Второй номер

База McLaren по утрам казалась почти стерильной — слишком тихой для места, где решаются судьбы людей и миллионы фунтов. Стеклянные стены отражали низкое английское небо, серое и тяжёлое, будто само здание не хотело просыпаться. Свет был холодным, искусственным, и от этого лица сотрудников выглядели бледнее, чем обычно. Всё здесь работало как часы: двери открывались беззвучно, лифты скользили вниз без рывков, кофемашины начинали гудеть ровно в девять. Ничего лишнего. Никакого хаоса. Только порядок, цифры и результат. Оскар пришёл раньше остальных. Он делал так почти всегда — не из трудолюбия и даже не из дисциплины, а потому что не любил толпу. Когда коридоры пустые, легче дышать. Никто не смотрит, не оценивает, не шепчется. Можно на несколько часов забыть, что ты часть системы, в которой людей измеряют тысячными секунды. В симуляторной комнате пахло пластиком и нагретой электроникой. Экран уже был включён. На нём — телеметрия вчерашних заездов: графики, температуры шин, точки торможения. Он машинально пролистал данные, пока взгляд не зацепился за строку сравнения. Норрис — быстрее на 0.087. Восемьдесят семь тысячных. Смешная разница. Почти статистическая погрешность. Но именно из таких «почти» складываются заголовки, контракты и чьи-то карьеры. Оскар задержал взгляд чуть дольше, чем следовало. Потом спокойно закрыл файл. Лицо осталось ровным, но внутри уже появилось знакомое, неприятное чувство — как если бы под кожей застряла тонкая металлическая стружка. Он ненавидел быть вторым. К брифингу база наполнилась людьми. Смех, шаги, голоса, запах кофе — всё слилось в один шум, который давил на виски. Когда Оскар вошёл в конференц-зал, разговоры на секунду притихли, как это всегда бывает, когда появляется кто-то, о ком сейчас сплетничают. За длинным столом уже сидел Ландо Норрис. Откинувшись в кресле, он лениво крутил в руках бумажный стаканчик. Со стороны — расслабленный, почти беззаботный. Но Оскар слишком давно гонялся, чтобы верить внешности. Люди, которые выглядят спокойнее всех, обычно едут быстрее всех. Их взгляды встретились на долю секунды. Ни улыбки, ни приветствия. Просто короткая фиксация: ты здесь. Я здесь. Мы снова в одной комнате. Этого было достаточно. Оскар сел напротив. Между ними лежали распечатки, планшеты, ноутбуки — и невидимое напряжение, плотное, как стекло. Руководители вошли последними. Дверь мягко закрылась, и звук щелчка показался неожиданно громким. На экране появились таблицы чемпионата. — Мы переходим во вторую половину сезона, — начал Зак. Голос был ровным, почти безