно, помогал, но не лез – «воспитывай сам, мне некогда». Вот мать и воспитывала как могла – то есть по факту не воспитывала вообще. Так что детство и юность Серёжи – это классическая школа улицы. Двор, подъезды, гопота, первые драки, первые «фенечки» в кармане, когда надо было скинуться на бухло старшим пацанам. Он быстро понял: хочешь не быть шестёркой – умей дать в зубы. Даже если противник старше и сильнее. Несколько раз возвращался домой в крови и с разбитой физиономией, но зато потом его уже не трогали. Мать орала, конечно, но что она могла сделать? Запретить? Так он уже в 14 знал, что запреты – для лохов. Папаня изредка появлялся, кидал деньжат – «на развитие». Серёжа тратил их на кроссы, телефон и гулянки. Отец вроде бы хотел, чтобы сын «выбился в люди», но по факту ему было плевать – лишь бы не позорил фамилию. Отношения у них были... нейтральные. Не вражда, не любовь – просто «ну ты же понимаешь, как оно бывает». В универ он поступил сам – не то чтобы сильно парился, но и не пролетал. Спортивный факультет – норм, можно и диплом получить, и не париться с матаном. Тренировки, тусовки, девчонки, иногда пересдачи – обычная жизнь. Деньги у него водились (папа же), но он не кичился – знал, что в его окружении это может выйти боком. Лучше уж быть своим, чем «этим пидорком с деньгами». По жизни Серёжа усвоил три правила: 1. Не верь никому на слово. Даже если человек клянётся – он либо дурак, либо уже обманывает. 2. Сила решает. Не обязательно физическая – иногда просто умение не отступать. 3. Деньги – не главное, но без них ты никто. Он не романтизировал уличную романтику – видел, чем кончают те, кто слишком в неё верит. Но и в «правильную жизнь» не верил – знал, что за любым успехом стоит или жёсткость, или удача. Так что когда он впервые столкнулся с Блудняевым, то сразу понял – этот не из тех, кого можно развести на жалость или наехать. Пришлось включать голову. А это, блядь, было непривычно. Когда Сережа поступил в универ, отец вдруг резко вспомнил, что у него есть сын. Видимо, решил, что пора вводить наследника в курс дела – начал вбухивать бабло в его взрослую жизнь. Первым делом ляпнул: "Выбирай любую машину до трёх лямов". Нормальные пацаны бы взяли что-то свежее, с салона, но Серега – упёртый дурак – нашёл на авито потрёпанный W140 "кабан" 1994 года. – Ты с ума сошел? – аж покраснел отец, увидев этого монстра. – Это же ведро! – Зато легенда, – отрезал Серега и тут же впилил в сабвуферы, чтобы на районе было слышно, как он подъезжает. Потом отец попытался приобщить к элите – стал таскать его на охоту. Дорогие угодья, ружья за полмиллиона, коньяк после. Но Серегу интересовало только одно – пошмалять из карабина. – Ты че, дичь вообще не берёшь? – недоумевал отец, глядя, как сын палит по банкам и бутылкам. – Да зачем мне этот ваш трупёж? – честно ответил Серега. – Я за звук, за отдачу. Алексей Москворецкий обожает своего сына, но обожает по-своему — громко, театрально, с размахом. Он может ворваться в квартиру к бывшей жене среди ночи, размахивая отчетами о страховке и орать: «Ты видела, что твой сын опять устроил?!». На следующий день он уже закатывает банкет в ресторане по поводу «испытания характера», где под водочку хлопает Сережу по плечу: "Зато не сдался, зато мужик!". Он искренне не понимает, почему сын не хочет в его бизнес. — Ты что, дебил?! — орет он, разбивая рюмку об пол. — У других пацанов отцы алкоголики, а у тебя золотая жила! Когда Сережа отказывается, Алексей Игоревич может устроить сцену — то клянется вычеркнуть его из завещания, то рыдает в голос, что сын его не любит. Но стоит сыну хоть немного проявить интерес — например, спросить про работу отца, — как Алексей Игоревич тут же загорается. Он тащит сына на встречи, представляет всем как наследника, впадает в экстаз при мысли, что они наконец-то будут работать вместе. А когда Сережа снова отдаляется, отец воспринимает это как личное предательство. «Я для тебя все, а ты...», — бормочет он тогда, но уже через день звонит и орет в трубку: — Щас же едешь со мной в баню! Там мужики классные, все тебе покажут! Потом уже Алексей Игоревич, замдир с золотыми часами и вечной уверенностью, что всё можно купить, вдруг начал заезжать к бывшей жене. Не просто так – с бутылкой дорогого вина, подарками, напуском ностальгии. — Люба, ну хватит дуться, — развалившись на её кухне, он тянул коньяк из хрусталя, который когда-то сам же и привёз. — Сколько можно? Десять лет прошло! Любовь Раисовна, женщина с твёрдым характером и нулевой терпимостью к брехне, даже бровью не вела. — Ты мне не «Люба» уже как раз с тех пор, как твоя двадцатипятилетняя начала тебе в кабинете не только бумаги подписывать. — Ну была ошибка! — Алексей Игоревич разводил руками. — Я исправился! Не ценил… зато сейчас все осознал. — Исправился? — фыркала она. — Да у тебя сейчас, наверное, новая ошибка в отделе маркетинга сидит. Серега, который иногда заставал эти визиты, просто проходил мимо, не вставлял пять копеек. Алексей Игоревич хмурился, но сдаваться не собирался. Он же Москворецкий! Он привык побеждать. Раз в полгода — новая попытка. То давай как раньше, то Сереге нужна полная семья (хотя Сереге было уже глубоко все равно), то я квартиру тебе в центре куплю. Но Любовь Раисовна лишь закатывала глаза: — Игорьич, ты лучше сыну новые колёса купи — а то опять у своего ведра посреди дороги скакать будет. И уходила на кухню — хлопать дверцами шкафов. Потому что знала: он не изменился. И не изменится. А Серега потом спрашивал у отца: — Ну че, опять мимо? — Ты ничего не понимаешь, — бурчал Алексей Игоревич. Но Серега понимал. Просто не говорил вслух, что папа — типичный мозгоклюй, который хочет вернуть не жену, а ощущение, что он всё ещё молодой и неуязвимый. А мать... мать была умнее. И крепче. В свои 42 Любовь Раисовна могла ещё дать фору тридцатилетним. Высокая, с осанкой дочери советского директора завода – а она ей и была. Её отец, Раис Фаритович, в 90-е рулил крупным производством, так что Люба с детства знала цену деньгам и властным мужчинам. Волосы тёмные, с дорогим каштановым отливом – не потому что красит, а потому что может себе позволить лучших мастеров. Глаза зелёные, холодные – такими и смотрят на бывшего мужа, когда он несёт очередную чушь про "второй шанс". Одевается строго, но со вкусом: никаких вызывающих вырезов или кричащих брендов. Итальянский шерстяной жакет, лёгкие часики Cartier, каблук ровно такой высоты, чтобы и элегантно, и при необходимости – убедительно ткнуть им в пах наглеца. "Сережа – мой крест и моя радость". Она его не опекает – воспитывала так, чтобы он не стал ни мажором, ни быдлом. Пустила во двор, но приучила: Если вернёшься с разбитым носом – сам бинтовать будешь. Любит, но не сюсюкает. Когда он притащил того ржавого кабана, только вздохнула: "Хоть не на метро". А Алексей – это как дорогой, но криво сшитый сюртук. Вроде бренд, а жжёт кожу. Она ему ничего не должна – ни криков, ни слёз. Только лёгкая усмешка, когда он пытается казаться важным. Его подарки принимает (зачем отказываться от хорошего вина?), но каждый его намёк на примирение гасит одной фразой: — Ты же сам говорил – бизнес прежде всего. Вот и живи со своим бизнесом. А потом звонит подруге и говорит: — Представляешь, опять приполз. Ну хоть коньяк хороший принёс. Потому что Любовь Раисовна – не обиженная тётя, а женщина, которая давно поняла: лучшая месть – это когда ты счастлива без них. И её сапоги всегда чищены. На всякий случай. Если Алексей Москворецкий — это блеск позолоченного пистолета в бархатной коробке, то Блудняев — холодный, отполированный клинок без ножен. Сорокалетний, подтянутый, с проседью в тёмных волосах, которые он даже не пытается закрашивать — седина у него выглядит как элемент дизайна, а не признак возраста. Родился в провинции, в семье учительницы и инженера. Никаких связей, никаких «папиных друзей». В 90-е, когда его одноклассники спивались или уходили в криминал, он методично учился, пробивался, строил себя — сначала образование, потом бизнес. Не громкий, не показной — тихий, но железный. Преподавание — для него не способ заработка, а принцип. Он не читает лекции — он ведёт диалоги с теми, кто готов думать. Его кафедра — это территория без компромиссов: либо ты работаешь, либо исчезаешь из его поля зрения. Бизнес — логистика, несколько складов, доли в паре перспективных стартапов. Не хвастается, не кидает деньгами. Деньги для него — инструмент, а не показатель успеха. В Государственный университет он попал случайно — вернее, по просьбе старого друга, декана спортфака Евгения Погостова. Они вместе начинали, когда ещё никто ни во что не верил. Блудняев мог отказать кому угодно, но не Погостову. Никаких панибратств, никаких «мужик, давай по-простому». Даже с Погостовым — только «Евгений Юрьевич» на работе и «Женя» за стопкой коньяка раз в полгода. И вот в этот выверенный, идеально отлаженный мир врывается Серёжа Москворецкий — с разбитым носом после драки, с похабной шуткой на языке и с полным отсутствием страха перед любыми авторитетами. Для Блудняева это не студент. Это стихийное бедствие. Он терпеть не может хаос. А Серёжа — это и есть хаос в дорогих кроссовках. Но Владислав Романович — человек, который привык побеждать. И если уж он взялся за кого-то, то доведёт до конца. Даже если для этого придётся пересмотреть свои принципы. На первой же паре Блудняев задал вопрос: «может ли спорт быть инструментом политики?» Группа молчала — кто-то не знал, кто-то боялся ошибиться. Сережа, развалившись на последней парте, лениво бросил: — Ну, если политики на стадионах друг другу жопы лижут перед выборами — значит, может. Аудитория захихикала. Блудняев не моргнул: — Москворецкий, «лижут жопы» — это не политологический термин. — А по-вашему как? Демонстрируют лояльность электорату? — Сережа усмехнулся. — Ну ок, только суть-то та же. Блудняев замер на секунду, потом медленно кивнул: — Формулировка — нет. Но мысль — да. Сережа не ожидал, что его хоть в чём-то поддержат. А когда преподаватель разбирал тему пропаганды и привёл пример из современной прессы, Сережа, обычно молчавший на теориях, вдруг фыркнул: — Да ладно, это же вообще лажа. — Обоснуйте, — холодно сказал Владислав Романович. — Ну, вы же сами говорили — политология не про «что сказали», а про «кто и зачем». А этот ваш пример — это просто тупая натяжка. Группа замерла. Блудняев посмотрел на него оценивающе: — Вы считаете, что я вас обманываю? — Нет. Я считаю, что вы нам даёте то, что от вас ждут. А реальные схемы — они не в учебниках. Блудняев не стал спорить. Просто сказал: — Хорошо. Принесите на следующую пару свой анализ. Без мата. Сережа понял — попал. Когда зашла речь о политике 90-х, Сережа вдруг оживился: — Вы там были? Блудняев нахмурился: — Это имеет значение? — Ну, если нет — тогда я тоже могу лекции читать. Тишина. Потом Блудняев неожиданно ответил: — Был. И видел, как разваливали страну те, кто громче всех кричал о «спасении». Сережа задумался. Потом кивнул: — Ну, хоть честно. Больше он в тот день не перебивал. Блудняев терпеть не мог, когда лезут без спроса. Но ещё больше он ненавидел равнодушие. А Сережа… Сережа хотя бы не врал. И это, чёрт побери, заставляло Владислава Романовича уважать его. Хоть он и никогда бы в этом не признался. Блудняев задержался после пар — нужно было проверить тесты. Уже собирался уходить, когда в пустом коридоре услышал сдавленный кашель и глухой удар кулаком по стене. За поворотом, возле автомата с кофе, стоял Сережа. Бледный, с трясущимися руками, в мятом худи. Он только что провалил зачет по физподготовке — впервые в жизни. Они встретились взглядом. Сережа резко отвернулся, сжал зубы: — Чего уставился? Не видел, что ли, как люди... — Видел, — Блудняев достал из портфеля бутылку воды, поставил на подоконник. — Пей. Ты обезвожен. — На фига мне твоя... — Вернешь. Сережа дико засмеялся: — О, бля... Вы даже жалость проявлять не умеете, да? Блудняев поправил очки: — Если бы я хотел тебя жалеть — принес бы платок. А не воду. Он развернулся к выходу, но на секунду остановился: — Завтра в восемь утра у меня консультация. Придешь — разберем твой долг по политологии. — Я же... — Сережа сглотнул. — Я же не просил... — Именно поэтому, — Блудняев уже открывал дверь. — Потому что не просил. И вышел. Оставив Сережу одного — с водой, с яростью, и с неожиданной мыслью: «Черт. А ведь он прав». На следующее утро в восемь Сережа был в коридоре. Блудняев даже не улыбнулся. Просто кивнул: — Заходи. Работать будем. И это было лучше любой жалости. Вообще, Владислав Романович был женат десять лет. Детей в браке не появилось, все свое время он посвящал работе. Его жена Елена в итоге ушла к коллеге по работе. Сейчас она живет в гражданском браке, родила двоих детей, а ее новый сожитель и вовсе не отличается трудолюбием. Но Блудняева это совершенно не трогает. Он не из тех, кто злорадствует над чужими неудачами, но и не из тех, кто дает вторые шансы. Их брак распался без громких скандалов. Он никогда не был плохим мужем, просто оставался собой - рациональным, сдержанным, предсказуемым. Елене же хотелось страстей, эмоций, безумных поступков. Когда она ушла, Владислав не стал устраивать сцен, не опустился до выяснения отношений. Он молча подписал бумаги о разводе и закрыл эту главу своей жизни. Теперь, когда у бывшей жены проблемы, он не испытывает ни злорадства, ни желания помочь. Он просто вычеркнул ее из своей реальности. Иногда она пишет ему, но он не отвечает. Не из-за обиды, а потому что считает - если человек однажды предал, значит, предаст снова. Ее нынешняя жизнь с безработным сожителем и двумя детьми в ипотечной квартире его не волнует. В университете он занимал особое положение, и дело было не только в его преподавательском таланте. Он давно заручился поддержкой декана, их дружба шла еще с тех времен, когда оба только начинали свой путь в академической среде. Другие преподаватели относились к нему с уважением, а некоторые даже с опаской — слишком уж он был прямолинеен и принципиален, никогда не шел на компромиссы, если они противоречили его убеждениям. Со студентами у него проблем не было, хотя и фаворитов он не заводил. Те, кто действительно хотел учиться, с интересом посещали его лекции, потому что Блудняев умел объяснять сложные вещи просто, без лишней воды. Даже те, кто приходил просто для галочки, втягивались — его манера преподавания не позволяла отсиживаться втихаря. Что касается Сережи, то их отношения сложно было назвать дружескими, но Владислав Романович относился к нему с определенным уважением. Москворецкий был одним из немногих, кто не боялся высказывать свое мнение в лицо, пусть и в грубой форме. Блудняев ценил это, хотя и не показывал вида. Он видел в Сереже потенциал, который тот сам в себе не замечал, и иногда даже подкидывал ему сложные задания, будто проверяя, на что тот способен. Конечно, он никогда не признался бы, что выделяет его среди других студентов, но факт оставался фактом — Сережа вызывал у него интерес, хоть и раздражал своей бесшабашностью. Впрочем, это не мешало Блудняеву ставить ему справедливые оценки, без скидок на характер. Он вообще не делал скидок никому — ни студентам, ни коллегам, ни тем более самому себе. Серёжа Москворецкий всегда знал, кто он. Пацан с района, хоть и не из гопоты. Умеющий дать в морду, но не бьющий просто так. Уважающий тех, кто заслужил, а не тех, кто выслужился. Но в последнее время он ловил себя на мыслях, которые не лезли ни в какие ворота. «Ты чё, пидор что ли?» Друзья начали подкалывать. Сначала по-доброму:   — Серег, да когда ты уже бабу нормальную найдешь? Ты ж как монах!   Потом жестче:   — Да ему просто блондинки не нравятся. Может, брюнеты больше по вкусу?   Он отшучивался, посылал нахер, однажды даже стукнул Витьку за слишком навязчивые шутки. Но внутри что-то щелкнуло. Потому что он и правда перестал замечать девушек. Вернее, замечал, но... без того, чтобы захотеть. Зато он ловил себя на том, что задерживает взгляд на: спине Толика, когда тот жмет штангу в зале — как напрягаются мышцы, как капает пот...  Руках Санька, когда тот закатывает рукава футболки — жилистые, в венах... Смехе Димки, когда тот закидывает голову назад — кадык, шея, резкий угол челюсти...   И каждый раз внутренний голос орал:  «Ты че, больной?!» Нет, это просто спорт.  Он пытался убедить себя, что это нормально — оценивать чужие мышцы. Он же спортсмен!   Но однажды, когда после тренировки ребята пошли в душ, он специально задержался у шкафчика, чтобы не видеть...   ...и все равно увидел И почувствовал то самое, от чего сразу захотелось биться головой об стену.  Это пройдет.  Он начал избегать раздевалок. Стал уходить раньше всех. Перестал тусоваться с пацанами, если знал, что будут пить и раздеваться до пояса. Друзья заметили:   — Ты че, Серег, больной? Ты ж раньше первый был!   — Да просто... заколебался.   Но правда была в том, что он боялся. Боялся, что кто-то увидит. Боялся, что это не пройдет. «А если нет?» Он гуглил. Читал форумы. Пытался понять: это навсегда? Но чем больше читал, тем больше злился. Потому что если это правда, то:   Отец его заклеймит. Друзья отвернутся. Он, сам, не знает, сможет ли принять.   Сережа пришел на отработку с каменным лицом, уселся за первую парту — специально, чтобы не видеть Блудняева слишком близко. Но уже через пять минут поймал себя на том, что разглядывает его руки — крупные, с выступающими венами, с коротко подстриженными ногтями. Преподаватель что-то писал на доске, и Сережа следил, как двигаются мышцы под рубашкой, как ложатся складки на спине, когда тот поднимает руку.   «Что с тобой не так, блять?» — мысленно выругался он, уставившись в тетрадь. Но уже через минуту взгляд сам пополз вверх — к воротнику, к кадыку, к редкой, гладко выбритой щетине. Сережа даже представил, каково это — провести по ней пальцами. От этой мысли его бросило в жар, а живот сковало ледяным комом стыда.   Блудняев обернулся, поймал его взгляд. Сережа резко опустил глаза, но было поздно — он видел, как преподаватель слегка приподнял бровь.   — Москворецкий, вы вообще слушаете?   Сережа сглотнул.   — Да.   — Тогда повторите, что я только сказал.   Тишина. Пульс в висках. Потные ладони.   — Не знаю, — честно выдавил он.   Блудняев посмотрел на него долгим, оценивающим взглядом. Потом медленно подошел к столу, уперся в него ладонями.   — Значит, так. Либо вы включаете мозги, либо я ставлю вам долг и мы больше не мучаем друг друга. Выбирайте.   Его дыхание пахло кофе. Сережа почувствовал, как по спине бегут мурашки.   — Я... — он сжал кулаки. — Я включу.   Блудняев отстранился.   — Посмотрим.   А Сережа в тот вечер напился в хлам, пытаясь затопить в виски мысль, что «включить» ему хочется совсем не мозги. Потом он три дня не появлялся в универе. Заперся у себя, отключил телефон, отмазался от друзей — сказал, что приболел. На самом деле он метался по квартире, как зверь в клетке, то впадая в оцепенение перед компом, то яростно отжимаясь до седьмого пота, пока мышцы не начинали гореть огнем.   Он гуглил все подряд — «как понять, что ты педик», «Окей Гугл можно ли вылечить гомосексуализм», «как перестать хотеть мужиков». Читал форумы, где такие же, как он, пацаны с районов клялись, что это просто «залет», что надо переспать с бабой — и все пройдет. Сережа даже позвонил бывшей, но, услышав ее голос, резко бросил трубку.   «Это просто ебнулось в голове», — убеждал он себя, включая порно с развязными блондинками. Но стоило ему закрыть глаза, как перед ним всплывали... другие картинки. Широкая спина Блудняева. Руки в закатанных рукавах. Голос, низкий и ровный. На третий день его вывернуло в туалете. Он сидел на холодном кафеле, трясясь, с кислым вкусом желчи во рту, и думал о том, как теперь жить. Ведь если это правда, если он и вправду...   То все, что он знал о себе — вся его жизнь, все его принципы, все, что он считал собой — было ложью.   А самое страшное — он не мог поговорить об этом НИ С КЕМ.  Ни с отцом, который орет про пидоров за каждым застольем. Ни с друзьями, которые шутят про голубых на каждом углу. Даже с матерью...   Парень взял бутылку виски и напился в хлам, надеясь, что алкоголь наконец убьет эту дрянь в его голове.   И теперь надо было решать:   Или смириться.   Или сдохнуть.   Третьего не дано. Сережа вгрызался в свою проблему как зверь в капкан — с дикой злостью, но только делая себе больнее.   Бутылка водки за бутылкой. Сигарета за сигаретой. Ночи напролёт — потные простыни, мерцающий экран, ладони, которые всё чаще опускались в бессилии. Член не вставал как следует, будто издеваясь над ним. Даже когда удавалось кончить — пустота, отвращение к себе, к этим картинкам, к этому липкому чувству, что он обманывает сам себя.   Он пробовал жестче — скачивал видео с развратными бабами, которые орали как потерпевшие, трясли силиконовыми сиськами. Но внутри всё сжималось в комок. В голове всплывало другое: грубые пальцы, сжимающие указку. Тень на скулах. Низкий голос, произносящий его фамилию: «Москворецкий». — Да ёб твою мать! — Сережа швырял телефон в стену, слышал, как трескается экран.   Но даже в эти секунды ярости его тело предавало его. Между ног — тупая, постыдная пульсация.   Он ненавидел себя.   Ненавидел за то, что не может контролировать эту хрень.   Ненавидел за то, что даже теперь, когда он уже почти понял кто он, ему всё равно хотелось того, чего нельзя.   Блудняев. Преподаватель. Мужик. Тот, кто даже не догадывается, какие грязные картинки крутятся в голове у его студента.   Сережа стискивал зубы, давясь смесью водки и желчи. Он не сдастся. Не станет педиком. Даже если ему придётся сжечь себя заживо. Сережа больше не узнавал себя в зеркале. Вместо уверенного в себе пацана с района, который всегда знал, кто он и чего стоит, теперь в отражении был какой-то нервный, изможденный тип с трясущимися руками и горящими от бессонницы глазами.   Он стал взрывным, как граната без чеки. Малейший повод — и он уже орал, хлопал дверьми, швырял вещи. С отцом он теперь разговаривал только на повышенных тонах. Алексей Игоревич, сам по себе вспыльчивый, не понимал, что происходит с сыном.     — Ты совсем мозги пропил?! — орал отец после очередного скандала. — Я тебе квартиру купил, машину, а ты как последний гопник себя ведешь!   — А ты думал, купишь меня, как свою секретаршу?! — кричал в ответ Сережа, зная, что бьёт точно в больное.   Потом хлопал дверью и уезжал, оставляя отца в бешеной растерянности.  С матерью он был резок, но молчалив. Любовь Раисовна видела, что сыну плохо, но не лезла. Однажды она осторожно спросила:     — Сереж, может, к психологу сходить?   Он рассмеялся ей в лицо — хрипло, зло:     — Чтоб мне таблетки от ебли в голове выписали? Нет уж, мам, спасибо. Если днём он ещё как-то держался, то ночью срывал злость на дороге.   Садился за руль, выкручивал музыку на полную и гнал по пустым улицам, будто пытаясь убежать от самого себя. 120 в городе. Резкие обгоны с визгом шин. Оскал в темноте, когда он давил педаль в пол, чувствуя, как адреналин на секунду перебивает тупую боль в груди. Однажды его остановили гаишники. Он вышел из машины. Когда гайцы глянули в документы, то даже не стали разводить бюрократию — просто велели «успокоиться и ехать домой».   Он начал ходить на свидания. Намеренно выбирал самых доступных, самых ярких — блондинок с накачанными губами, которые сразу давали понять, что «не против».   Но всё шло наперекосяк. В клубе он мог залихватски прижать девчонку к стене, целовать её так, чтобы она аж закидывала голову... но как только она шептала «пошли ко мне», его тело предательски охладевало. В постели он либо не мог вообще, либо делал это механически, думая о другом. Однажды девушка даже спросила:     — Ты вообще тут? Или мне надо тебе в ухо позвать?   Он тогда встал, молча оделся и ушёл.   Всё достигло предела, когда он в пьяном угаре привёл к себе какую-то тёлку, надеясь, что «на этот раз прокатит».   Не прокатило.   Она ушла, бросив: «урод», а он остался сидеть на краю кровати, сжимая в руках пустую бутылку.   И вдруг — впервые за месяцы — разрыдался. Пиздят те, кто говорит, что парни не плачут.  Месяц.   Целый месяц Сережа не появлялся в университете.   Телефон отца разрывался от звонков деканата, но он игнорировал их, пока Алексей Игоревич не ворвался в квартиру с диким скандалом.   — Ты совсем ебнулся?! — отец швырнул на стол бумаги с отметками о прогулах. — Я тебе всё обеспечил, а ты даже на пары сходить не можешь?! Сережа стоял, стиснув зубы. Глаза запавшие, тени под ними — будто не спал неделями.   — Отстань. — Как «отстань»?! — Алексей Игоревич ударил кулаком по стене. — Ты мне всё объяснишь! — НЕЧЕГО ОБЪЯСНЯТЬ! — Сережа рявкнул так, что отец отшатнулся. — Я не хочу твои деньги, твою фирму, твою «заботу»! Забери всё к хуям! Отец замер. Впервые за много лет он не нашёлся, что ответить.После скандала Сережа заперся. Мать не лезла — видела, что сын на грани. Иногда оставляла у двери еду. Иногда слышала, как он бьёт кулаком в стену. Но она не спрашивала. Теперь он даже не пытался бороться. Смирился с тем, что его тело хочет того, чего не должно. Каждую ночь он дрочил. Не на женщин. Не на фальшивые стоны порноактрис. А на него. На его холодные глаза, темные как уголь, которые в его фантазиях затуманивались от желания.   На его изящные, сильные руки с длинными пальцами, которые должны были сжимать, царапать, держать. На его голос, который в воображении Сережи срывался на стон. Он представлял, как раздевает его. Как заставляет этого надменного, строгого человека терять контроль. Как Владислав Романович, всегда такой собранный, бьётся под ним в экстазе, забыв о всех своих принципах. И каждый раз после этого Сережа ненавидел себя. Но на следующий вечер — снова дрочил.  Он больше не обманывал себя.  Да, он хочет мужчину. Да, он хочет Блудняева. И да, это никогда не сбудется. Но теперь он не убегает. Но однажды утром он встал, побрился, одел чистую одежду. И пошёл в университет. Сережа наконец выбрался к друзьям после своего заточения, и будто глотнул свежего воздуха. Они встретились в привычной забегаловке возле универа, где всегда брали чебуреки и прочий быстрый хавчик под энергосы. Разговоры, смех, подколы — все как раньше. Он даже сам удивился, как легко влился обратно в эту кутерьму, будто и не было этих недель затворничества, стыда и безумных фантазий. Ванька трещал про новую тачку, Димон хвастался подругой, а Санёк, как всегда, тупил в телефон, лишь изредка вставляя свои пять копеек. Сережа хохотал громче всех, стучал кулаком по столу, чувствуя, как внутри снова разгорается тот самый запал, который всегда толкал его вперед. Будто ничего и не изменилось. Будто он все тот же Серега Москворецкий, которому любая проблема по плечу.   Но все рухнуло в один момент.   Когда он уже направлялся домой, проходя через университетский двор, судьба подкинула ему встречу, к которой он точно не был готов. На узком лестничном проеме он столкнулся с Владиславом Романовичем. Тот нес папку с бумагами, зажав телефон плечом у уха, и его обычно безупречный вид слегка пострадал — прядь волос выбилась из привычной строгости, а на лбу блестела капля пота. Он что-то говорил в трубку резко, отрывисто, но, увидев Сережу, на секунду замолчал. Их взгляды встретились, и в глазах Блудняева мелькнуло что-то неуловимое — то ли раздражение, то ли удивление.   — Москворецкий, — бросил он, не прерывая разговора, — отнеси декану.   И сунул ему в руки папку, даже не дожидаясь ответа, будто Сережа был всего лишь случайным курьером, а не тем, кто пропадал почти месяц, не тем, кто грезил им по ночам.   Сережа замер, сжимая папку, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Он хотел что-то сказать, что-то резкое, дерзкое, как раньше, но слова застряли в горле. А Владислав Романович уже прошел мимо, продолжая разговор, будто ничего не произошло.  И вот он стоял на лестнице, сжимая чужие документы, снова ощущая тот самый стыд, ту самую дрожь, которую так старался заглушить сегодняшним весельем. Потому он набрался смелости, зашел в кабинет декана, стиснув зубы и готовый к разносу. В голове уже крутились варианты отмазок — заболел, семейные обстоятельства, травма. Но вместо ожидаемого взрыва Погостов лишь поднял на него усталый взгляд, отложил бумагу и вздохнул:   — Ну что, Москворецкий, нагулялся? Сережа замер, ожидая продолжения. Но декан просто потянулся к папке, которую тот принес, открыл ее и не глядя махнул рукой:   — Ладно, иди. Твои прогулы уже оформлены как академический отпуск по семейным обстоятельствам. Восстанавливайся, догоняй программу. Сережа не сразу понял подвох.   — Какой еще отпуск? Я не... — Твой отец вчера перевел деньги на новое оборудование для спортзала, — Евгений Юрьевич посмотрел на него с каким-то странным выражением, будто жалел, но тут же спрятал это за официальной маской. — Так что все формальности соблюдены. Но если пропустишь еще одну контрольную — никакие спонсорские взносы не помогут. Ясно? Сережа кивнул, сжав кулаки. Опять этот вечный расклад — папаша деньгами прикрыл его задницу. Обычно он бы взорвался от такого, но сейчас лишь глухо буркнул:   — Ясно. И вышел, хлопнув дверью.   В коридоре он остановился, прислушиваясь к странному чувству — не то злости, не то стыда. Он-то готов был к бою, к скандалу, хоть к отчислению, а получил... снисхождение. Купленное, фальшивое. Но самое мерзкое было то, что где-то в глубине души он чувствовал облегчение.   И это злило больше всего. Вечером Сережа наконец сел за рабочий стол, разложив перед собой ворох чужих конспектов и распечаток. Комната освещалась только настольной лампой, отбрасывающей резкие тени на стены. Он зевнул, потер глаза — после месяца безделья даже эта простая работа казалась адски сложной.   Сначала он механически переписывал чужие записи, кое-как приводя их в читаемый вид. Одногруппники поделились материалами без вопросов — кто-то из жалости, кто-то просто за бутылку колы. Но когда дело дошло до реферата, пальцы замерли над клавиатурой. «Влияние политики на спорт». Тема, которую дал именно Блудняев.   Сережа потянулся за сигаретой, закурил, вглядываясь в пустой документ на экране. В голове всплывали обрывки мыслей: Олимпиады-80, допинговые скандалы, бойкоты чемпионатов... Но все это казалось каким-то далеким, не его.   Он резко встал, прошелся по комнате. Потом схватил телефон и набрал запрос: «Политика в российском спорте 2000-х». Статьи, аналитика, интервью — он провалился в чтение, неожиданно увлекшись. Оказывается, сколько всего происходило за кулисами тех соревнований, которые он смотрел по телевизору. Как решения чиновников ломали карьеры спортсменов. Как деньги и власть превращали спорт в инструмент.   Часы пролетели незаметно. Когда он наконец оторвался, на экране красовались несколько страниц текста — неровного, но живого. Без цитат из Википедии, без пустых фраз. Он писал как есть, по-своему, иногда грубо, но честно.   Сережа откинулся на спинку стула, чувствуя странное удовлетворение. Где-то за полночь, с третьей чашкой кофе, он дописал последний абзац:   *"Если политики и дальше будут использовать спорт как разменную монету, скоро вместо чемпионов у нас останутся только их фотографии на досках почета. А настоящие атлеты либо сломаются, либо уедут туда, где их талант — не разменная карта в чужой игре."*   Он сохранил файл, потушил сигарету. Впервые за долгое время чувствовал, что сделал что-то стоящее. Не для галочки, не для отца — для себя.   За окном уже светало. Сережа щурился на первые лучи солнца, думая о том, что завтра надо будет распечатать эту работу.   И отнести Блудняеву. Лично. Сережа стоял перед кабинетом Блудняева, сжимая в руках распечатанный реферат. Ладони вспотели, и он нервно переложил стопку листов в другую руку, вытирая влагу о джинсы. В голове крутились мысли — а вдруг работа недостаточно хороша, вдруг Владислав Романович сразу увидит, что это не уровень студента третьего курса, а поток сознания человека, который месяц не появлялся на парах. Но отступать было поздно. Он резко постучал, не дав себе передумать.   — Войдите, — раздался из-за двери ровный, низкий голос.   Блудняев сидел за столом, погруженный в документы. На нем была темно-синяя рубашка с расстегнутым воротом, и Сережа невольно задержал взгляд на полоске кожи у основания шеи, где просматривалась тень щетины.   — Москворецкий, — преподаватель поднял глаза, отложив ручку. — Вы наконец решили появиться.   Сережа кивнул, шагнул вперед и протянул реферат.   — Вот. Тот самый. О политике и спорте.   Блудняев взял листы, бегло просмотрел первую страницу. Его лицо оставалось невозмутимым, но в уголке рта дрогнула едва заметная тень — то ли удивление, то ли что-то еще.   — Садитесь, — он указал на стул.   Сережа сел, стиснув колени. Он чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, но старался не подавать вида.   Блудняев читал молча, изредка проводя пальцем по строчкам. Потом отложил листы и посмотрел на Сережу оценивающе.   — Вы не пользовались готовыми материалами.   — Нет.   — И даже не списывали.   — Нет.   — Почему?   Сережа замер. Он не ожидал такого вопроса.   — Потому что вы сказали «без интернета».   Блудняев слегка наклонил голову, и в его взгляде появилось что-то, что Сережа не мог расшифровать.   — Вы удивили меня, Москворецкий.   — Это хорошо или плохо?   — Это просто факт.   Он отодвинул реферат, сложил руки на столе.   — Ваш вывод резковат, но по сути верен. Политика действительно калечит спорт. Но вы упустили один момент.   — Какой?   — Что спортсмены — не жертвы. Они тоже делают выбор.   Сережа задумался. Он не ожидал, что разговор зайдет так далеко.   — Может быть. Но не все могут просто взять и уехать.   — А кто-то и не хочет, — Блудняев откинулся на спинку кресла. — Потому что верит, что может что-то изменить.   Сережа не знал, что ответить. Он смотрел на этого человека — на его уверенные жесты, на складку между бровями, на губы, которые говорили такие вещи, от которых в груди становилось тепло и тесно одновременно.   — Вы... — он запнулся. — Вы поставите зачет?   Блудняев почти улыбнулся. Почти.   — Да. Но в следующий раз не пропускайте месяц.   Сережа кивнул, встал. Ему хотелось сказать что-то еще, но слова застряли где-то внутри.   — Спасибо, — он буркнул и направился к двери.   — Москворецкий.   Сережа обернулся.   — Вы способны на большее. Не тратьте это впустую.   Их взгляды встретились, и на секунду Сереже показалось, что в глазах Блудняева мелькнуло что-то... личное. Но тут же исчезло.   — Постараюсь, — пробормотал он и вышел, закрывая за собой дверь.   В коридоре он прислонился к стене, чувствуя, как дрожат колени.   Ему хотелось верить, что это был не просто разговор о реферате.   Сережа уже вышел в коридор, когда в груди что-то оборвалось. Всё, что копилось месяцами — и злость, и стыд, и это проклятое желание, от которого не убежать — вдруг вырвалось наружу. Он резко развернулся, с силой распахнул дверь кабинета и ввалился обратно, даже не дав Блудняеву поднять голову от бумаг.   — Знаете что? — голос сорвался на хрип. — Это всё хуйня! Ваш реферат, политика, спорт — одна большая показуха!   Блудняев медленно отложил ручку. Его лицо оставалось невозмутимым, но пальцы слегка сжали край стола.   — Вы продолжайте, — спокойно сказал он.   — Да я не просто продолжаю, я вам сейчас всё разложу! — Сережа ударил кулаком по корешку стула. — Спортсмены не делают никакой выбор! Их просто кидают, как пешек! Мой отец спонсирует половину федераций, и знаете что? Все эти чиновники только и делают, что делят бабло, пока нормальные пацаны ломают спины на тренировках!   Он тяжело дышал, чувствуя, как горит лицо.   — А вы... вы тут умные вещи говорите про «верить» и «менять». Да кто вам позволит что-то менять? Система сожрёт любого, кто попрётся против!   Кабинет замер. Сережа понял, что перешёл все границы, но остановиться уже не мог.   — И знаете что самое мерзкое? Что я такой же! Отец отмазал мои прогулы, купил мне индульгенцию, а я... — голос дрогнул, — я взял и принёс вам эту бумажку, будто чего-то стою!   Последние слова повисли в воздухе. Сережа стоял, сжав кулаки, ожидая взрыва, вызова в деканат, хлопанья дверью.   Но Блудняев... улыбнулся.   Не насмешливо. Не злорадно. А так, будто услышал именно то, что ждал.   — Вот теперь, Москворецкий, — он взял реферат, развернул последнюю страницу и крупно вывел «отлично», — вы сказали что-то действительно стоящее.  Он протянул работу обратно.   — Только в следующий раз начинайте с этого. Экономит время.   Сережа остолбенело смотрел на оценку. В голове гудело.   — Вы... серьёзно?   — Абсолютно. — Блудняев снова стал серьёзным. — Теперь идите. И приведите себя в порядок — вы выглядите, как после драки.   Сережа машинально кивнул, вышел и... впервые за долгое время почувствовал, что может дышать полной грудью.   А за закрытой дверью Владислав Романович ещё минуту смотрел на свои записи, прежде чем вычеркнуть пометку «неуправляемый» рядом с фамилией Москворецкий и написать вместо неё — «перспективный». Сережа вышел из университета с ощущением, будто сбросил камень с плеч. В кармане зачетка с жирной «пятеркой» от Блудняева, в голове — его слова про «перспективность». Черт, надо было высказаться раньше, если это так работает!   Он достал телефон, быстрым движением набрал номер Витьки:   — Собирай пацанов, сегодня движ. Не в наш умирающий «Гранит», а в «Монолит» — тот самый, куда даже охранники в костюмах.   — Ты че, спятил? — в трубке послышался присвист. — Там же паспорта смотрят, да и цены...   — Не еби мозги, — Сережа усмехнулся. — Мой отец там член клуба. Проходим как его гости.   Через час они уже стояли у входной группы — пятеро слегка ошалевших от такого поворота пацанов в своих лучших, но все равно слишком простых для этого места прикидах. Охранник в идеально сидящем пиджаке смерил их взглядом, но после звонка Алексея Игоревича, который Сережа сделал, отвернувшись и скривившись, лишь кивнул:   — Фуршет у бара включен в гостевой визит. Алкоголь — по карте.   Внутри было все, о чем они раньше только слышали. Девчонки в платьях, которые стоят больше их месячной стипендии, смеющиеся над шутками каких-то бизнес-типов; Бармен в жилетке, жонглирующий бокалами как циркач; Даже диджей, живой, не трек из Вконтакте.   — Ну ты даешь, — Димон, обычно самый циничный, вертел головой как совенок. — А если твой батя узнает, что мы его картой...   — Да кому он нужен, этот клуб, — Сережа махнул рукой, но внутренне напрягся: отец действительно взбесится, если заметит списание. Но сейчас было не до этого.   Они заняли столик у танцпола. Принесли виски — не «Белугу» из ларька, а какой-то шотландский, с тортом изо льда вместо кубиков. Первый глоток обжег горло, но Сережа скривился и залпом допил.   — За то, чтобы таких оценок было больше! — Витька поднял бокал.   — За то, чтобы нас чаще пускали в такие места! — добавил Санёк.   Сережа ухмыльнулся, но внутри что-то ёкнуло. Вот они, его друзья — радуются халяве, как дети. А он... Он теперь знал, что где-то в этом же городе есть человек, ради одобрения которого он готов был горы свернуть. И это не отец.   — Эй, Москворецкий! — Витька ткнул его в бок. — Ты че, завис?   — Да нет, — Сережа встряхнулся, налил еще. — Просто думаю...   — Хватит думать! — Димон уже подвыпил. — Сегодня твой день!   И они понеслись дальше — смех, танцы, дурацкие фото на фоне якобы «крутых» людей.   Но даже когда все вокруг уже пьяно орали песни, Сережа ловил себя на мысли:   «Интересно, Блудняев бы оценил этот клуб? Или назвал бы его „еще одним местом, где продают иллюзии“?» Потом он поймал взгляд какой-то брюнетки у бара. Красивая. Очень. Но когда она улыбнулась ему, он вдруг представил, как бы это выглядело, если бы вместо нее там стоял...   — Еще вискаря! — резко оборвал он ход мыслей, хлопнув пустым бокалом по столу.   Сегодня он не хотел думать. Только пить.   Только забывать. Пьяная кавалькада вывалилась из клуба под утро, едва держась на ногах. Где-то потеряли Санька, но решили, что он сам доберется — не первый раз. Витька, уже совсем мутный, ухмыльнулся в телефон:   — Пацаны, я знаю, где реальный движ. «Фараон» — там таких телок, мама не горюй!   Таксист, услышав адрес, только хмыкнул — видать, не первый раз возил таких.   Стрип-клуб встретил их густым полумраком, запахом дорогого парфюма и чем-то сладковато-приторным. На входе здоровый грузин с золотым зубом проверил паспорта, Сережа снова воспользовался именем отца и провел их в зал с баром.   — Выбирайте, — обвел рукой. — Все девочки — модели.   И правда, вокруг были девушки, словно сошедшие с обложек: длинные ноги, накачанные губы, грудь, как те самые нереальные девушки из соцсети. — Вот это да! — Димон аж подпрыгнул. — Смотри, Серега, вон та  — точь-в-точь как твоя бывшая!   Сережа мутно посмотрел в указанном направлении. Девушка в бикини с перьями действительно напомнила бывшую — те же манерные движения, тот же смешок.   — Не, — он резко отвернулся. — Мне другую.   — О, наш строгий ценитель! — Витька засмеялся. — Ладно, пусть сами подходят!   Они устроились в VIP-ложе, заказали бутылку Джек Дэниелс опять же на папину карту. Вскоре к ним подсели две стриптизерши: брюнетка с татуировкой розы на бедре, сразу пристроилась к Сереже, играя пальцами с его цепочкой; Снежана — платиновая блондинка, которая тут же уселась Вите на колени.   — Ну что, красавчик, — Лера облизнула губы, — расскажешь, как такой молодой оказался в таком месте?   Ее духи ударили в нос — сладкие, как перезрелые фрукты. Рука скользнула ему по бедру.   И вдруг... ничего.   Ни возбуждения, ни даже намека. Только пустота и странное раздражение.   — Эй, ты чего? — Лера надула губы. — Не нравлюсь?   — Да нет, ты... — Сережа потянулся за бокалом, избегая ее взгляда.   — О, да наш Москворецкий, похоже, перебрал! — Витька хлопнул его по плечу. — Ладно, девчонки, он сегодня не в форме. Зато мы-то как раз!   Сережа откинулся на спинку дивана, наблюдая, как пацаны вовсю ублажают себя вниманием стриптизерш. Он должен был чувствовать то же самое, верно? Ведь они же все так делают. Все, кроме...   «Блядь, опять он» Он резко встал.   — Я на воздух.   — Да ты чего? — Димон попытался удержать его.   — Задыхаюсь тут.   Вышел во двор, где курили другие «уставшие» клиенты. Зажигал сигарету, руки дрожали.   «Что со мной не так?» В голове опять всплыло: «А что бы сказал Блудняев, увидев меня здесь?» Он засмеялся сам над собой — горько, зло.   — Ну и идиот...   Выбросил недокуренную сигарету, плюнул.   Решил идти пешком.   Может, протрезвеет.   Может, наконец перестанет думать о том, о чем думать нельзя. Сережа шагал по набережной, шатаясь от выпитого, с телефоном в потных ладонях. Фонари отражались в черной воде, растягиваясь в дрожащие полосы света. В голове гудело, мысли путались, но одно было ясно — надо высказаться. До конца.   Он открыл корпоративную почту университета, тыкал в экран, пропуская буквы, исправляя слова. Сообщение получалось бессвязным, грубым, но он не мог остановиться:   «Вы думаете, вы такой умный, да? Что все по полочкам разложили? А нахрена мне ваша политология, а? Я хожу на ваши пары только потому что… потому что…» Палец замер. Сережа закусил губу, потом яростно продолжил:   «Вы даже не представляете, какой я ублюдок. Сижу тут, пьяный в стельку, а думаю о том, как вы ручкой по бумаге водите. Это пиздец, понимаете? Я ненавижу себя за это. Ненавижу!» Он почти не осознавал, что пишет. Текст превращался в поток сознания — злой, отчаянный, откровенный до боли:   «Вы говорите про «перспективность», а я даже спорт забросил. Отец считает меня никчемным, друзья… да похуй на друзей. А всё из-за вас, сука. Из-за ваших холодных глаз и этого… этого…» Сережа резко выдохнул, дописывая последнюю строчку:   «Я больше к тебе не приду!» И отправил.   Телефон выпал из рук на асфальт. Сережа не стал поднимать — просто пнул его ногой, отправив под лавочку. Потом опустился на ту же лавочку, закрыл лицо руками.  Где-то внутри шевельнулась мысль: «Что ты наделал, дебил?» Но было уже поздно.   Утро встретит его похмельем и осознанием, что пути назад нет.   А пока — только река, фонари и пустота.   И письмо, которое уже не удалить.   Звук уведомления. Сердце в пятки. Сережа поднял телефон дрожащими пальцами. Экран был в трещинах, но уведомление горело ярко: «Ответ от В.Р. Блудняева». Сердце колотилось так, что казалось, вырвется из груди. Он открыл письмо, и глаза бегали по строчкам, не веря написанному:   «Москворецкий. Во-первых, поздравляю — ты установил новый рекорд по количеству мата в официальном обращении к преподавателю. Думаю, даже наш завкафедрой, который в 90-е матом диссертации писал, был бы впечатлен. Во-вторых, если уж признаваться в таких вещах, то хотя бы уточняй детали. Например, что именно тебе нравится в том, как я «ручкой по бумаге вожу»? Может, я неправильно держу? Или слишком медленно? Это важно для научной работы.» Сережа аж подпрыгнул на лавочке. «Что за хрень?!» Он перечитал строку снова, ожидая, что она изменится. Но нет — Блудняев действительно написал это.   «В-третьих, «не приходить» — это слабая позиция. Настоящие мужчины либо делают, либо не делают. Полумеры — для тех, кто боится последствий. А ты, как я понял, сегодня как раз решил последствий не бояться. Что, надо признать, похвально.» И последнее:   «P.S. После такой переписки, думаю, мы можем перейти на «ты». Если, конечно, твоя смелость не ограничилась пьяным письмом.   P.P.S. Выпей воды и ложись спать. Завтра на первой паре — разбор твоего эпоса. Без мата.» Сережа уставился в экран. Он не отверг. Не назвал его больным. Не проигнорировал. Вместо этого — похабная шутка, вызов и… предложение перейти на «ты». Телефон снова выпал из рук, но теперь Сережа просто глупо ухмылялся в ночь.   Но впервые за долгое время в груди был не стыд, а азарт. Завтра будет интересно. Сережа вошел в университет с непривычным чувством легкой уверенности. Графитовый спортивный костюм идеально сидел по фигуре, новые белоснежные кроссовки мягко пружинили при ходьбе, а барсетка Louis Vuitton - подарок отца на прошлый день рождения, который он раньше и не думал носить, небрежно болталась под мышкой. Даже волосы, коротко подстриженные «под ноль» утром, придавали ему вид не провинциального гопника, а скорее столичного мажора новой формации — того, кто знает себе цену, но не забывает, откуда вышел.   По коридору шел, слегка покачивая плечами, с едва заметной ухмылкой. Парни с потока кивали ему с новым уважением, девчонки из деканата задерживали взгляды — он это видел, но сегодня не задирал нос, а лишь слегка подмигивал в ответ.   — О, Москворецкий в образе! — Витька присвистнул, оглядев его с ног до головы. — Чего, на собеседование собрался?   — Ага, — Сережа щелкнул пальцами перед его носом, — на должность твоего папочки.   Ребята засмеялись. Даже Димон, обычно вечно недовольный, хмыкнул:   — Ладно, крут. Только смотри, Блудняев твой лук не оценит — он ж в одном и том же пиджаке пятый год ходит.   Сережа лишь усмехнулся в ответ, но внутри что-то екнуло: «А что, если оценит?». До первой пары оставалось десять минут. Он зашел в туалет, поправил воротник, брызнул парфюма, не дешевый «Dior Savage», а тот самый «Nasomatto Black Afgano», который мать подарила на прошлый Новый год — до этого даже не распаковывал. — Ну, погнали, — сказал он своему отражению.   И вышел навстречу тому, кто, сам того не зная, заставил его впервые в жизни по-настоящему стараться. Когда он зашел в кабинет, Блудняев как раз раскладывал бумаги на столе. Поднял глаза, мельком окинул Сережу взглядом — и едва заметно, почти неуловимо, приподнял один уголок рта. Всего на секунду.   Но Сережа увидел. И этого было достаточно. Владислав Романович стоял у стены, и даже в своем вечном двубортном пиджаке темно-синий, с едва заметной полоской, он выглядел так, будто только что сошел со страниц мужского глянца — если бы не легкая потрепанность локтей, выдававшая, что пиджак и правда носят уже лет пять.   Высокий, где-то метр восемьдесят три — лишь чуть ниже Сережи в его новых толстоподошвенных кроссовках. Но в отличие от Алексея Игоревича, чья фигура начала расплываться от дорогих обедов и отсутствия движения, Блудняев был жилистым — не качком, а скорее тем типом, кто держит форму без спортзала: широкие плечи, узкие бедра, кисти рук с выступающими венами, которые так раздражающе красиво смотрелись, когда он поправлял очки.   Лицо — резкое, с четкой линией скул. Глаза почти черные, холодные, но сегодня, кажется, с едва уловимым искрящимся прищуром — будто он знал, что Сережа специально нарядился.   А еще — этот чертов воротник рубашки, всегда безупречно накрахмаленный, сегодня был расстегнут на одну пуговицу больше обычного. Как намек. Как вызов.   И когда он повернулся к доске, Сережа заметил, как плотно ткань пиджака обтягивает спину — ни одной складки.   «Бля…» Он резко опустил глаза в пол, чувствуя, как кровь приливает к лицу.   «Так, соберись, дебил. Ты же не девчонка, чтобы краснеть.» Но когда Блудняев обернулся и его взгляд скользнул по новому костюму Сережи, тот точно знал — преподаватель заметил.   И, кажется, одобрил. Кабинет был пуст, только слабый гул голосов из коридора доносился сквозь закрытую дверь. Сережа замер на пороге, чувствуя, как ладони слегка потеют. Владислав Романович стоял у окна, спиной к входу, перелистывая какие-то бумаги.   — Заходи, Москворецкий, — сказал он, не оборачиваясь. — Дверь закрой.   Сережа шагнул внутрь, щелчок замка прозвучал неестественно громко.   — Ну что, — Блудняев наконец повернулся, оперся о край стола, скрестив руки на груди. — Надеюсь, сегодня ты трезвый.   — Ага, — Сережа сглотнул, но не стал опускать глаза. — Вчерашнее… это…   — Гениальное признание в любви через корпоративную почту? — Владислав Романович поднял бровь. — Да, я оценил. Особенно эпичную концовку. «Я больше к тебе не приду» — и вот ты здесь.   — Ну, ты же сам написал, что…   — Что настоящие мужчины либо делают, либо не делают, — преподаватель медленно прошелся по кабинету, останавливаясь в паре шагов от Сережи. — Так что это что? «Делаешь» или «не делаешь»?   Сережа почувствовал, как учащается пульс. Блудняев пахнул чем-то древесным и холодным — не одеколоном, а просто чистотой и… собой.   — Не знаю, — вырвалось наконец. — Ты скажи.   Тишина.   Потом Владислав Романович неожиданно рассмеялся — низко, глухо.   — Ого. На «ты» уже перешли.   — Ты сам предложил!   — Предложил, — преподаватель сделал шаг ближе. — Но не думал, что ты так быстро воспользуешься.   Они стояли теперь совсем близко. Сережа видел, как дрогнула тень на скуле Блудняева, когда тот сжал челюсть.   — Так что, — голос Сережи сорвался на хрип, — ты…   — Я ничего, — Блудняев вдруг поднял руку, поправил воротник Сережиного костюма (пальцы на секунду коснулись шеи). — Это ты начал. Ты писал. Ты пришел.   Пауза.   — Так что теперь, Москворецкий?   Сережа вдруг осознал, что дышит слишком часто.   — Теперь, — он резко схватил Блудняева за запястье, — теперь ты отвечаешь.   Их взгляды скрестились — вызов на вызов.   И вдруг…   — Извините, я не вовремя? — в дверях стояла ассистентка кафедры с папкой в руках.   Блудняев первым отошел, поправил пиджак.   — Нет, Карина Михайловна. Мы как раз закончили.   Когда она вышла, он бросил Сереже последний взгляд:   — Продолжим в следующий раз. Если осмелишься.   Сережа только усмехнулся.   — О, я еще не начал.   И вышел, оставив дверь открытой.   Сережа вышел на крыльцо университета, щурясь от яркого солнца. Несмотря на облом с ассистенткой, в груди приятно горело - он не провалился, не спасовал, да еще и Блудняев... черт, Блудняев явно не оттолкнул его.  — Ну что, по кофе? — крикнул он ребятам, курящим у фонтана. Витька окинул его взглядом с ног до головы:  — Ты че, под замену личности записался? Костюм, прическа... Может, сразу в театр махнем вместо столовки? — Ага, сразу в прокуратуру, батя оценит, — Сережа расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, внезапно осознав, что бессознательно копировал манеру Блудняева. — Просто деловые переговоры были. Пока они шли к кофейне, мысли Сережи вновь вернулись к тому, что могло бы случиться в кабинете. Ладонь до сих пор помнила тепло запястья Владислава Романовича. А если бы не вломилась эта Карина... Он представил, как прижимает препода к столу, слышит наконец этот всегда ровный голос сдавленным... — Эй, земля! — Димон толкнул его в бок, прерывая фантазии. — Ты че, в трансе? Кофе какой будешь? — Эспрессо. Крепкий. Без сахара, — автоматически ответил Москворецкий, затем спохватился - он же всегда брал латте с сиропом.  Ребята переглянулись. Сережа лишь усмехнулся, ловя на языке горьковатый привкус кофе - точь-в-точь как в преподавательской — Да нет, просто... взрослею, бля. Он достал телефон, на секунду задумался, затем открыл корпоративную почту и быстрым движением набрал: «Насчет того «продолжим» - я не передумал. Когда?» Отправил. Спрятал телефон. Выпил кофе одним глотком.  Ответ пришел через три минуты: «19:00. Мой кабинет. Будь трезв.» Сережа ухмыльнулся. День действительно начинался отлично. Сережа сидел на лекции по спортивному менеджменту, механически записывая что-то в тетрадь, но буквы расплывались перед глазами. Часы на стене, казалось, специально замедлили ход — стрелка ползла как через патоку.   Он то и дело доставал телефон, проверял время:   13:15 — еще пять с половиной часов.   14:30 — Блудняев, наверное, сейчас пьет кофе в учительской. Может, тоже думает о...   15:00 — черт, почему так медленно?!   Даже друзья заметили его странное состояние.   — Ты че, как на игле? — Витька толкнул его локтем.   — Да не, просто... — Сережа мотнул головой, — Дела есть.   Он уже представлял, как:   Придет в кабинет. Закроет дверь. И наконец-то...   В 16:37 телефон завибрировал. Сердце ёкнуло — вдруг это Блудняев?   Но на экране: «Батя» — Серега, — голос отца звучал как приговор, — Через полчаса у меня переговоры с Лещенко и головными. Ты присутствуешь.   — Чё? — Сережа аж подскочил на месте, — Да ты че, я...   — Без возражений! — Алексей Игоревич рявкнул так, что даже Витька услышал, — «ГринПарма» в 17:30. Если не явишься — кредитку заблокирую.   Трубка захлопнулась.   Сережа замер, сжимая телефон. 19:00. Кабинет Блудняева. 17:30. Встреча с отцом. Два часа разницы. Он резко встал, собрав вещи.   — Чё так сразу? — удивился Димон.   — Дела, — сквозь зубы бросил Сережа.   План созрел мгновенно: 1. Приехать на встречу.   2. Сделать вид, что участвует.   3. В 18:30 «сбежать» по-тихому.   4. Успеть к Блудняеву.   Но жизнь, как всегда, внесла коррективы...   17:45. Офис «ГринПарма» Аркадий Михайлович и другие типы оказались не просто «деловыми партнерами», а какими-то непробиваемыми переговорщиками.   — Сынок, — отец хлопнул его по плечу, — Это Лещенко Аркадий Михайлович. Сережа пожал руку, на самом деле он чувствовал себя обезьянкой для показухи. 18:15 — Сережа пялился в презентацию, но видел только цифры на часах.   18:30 — Он попытался встать:   — Я, эээ... в туалет.   — Сиди, — отец бросил на него ледяной взгляд.   18:45 — Рука в кармане до боли сжимала смартфон. Одно сообщение от Блудняева:   «Я жду.» 18:55 — Делегация наконец-то решила свалить нахрен.  — Пап, — Сережа схватил отца за рукав, — Мне срочно надо...   — Никуда ты не идешь! — прошипел Алексей Игоревич, — Сейчас банкет!   19:10 — Ресторан. Тосты. Сережа пил так, будто хотел забыть всё.   Телефон снова вибрировал:   «15 минут. Потом ухожу.» 19:20 — Всё! — Сережа вдруг встал, опрокидывая стул, — Я уезжаю!   — Ты... — отец побледнел от ярости.   Но Сережа уже мчался к выходу, на ходу набирая такси.   19:38 — Он ворвался в университет, запыхавшись. Кабинет Блудняева был... пуст. На столе лежала записка:   «Урок первый: настоящие мужчины приходят вовремя. До следующего раза.» Сережа скомкал бумагу, но вдруг усмехнулся.   Значит, будет следующий раз. Сережа ввалился в квартиру матери, хлопнув дверью так, что Любовь Раисовна вздрогнула на кухне.   — Сережа? Ты что, нездоровится? — крикнула она, но в ответ услышала только глухое:   — Всё нормально.   Он прошел по коридору, не заглядывая на кухню, где пахло жареной картошкой и грибами — его с детства любимой едой. Комната встретила его полумраком. Сережа плюхнулся на кровать, не включая свет, и уставился в потолок. В голове крутились обрывки дня, отец, красный от злости, пустой кабинет Блудняева. Записка, которую он все еще сжимал в кармане. Он достал ее, разгладил пальцами, прочитал еще раз.   Дверь скрипнула — мать стояла на пороге с тарелкой в руках.   — Хоть поешь...   — Мам, давай потом, — он отвернулся к стене.   Любовь Раисовна вздохнула, но не стала настаивать. Поставила тарелку на тумбочку и вышла, тихо прикрыв дверь.   Сережа достал телефон. Один пропущенный вызов от отца, три сообщения от Витьки, что Алексей Игоревич всю группу обзвонил. Он отшвырнул телефон в угол, потянулся за сигаретой. Закурил, не открывая окно.   Нужно завтра извиниться перед Блудняевым. Объяснить, что не пришел из-за отца. Попросить... нет, потребовать нового шанса.  Дым вился к потолку. Сережа закрыл глаза.   Где-то за стеной звонко засмеялась мать — наверное, смотрела свой сериал.   В десятом часу вечера под окнами раздался резкий звук тормозов — чёрный Mercedes S-Class Алексея Игоревича грубо припарковался прямо под подъездом. Сережа, лежавший на кровати в полумраке, узнал звук двигателя ещё до того, как хлопнула дверца машины.   Через минуту в квартире раздался яростный звонок в дверь.   — Сережа! — донёсся голос матери из кухни. — Это к тебе?   Он не успел ответить — Любовь Раисовна уже открыла дверь.   — Люба, где он?! — прогремел в прихожей голос отца.   Сережа медленно поднялся с кровати, но не вышел — только приоткрыл дверь комнаты, чтобы слышать.   — Алексей, успокойся, — холодно ответила мать. — Что случилось?   — Что случилось?! — отец буквально ворвался в квартиру, тяжёлые шаги гулко раздались по коридору. — Твой сын сегодня сорвал мне важнейшие переговоры! Устроил истерику, убежал, как последний недоросль!   Сережа стиснул зубы. Через щель в двери он видел, как отец, красный от злости, размахивает руками, а мать стоит спокойно, скрестив на груди руки.   — И ты приехал сюда, чтобы орать в моей квартире? — её голос звучал тихо, но в нём была сталь. — Он уже взрослый, разбирайся с ним сам.   — Взрослый?! — Алексей Игоревич фыркнул. — Он ведёт себя как мальчишка! Сегодня я ему всё отключил — карты, доступы, всё!   Сережа невольно потрогал телефон в кармане. Вот почему не приходили уведомления о блокировке.   — Алексей, — мать сделала шаг вперёд, — ты хоть понимаешь, что таким поведением только отталкиваешь его?   Отец вдруг замолчал. Наступила тяжёлая пауза.   — Где он? — наконец спросил он уже тише.   Сережа глубоко вдохнул и вышел в коридор.   — Я здесь.   Отец резко развернулся к нему. Лицо всё ещё было искажено злостью, но в глазах, если приглядеться, читалось что-то ещё — разочарование? Страх?   — Ну что, герой, — прошипел он, — объяснись.   Сережа встретил его взгляд.   — Мне нужно было уйти.   — На что важнее моих переговоров?!   Сережа молчал. Как сказать, что важнее был преподаватель, которого он безумно хочет? — Видишь, даже оправдаться не может! — отец повернулся к Любови Раисовне.   — Всё, хватит, — неожиданно твёрдо сказала мать. — Алексей, уходи.   — Что?   — Уходи. Поговорите завтра, когда остынете.   Отец замер, потом резко развернулся и направился к выходу. На пороге он обернулся:   — Карты заблокированы. Машину завтра заберу. Подумай, сынок, над своим поведением.   Дверь захлопнулась. В квартире повисла тишина.   — Мам... — начал Сережа.   — Иди ужинай, — перебила она, направляясь на кухню. — Картошка остыла.   Он понял — мать даёт ему передышку. Не станет лезть с расспросами. Не станет упрекать.   Прошла неделя. Семь дней, которые Сережа отсчитывал как срок — не тюремный, но мучительный.   Каждый день он приходил в университет раньше всех и проверял расписание у кафедры: «Блудняев В.Р. — в командировке», «Блудняев В.Р. — научный семинар», «Блудняев В.Р. — консультации (по записи)». Он даже пробовал записаться — но секретарша кафедры лишь разводила руками:   — Записи нет до конца месяца.   Спортивные часы, которые теперь заполняли его расписание, не приносили облегчения. Да, он выкладывался на тренировках до седьмого пота, но это не помогало. День восьмой. Сережа, уже отчаявшись, зашел в библиотеку — вдруг там есть научные работы Блудняева? Может, хоть так...   И — о чудо. За дальним столом, заваленным книгами, сидел он. В обычном свитере, без пиджака, с растрепанными волосами, что для него было немыслимо раньше. Сережа замер.   Блудняев поднял взгляд — и в глазах мелькнуло что-то... теплое?   — Москворецкий, — он отодвинул стул. — Как раз вас искал.   Они встретились. И Сережа понял — неделя ожидания того стоила. Сережа задержался у стола, едва сдерживая саркастическую улыбку.   — Что, без пиджака? — он кивнул на свитер. — И волосы… — сделал жест рукой у своего виска, — почти как у меня.   Блудняев провёл ладонью по непослушной пряди, сбившейся на лоб, и улыбнулся — по-настоящему, без привычной сдержанности.   — Конференция в Питере. Три часа сна, ливень и дурацкий хотель с сломанным феном. — Он откинулся на спинку стула, изучая Сережу. — А ты… — взгляд скользнул по его спортивным штанам и мятой футболке, — готовился к встрече?   Сережа фыркнул, но внутри всё ёкнуло. Они снова в игре. — Я неделю тебя искал, — выпалил он вместо ответа. — А ты…   — Знал, — Блудняев перебил, доставая из стопки книг конверт. — Вот. Билеты на завтра. «Спартак» — «Зенит».   Сережа остолбенел.   — Ты… футбол? Серьёзно?   — Не я. — Владислав Романович поднял глаза. — Мы. После матча обсудим твоё… письмо.   И добавил, уже вполоборота:   — И да, смени футболку. Красный тебе не идёт.   Сережа рассмеялся.  Матч выдался нервным — оба клуба играли в закрытый футбол, берегли силы. Сережа сидел рядом с Блудняевым на трибуне, отмечая про себя, как неожиданно органично преподаватель смотрелся среди болельщиков. Владислав Романович выбрал неприметный темно-синий костюм без галстука, но даже в таком casual-образе выглядел собранно — будто вот-вот должен был появиться на переговорах.   Когда «Спартак» забил первый гол, Сережа вскочил с места с криком, случайно задев плечом Блудняева. Тот не отстранился, лишь слегка приподнял бровь:  — Я и не знал, что ты такой фанат, — Голос звучал ровно, но в уголках глаз читалась едва заметная улыбка.   На перерыв они направились в VIP-зону — оказалось, у Блудняева были пригласительные от спонсора. В баре Владислав Романович заказал два кофе — оба эспрессо, без сахара.  — Ты же пьешь крепкий, верно? — спросил он, и Сережа понял, что преподаватель запомнил его выбор с той самой пары.   Во втором тайме, после спорного момента у ворот, Сережа резко развернулся к Блудняеву с возмущенной тирадой о необъективности судьи. Тот слушал молча, потом неожиданно положил руку ему на плечо:  — Успокойся. Это всего лишь игра, — Прикосновение длилось не больше секунды, но Сережа замолчал на весь остаток матча.   После финального свистка они медленно шли к парковке. Блудняев достал ключи от темно-серой Audi A6 — машины дорогой, но без вычурности.  — Садись, — кивнул он в сторону пассажирского кресла. Салон пахло кожей и едва уловимыми нотами бергамота — вероятно, следы туалетной воды.   Когда двигатель завелся почти бесшумно, Блудняев повернулся к Сереже:  — Куда едем? — Вопрос висел в воздухе, наполненный неозвученными возможностями. Сережа посмотрел на часы на приборной панели — 23:17.  — Решай ты, — ответил он, чувствуя, как напряглись мышцы спины.   Ауди плавно тронулась с места, и Сережа вдруг осознал, что вот уже несколько минут не может отвести взгляд от рук Владислава Романовича на руле — сильных, с четко очерченными сухожилиями, свободно лежащих на кожаном ободе. Эти руки так непохожи на его собственные, привыкшие к грубым дворовым разборкам...   — Что-то не так? — Блудняев прервал его размышления, не отрывая глаз от дороги.   Сережа резко перевел взгляд на темное стекло бокового окна.  — Нет. Все нормально. Они остановились на пустынной парковке у бизнес-центра — месте, где днём кипела жизнь, а сейчас царила тишина, нарушаемая лишь редкими гудками машин с Садового кольца. Двигатель заглох, и в салоне воцарилась странная, почти интимная тишина — только их дыхание да тиканье остывающего мотора.   Блудняев выключил зажигание, но не спешил выходить. Его пальцы постукивали по рулю в неторопливом ритме.   — Ну что, — наконец сказал он, — давай обсудим твоё письмо.   Сережа почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он не ожидал, что разговор начнётся так прямо.   — О чём тут говорить? — он сделал вид, что рассматривает здание через окно. — Написал и написал.   — Написал, — повторил Блудняев, и в его голосе появились металлические нотки. — Ты назвал меня «холодным идиотом», заявил, что ходишь на пары только ради меня, а потом пообещал больше не приходить. И теперь сидишь в моей машине.   Сережа резко повернулся к нему:   — А ты пригласил!   — Пригласил, — согласился Владислав Романович. Его лицо оставалось невозмутимым, но в уголках глаз заплясали искорки. Он откинулся на сиденье, изучая Сережу.   — Так что теперь?   Сережа почувствовал, как сжимается горло. В голове проносились мысли, но ни одна не казалась достаточно умной, чтобы её озвучить.   — Теперь... — он сделал глубокий вдох. — Теперь я здесь.   Блудняев медленно кивнул.   — Да. Здесь. В моей машине. После матча. В одиннадцать вечера.   Пауза повисла между ними, густая и тяжёлая.   — И что ты хочешь от этого... визита? — голос Блудняева звучал ровно, но в нём появилась лёгкая хрипотца.   Сережа посмотрел ему прямо в глаза.   — Ты же знаешь.   Владислав Романович замер. Потом резко, почти грубо схватил Сережу за подбородок.   — Скажи.   Дыхание Сережи участилось.   — Хочу тебя.   Блудняев держал его взгляд ещё несколько секунд, затем отпустил.   — Наконец-то честность, — он повернулся и открыл дверь. — Пойдём.   — Куда? — Сережа не понимал.   — В мой офис. На втором этаже. Там никто не помешает.   В салоне повисла тягучая пауза. Сережа нервно провел рукой по подголовнику кресла, чувствуя, как подушечки пальцев скользят по прохладной коже.   — Мне тридцать восемь, — неожиданно сказал Блудняев, глядя в лобовое стекло. — Если тебе это важно.   Сережа фыркнул:   — Выглядишь на тридцать пять. Максимум.   Владислав Романович повернул голову, изучая его профиль в свете уличных фонарей:   — А тебе двадцать один. Разница в семнадцать лет.   — Ну и что? — Сережа нарочито развалился в кресле, демонстрируя показную расслабленность.  — Твой отец, — Блудняев произнес это слово с едва уловимой насмешкой, — вряд ли одобрит такой... карьерный рост сына.   Сережа резко повернулся к нему:   — Во-первых, мне плевать. Во-вторых... — он провел языком по пересохшим губам, — это ведь не про карьеру, да?   Блудняев медленно выдохнул, его пальцы сжали руль чуть сильнее:   — Ты понимаешь, что это не просто...   — Да заткнись уже! — Сережа неожиданно рванулся вперед, схватив его за подбородок. — Я неделю бегал за тобой как дурак. Ты старше, умнее, чертовски сексуальный — да, я это сказал! А теперь либо целуй меня, либо вышвыривай к чертям.   Владислав Романович замер. Потом вдруг рассмеялся — по-настоящему, от души:   — Боже, как же ты молод...   — Зато не трушу, — прошептал Сережа, уже чувствуя вкус его дыхания — кофе с легким оттенком дорогого коньяка.   Их губы встретились резко, неловко — Сережа явно переоценил свой опыт. Но когда рука Блудняева вцепилась в его волосы, оттягивая голову назад, чтобы углубить поцелуй, он понял — возраст здесь ни при чем. Разве что преимущество...   — Офис, — прервал объятия Владислав Романович, его голос звучал хрипло, — сейчас. Пока я не передумал.   Сережа просто кивнул, с трудом отлепляя ладони от его груди. Разница в семнадцать лет внезапно перестала иметь значение. Они ворвались в офис, едва успев захлопнуть дверь. Щелчок замка прозвучал как выстрел. Сережа сразу прижал Блудняева к стене, впиваясь в его губы, чувствуя, как тот отвечает ему с той же жадностью. Их дыхание смешалось, горячее и прерывистое.   — Диван, — прохрипел Владислав Романович, отрываясь на секунду.   Сережа даже не дал ему договорить — схватил за руку и буквально потащил через кабинет. Небольшой кожаный диван, на котором обычно сидели клиенты, теперь стал центром их вселенной.   Он толкнул Блудняева на мягкую поверхность, не давая опомниться, и тут же пристроился сверху, зажав его бедрами.   — Влад, — прошептал Сережа, впервые назвав его так коротко, по-свойски.   Тот замер на мгновение, будто оценивая, как звучит это имя на его губах, но Сережа не дал ему времени на раздумья — снова приник к его рту, одновременно расстегивая рубашку. Пуговицы летели в разные стороны, обнажая твердый живот и грудь, покрытую легкой сединой.   — Ты... — Блудняев попытался что-то сказать, но Сережа уже опустился ниже, оставляя влажные поцелуи по его шее, ключицам, соскам.   — Молчи, — приказал он, чувствуя, как под пальцами напрягается тело преподавателя.   Он не спешил, наслаждаясь каждой секундой. Раздвинул его ноги, ладонью надавил на уже явную выпуклость в брюках. Блудняев резко выдохнул, голова его откинулась назад.   — Ну что, профессор, — Сережа оскалился, расстегивая ремень, — кто тут у нас «слишком молод»?   Он стянул с него брюки и трусы одним движением, обнажая упругий член. Не раздумывая, взял его в рот, чувствуя, как Влад вздрагивает под ним.   — Черт... — тот прошипел, пальцы вцепились в волосы Сережи.   Но он не собирался останавливаться. Работал языком, губами, иногда слегка покусывая, наслаждаясь каждым стоном, каждым движением бедер, которые Блудняев уже не мог контролировать.   — Хватит, — вдруг резко сказал Влад, садясь. — Теперь я.   Но Сережа только усмехнулся и оттолкнул его обратно.   — Неа. Ты сегодня мой.   Он достал презерватив и лубрикант из кармана, да, он подготовился, быстро натянул резину на свой уже болезненно твердый член и выдавил гель на пальцы.   — Расслабься, — прошептал он, видя, как напряглось лицо Блудняева, когда его пальцы нашли узкое отверстие.   Подготовка была недолгой, но тщательной. Как только Влад начал стонать глубже, Сережа не выдержал — приподнял его бедра и ввел себя одним резким движением.   — Блядь! — вырвалось у Блудняева, его ноги обвились вокруг спины Сережи.   Тот замер на секунду, давая ему привыкнуть, но терпения хватило ненадолго. Вскоре он уже двигался, сначала медленно, потом все быстрее, глубже.   — Да... вот так... — стонал Влад под ним, его обычно безупречно уложенные волосы теперь растрепались, губы были покусанные, красные.   Сережа наклонился, чтобы поймать его губы в поцелуй, одновременно ускоряя ритм.   — Ты... чертов... мальчишка... — прерывисто дышал Блудняев, но его бедра уже двигались навстречу, требуя больше.   Когда Сережа почувствовал, что близок, он схватил член Влада и начал быстро дрочить, подстраиваясь под каждый толчок.   — Кончай со мной, — приказал он, и Блудняев послушался — с тихим стоном, тело его напряглось, и теплая жидкость брызнула на живот.   Москворецкий не сдержался еще пару толчков и тоже кончил, прикусив губу, чтобы не закричать. Они лежали, тяжело дыша, когда Сережа наконец выскользнул из него и снял презерватив.   — Ну что, профессор, — он ухмыльнулся, облизывая губы, — будем обсуждать мое письмо дальше?   Блудняев только закатил глаза, но улыбка выдавала его.   — Заткнись… Но в его голосе не было ни капли злости. Только усталость, удовлетворение и... что-то еще, что заставило Сережу улыбнуться в ответ. Он прилег рядом, чувствуя, как их тела соприкасаются, горячие и липкие.   Парень не мог насытиться. Его пальцы снова скользнули по вспотевшему торсу Блудняева, ощущая каждый мускул, каждый шрам.   — Ты даже не представляешь, — прошептал он, прижимаясь губами к влажной коже под ухом Влада, — сколько раз я дрочил, представляя тебя.   Блудняев хрипло рассмеялся, но смех тут же перешел в стон, когда Сережа укусил его сосок.   — В аудитории, — продолжал Сережа, ладонью нащупывая уже снова наполняющийся член, — когда ты писал на доске... Эти чертовы руки...   Он сжал член Влада, чувствуя, как тот пульсирует в его пальцах.   Влад резко выдохнул:   — Ты... ненормальный...   — Да, — Сережа снова приник к его губам, — из-за тебя.   Его рука продолжала работать, ритм становился все быстрее.   — Я хотел при всех встать и сказать, — Сережа прикусил мочку уха, — что мой преподаватель — самый сексуальный ублюдок в этом университете...   Блудняев застонал, выгибаясь.   — Что я мечтаю, как трахну его прямо на кафедре...   — Заткнись... — прошипел Влад, но бедра его уже двигались навстречу.   — Нет, — Сережа ускорил движения, — я хочу слышать, как ты просишь...   И тогда Блудняев, всегда такой собранный, сломался:   — Давай... черт возьми... кончай уже...   Сережа ухмыльнулся и наклонился, чтобы прошептать прямо в губы:   — Только если ты скажешь, как сильно тебе это нравится...   Влад схватил его за волосы и притянул в поцелуй — грубый, влажный, без тени прежней сдержанности.   — Мне нравится, — вырвалось у него между поцелуями, — доволен?   Сережа почувствовал, как тело под ним напряглось, услышал сдавленный стон — и этого было достаточно, чтобы самому снова оказаться на грани.   Блудняев первым нарушил тишину:   — Надо будет чаще проверять твои домашние задания...   Сережа рассмеялся и прижался лбом к его плечу.   — Учитель всегда должен быть строг...   Но в его голосе не было ни капли раскаяния. Только обещание продолжения. Они лежали в полумраке офиса, тела липкие от пота и спермы, когда Сережа вдруг приподнялся на локте. Его пальцы скользнули по животу Блудняева, собирая теплую, липкую жидкость.   — Открой рот, — прошептал он, глядя в глаза Владиславу.   Тот нахмурился, но послушался — и Сережа медленно провел запачканными пальцами по его языку, наблюдая, как преподаватель, всегда такой собранный, теперь облизывает его сперму с покорностью, от которой у Сережи снова пробежал ток по спине.   — Вот видишь, — Сережа ухмыльнулся, надавливая пальцем на язык, — даже твой рот может слушаться.   Блудняев резко укусил его за палец, но не отпустил — продолжал сосать, глядя снизу вверх, и в его глазах горел тот самый вызов, который сводил Сережу с ума с первой пары. Они лежали молча, пока их дыхание не выровнялось. Первым зашевелился Блудняев, с трудом приподнимаясь с дивана — кожа прилипла к коже, и они разлепились с тихим, влажным звуком.   — Черт, — пробормотал он, оглядывая разгром: рубашка с оторванными пуговицами, брюки, скомканные в углу, очки с отпечатками пальцев.   Сережа лениво наблюдал, как тот подбирает одежду, наслаждаясь видом его голой спины — мускулы играли под кожей при каждом движении.   — Ну что, профессор, — Сережа потянулся, чувствуя приятную боль в мышцах, — теперь я автоматом на экзамене?   Блудняев резко обернулся, поправляя волосы:   — За сегодня — только двойка, — но в углу рта дрогнула улыбка.   Он натянул брюки, и Сережа не удержался — провел ладонью по его бедру:   — А пересдача когда?   — Молчи, — Влад швырнул ему футболку прямо в лицо, — одевайся. Мне еще бумаги разбирать.   Сережа натянул одежду, ловя его запах на своей коже. Неожиданно спросил:   — И что теперь?   Блудняев замер, застегивая ремень.   — Теперь, — он повернулся, и в его взгляде было что-то новое — не привычная холодность, а странная теплота, — ты идешь домой. А завтра мы оба делаем вид, что ничего не было.   — Серьезно? — Сережа вскочил, подступая ближе.   — В университете — да. — Влад не отступил, позволив Сереже прижать его к столу. — Но здесь...   Его пальцы вцепились в Сережины волосы, резко запрокидывая голову назад:   — Здесь ты мой. Понял?   Сережа облизнул губы:   — Да, профессор.   Они вышли в ночь по отдельности — сначала Блудняев, через десять минут Сережа. Но когда тот садился в такси, телефон вибрировал:   «Завтра. 23:00. Мой офис. Без опозданий.» Утро в университете выдалось непривычно душным. Аудитория была забита до отказа — видимо, слухи о возвращении Блудняева после командировки разнеслись быстро.   Когда он вошел, в зале на секунду воцарилась тишина. Безупречный темно-синий костюм. Гладко выбритые щеки. Идеально уложенные волосы. Но что-то было не так.  Сережа, сидевший на последнем ряду, сразу заметил:   1. Необычная походка — Владислав Романович слегка прихрамывал, будто скрывая дискомфорт.   2. Едва заметное напряжение в уголках губ, когда он опирался на кафедру.   3. Неожиданно высокий воротник рубашки, скрывающий следы вчерашних укусов.   — Сегодня разбираем политические кризисы 90-х, — голос Блудняева звучал как всегда четко, но Сережа уловил легкую хрипотцу.   Когда преподаватель повернулся к доске, вся аудитория увидела, как он на мгновение схватился за край кафедры, прежде чем начать писать.   — Офигел, — прошептал Витька Сереже, — Блудняев что, дрался что ли?   Сережа прикрыл рот рукой, скрывая ухмылку:   — Может, упал с велосипеда.   На кафедре Владислав Романович резко обернулся, будто услышал. Его взгляд на секунду задержался на Сереже — и в этих серых глазах промелькнуло что-то опасное.   — Москворецкий, — голос прозвучал как хлыст, — ваше мнение о причинах дефолта 98-го?   Сережа медленно поднялся. В зале захихикали — все знали, что он не готовится к парам.   Но он расправил плечи и четко ответил:   — Проблема была в отсутствии грамотной вертикали власти. Когда верхние эшелоны не чувствуют контроля снизу... — он намеренно задержал взгляд на Блудняеве, — система дает сбой.   Аудитория замерла. Даже Витька удивленно уставился на него.   Блудняев медленно кивнул:   — Неожиданно проницательно. Садитесь.   Он прикусил губу, чтобы не засмеяться.   В конце пары Блудняев неожиданно добавил:   — Кстати, завтра контрольная. Москворецкий будет ассистировать.   Сережа поперхнулся.   Витька аж подпрыгнул:   — Тебе что, мозги вправили?   — Что-то вроде того, — усмехнулся Сережа, провожая взглядом уходящего преподавателя — и его едва заметную хромоту. На биологии Сережа развалился на задней парте, едва сдерживая зевок. Преподавательница, пожилая женщина в белом халате, монотонно бубнила что-то про мышечные волокна, тыкая указкой в плакат с анатомическими схемами. — Слушай, а Блудняев сегодня реально странный ходил, — Витька толкнул его локтем, показывая на свой блокнот, где вместо конспекта был нарисован стилизованный член с надписью «политология» — Как будто его трактором переехало.  Сережа фыркнул, смачно плюнув жвачку в урну: — Да не, просто возраст. После сорока все так ходят. Димон, сидевший слева, хихикнул: — Ты че, вчера с ним бухал что ли? Откуда знаешь, как он ходит? Сережа только загадочно ухмыльнулся, разглядывая схему мышц спины на плакате. Те самые мышцы, которые он вчера так усердно разминал пальцами... — Эй, Москворецкий! — голос преподавательницы вырвал его из воспоминаний. — Может, проиллюстрируете нам работу поясничного отдела? Класс заржал. Сережа лениво поднялся: — Чего иллюстрировать? Наклонился — разогнулся. Вся физика. Когда он демонстративно прогнулся назад, из-под футболки мелькнул свежий след ногтей — Витька аж поперхнулся: —Бля, да ты вчера в драке был? — Не драка, — Сережа поправил одежду, снова поймав себя на мысли о вечерней контрольной у Блудняева. — Просто... активный отдых. На последней парте Санёк, обычно молчаливый, вдруг прошептал: — Слышал, Блудняев вчера на парковке бизнес-центра ночью видели. С каким-то пацаном. Сережа резко обернулся, но вовремя поймал себя — лицо осталось невозмутимым: — И чо? — Да хз. Говорят, тот тип его чуть ли не на руках выносил, — Санёк хитро прищурился, — Не ты часом?" В аудитории вдруг стало тихо — биологиня вышла за методичками. Сережа медленно наклонился к Саньку: — Если б я его трахал, он бы сегодня вообще не пришел. Понял, сука? Молчание. Потом Витька фыркнул: — Да ладно, этот сухарь тебя даже на порог не пустит. Он закатил глаза. — Чего задумался? — Димон потянулся к его телефону. — Да так... — Сережа ловко увернулся. — Просто вспомнил, как некоторые преподаватели... сильно ошибаются в студентах. Биологиня вернулась, и лекция продолжилась. А Сережа уже считал минуты до вечера. Обеденный перерыв в главной столовой МГУ выдался шумным и оживлённым. Сережа с пацанами заняли свой привычный стол у окна, откуда открывался вид на Воробьёвы горы. В отличие от типичных студенческих забегаловок, здесь было чисто, светло, и даже пахло не жареным маслом, а вполне съедобной едой. Поднос Сережи был завален котлетой по-киевски, гречкой и компотом — отец, хоть и злился, но деньги на карточку всё же перевёл. Витька уже вовсю уплетал пельмени, размахивая вилкой: — Вот че не понимаю, как можно политологию любить? Ну скукотища! Димон фыркнул, разливая по стаканам колу: — Да Сереге не политология нравится, а препода... Ой, бл... Не успел он договорить, как к их столу подсели две девчонки с журфака — рыжая Алина и брюнетка Катя, с которыми они иногда пересекались на общих лекциях. — Место свободно? — Алина уже ставила поднос с салатом, даже не дожидаясь ответа. Сережа молча подвинулся, бросая взгляд на вход — вдруг появится Блудняев. Но в потоке студентов его стройной фигуры не было видно. — Вы слышали? — Катя, всегда первая на сплетни, наклонилась к компании, — Вчера в третьем корпусе видели, как Марков из матфака с Ксюхой из нашего курса в аудитории... ну, вы поняли. — Фи, — скривилась Алина, — А потом на этих же партах семинары сидим... Витька подмигнул: — Зато теперь знаем, какие парты самые прочные! Все засмеялись. Сережа молча ковырял вилкой в гречке, пока Катя не ткнула его в плечо: — Эй, Москворецкий, а ты чего такой тихий? Обычно первый похабные шутки строишь. — Да мозги проветриваю, — он лениво отпил компот. — После биологии ещё политология...  — О, это тот ваш красавец-препод? — Алина закатила глаза. — Мы с подругами его «Холодным принцем» зовём. Ни разу не видели, чтобы улыбался. Сережа едва сдержал ухмылку, вспоминая вчерашние стоны Блудняева.  — Да ну, — Димон швырнул в него хлебной крошкой, — После пары я его видел — шёл, как после марафона. Наверное, в качалку гоняет. — Или не только в качалку, — пробормотал Сережа себе под нос. — Что? — насторожилась Катя. — Ничё. — Он резко встал, закидывая поднос. — Валите без меня, мне... эээ... в библиотеку надо. — Ты?! В библиотеку?! — Витька чуть не поперхнулся. — Да тебя туда только пинком под зад... Сережа ввалился в кабинет ровно в 19:00, слегка запыхавшись после быстрой ходьбы по коридорам. Дверь захлопнулась за ним с глухим стуком.   Кабинет был освещен мягким светом настольной лампы, а Владислав Романович сидел за столом, окруженный стопками конспектов и бумаг. Его пальцы медленно перебирали страницы, а лицо, обычно такое собранное, сегодня выдавало усталость — легкие тени под глазами, чуть более резкие складки у губ. Но костюм, как всегда, сидел безупречно, а волосы были аккуратно уложены — будто даже усталость не могла заставить его выглядеть небрежно.   Сережа усмехнулся, бросив рюкзак на ближайший стул.   — Ну что, профессор, — он развалился в кресле напротив, намеренно демонстрируя расслабленность, — похоже, вчерашний «марафон» дал о себе знать?   Блудняев медленно поднял взгляд, и в его глазах мелькнуло что-то между раздражением и едва скрываемым любопытством. — Если бы все мои студенты были такими же догадливыми, как ты, — он отложил ручку, — мне бы не пришлось тратить столько времени на исправление их ошибок.   — О, значит, я всё-таки умный? — Сережа нарочито подался вперед, упершись локтями в стол.   — Нет. Противоречивый. — Влад откинулся в кресле, скрестив руки на груди. — Ты пропускаешь пары, но приходишь на дополнительные занятия. Говоришь, что ненавидишь политологию, но отвечаешь на вопросы лучше всех.   — Может, мне просто нравится предмет? — Сережа приподнял бровь.   — Или преподаватель.   Тишина.   Сережа замер, чувствуя, как улыбка медленно расползается по его лицу.   — Ну, если преподаватель такой зануда, то явно не он.   Блудняев вдруг рассмеялся — коротко, глухо, но искренне.   — Конспект по биологии. — Он протянул руку. — Ты же принес?   Сережа выдержал паузу, потом медленно достал из рюкзака… чистый лист бумаги.   — Вот. Все мои знания.   Влад посмотрел на пустую страницу, потом на Сережу.   — И как ты это объяснишь?   — Очень просто. — Сережа встал, обходя стол, чтобы встать прямо перед ним. — Я был слишком занят… другими мыслями.   Блудняев не отклонился назад, когда Сережа наклонился, уперев руки в подлокотники его кресла.   — Какими, например?   — О том… — Сережа приблизил лицо, оставляя между их губами пару сантиметров, — как сильно ты ругаешь меня за прогулы.   Влад выдержал паузу, потом резко схватил его за воротник и потянул вниз.   — Тогда готовься к… внеплановому наказанию.   Их губы столкнулись в поцелуе, который больше походил на борьбу за власть.   Конспекты полетели на пол.  Владислав Романович перебил, сказал что уедет в командировку на месяц в Питер.  Сережа резко развернул Блудняева, нагнув его над столом, так что стопка бумаг с грохотом рухнула на пол. Пальцы дрожали, когда он расстегивал ремень, резким движением стягивая брюки и трусы до середины бедер.   — Месяц? — он прошипел в самое ухо, прижимаясь всем весом, так что Влад аж крякнул от неожиданности. — Ты, блять, издеваешься? Голос сорвался на хрип. Он даже не стал готовить, просто плюнул себе в ладонь и втер слюну в узкое отверстие, прежде чем грубо вдавить себя внутрь. Блудняев резко втянул воздух, пальцы вцепились в край стола, но не сопротивлялся.   — А что, тебе не нравится? — Сережа вонзился глубже, одной рукой сжимая бедро Влада, другой — заламывая ему руку за спину. — Ты ж сам научил — либо делай, либо не делай. Вот я и делаю. Каждый толчок был резким, почти болезненным. Он знал — Блудняеву нравится, по тому, как тот подается навстречу, как сдерживает стоны, но сейчас ему было плевать.   — Я неделю бегал за тобой как сучка, а ты... — он вогнал себя до упора, заставив Влада аж подпрыгнуть, — …а ты просто возьмешь и свалишь? Блудняев резко выгнул спину, когда Сережа нашел его простату, оскалился, впиваясь пальцами в его бедра.   Он наклонился, прижимаясь грудью к его спине, и внезапно сменил ритм — теперь движения стали глубже, медленнее, но от этого только невыносимее.   — Запомни, как ты мне нужен... Блудняев вдруг прогнулся под ним, подавшись вперед — его тело наконец сдалось, отозвавшись судорожным спазмом.   Сережа не остановился.   — Нет, ты все вытерпишь. До конца. Когда он наконец кончил, в кабинете стояла тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием.   Блудняев медленно поднялся, поправляя одежду. Его лицо было мокрым от пота, но взгляд — все таким же острым.   — Доволен? Сережа резко выдохнул, отстраняясь.   — Нет. Потому что ты все равно уедешь. Влад застегнул ремень, затем неожиданно схватил Сережу за подбородок.   — Месяц — не вечность. А если будешь себя хорошо вести... — его губы скривились в полуулыбке, — я, может, позвоню. Сережа хотел огрызнуться, но вдруг почувствовал — гнев уходит, оставляя лишь пустоту.  Потом застыл в дверном проеме, сжав кулаки. За спиной раздался шелест одежды — Блудняев поправлял смятый пиджак, затем щелчок зажигалки, резкий запах табака.   — Ты чего замер? — голос Владислава Романовича звучал хрипло, но уже с привычной иронией.   Сережа обернулся ровно в тот момент, когда тот попытался присесть на подлокотник кожанного дивана — и резко вскочил, сжав зубы.   — Блядь... — Сережа шагнул вперед, но Влад поднял руку, останавливая его.   — Всё в норме, — выдохнул он, стряхивая пепел в пустую банку из-под кофе. — Просто возраст.   — Херня. Ты еле стоишь. — А ты хотел по-другому? — Влад резко поднял на него взгляд. — После того как влетел сюда, как ураган? Тишина. Сережа сглотнул, внезапно осознав следы на его шее — свои же пальцы оставили там багровые полосы. — Я... — Никаких «я», — Блудняев сделал глубокую затяжку, выдыхая дым в сторону. — Ты получил то, что хотел. Я — то, что заслужил. Баланс. Сережа фыркнул, но в глазах читалось что-то новое — не злость, а почти... виноватая нежность.   — Да иди ты, — пробормотал он, но уже подходил ближе, машинально поправляя сбившийся галстук на Блудняеве.   Тот позволил, затягиваясь, потом неожиданно ткнул сигаретой в его сторону:   — Ты сегодня перешел все границы.   — Зато теперь ты запомнишь, — Сережа выхватил сигарету у него из пальцев, затянулся и вернул обратно. — На весь месяц.   Блудняев посмотрел на фильтр, где остались следы его губ, и усмехнулся:   — Наглец.  — Звони, — вдруг сказал Сережа, уже поворачиваясь к выходу. — Или я сам приеду в Питер и устрою тебе такой же семинар. Дверь закрылась.   Блудняев остался стоять среди разгрома — скомканные бумаги, сдвинутая мебель, запах секса и табака.   Он снова попробовал присесть — и снова вскочил.   — Чёртов мальчишка... — прошептал он, но в углу рта дрогнула улыбка.   В кармане зазвонил телефон. Сообщение:   «И возьми подушку в поезд. Чтобы жопа не болела.» Он закатил глаза, но сохранил SMS. Тридцать дней. Семьсот двадцать часов. Сорок три тысячи двести минут.   Сережа считал.   Первые дни были самыми тяжелыми. Он метался по городу, как зверь в клетке — спортзал, ночные клубы, пьяные драки с незнакомцами в подворотнях. Все, чтобы заглушить эту чертову пустоту.   Отец, узнав о его «подвигах», скрипя зубами, отправил его на стажировку в свою компанию.   — Хоть что-то полезное сделаешь! Но даже там, среди скучных отчетов и переговоров, Сережа ловил себя на том, что сравнивает каждого менеджера с ним. «Слишком много болтает. Влад бы уже давно все решил.» «Говорит не так. У Блудняева голос глубже.» Бесило.   Ночью он напивался в своей квартире на Тверской, включал подкасты с конференций — вдруг услышит его голос? Однажды даже позвонил по ошибке, но сразу сбросил. Через минуту пришло сообщение:   «Пьян?» Сережа не ответил.   На третьей неделе он сорвался — приехал в университет и завалился на диван в кабинете Блудняева, ключ так и остался у него. Лежал там часа два, вдыхая едва уловимый запах его одеколона, который еще сохранился в тканях.   Потом начал писать.   Черновики писем, которые сразу рвал. Стихи, да, черт возьми, стихи, которые прятал в самый дальний ящик стола. Даже начал вести этот дурацкий конспект по политологии — вдруг спросит?   А еще... он перестал спать с другими.   Однажды Витька притащил его в стрип-клуб, подсовывая какую-то девицу.   — Расслабься, ей плевать на твою хандру!   Но когда та потянулась к нему, Сережа резко встал и ушел.   — Ты серьезно? — орал Витька ему вслед. — Да что с тобой не так?!  — Да. Серьезно. Последняя ночь перед возвращением Блудняева. Сережа сидел на подоконнике своей квартиры, курил и смотрел на город.   Телефон молчал.   Он уже представлял завтра:   Влад войдет в аудиторию, безупречный, как всегда. Посмотрит на него. И...   Что?   Сделает вид, что ничего не было?   Или...   Сережа докурил сигарету и швырнул окурок в ночь.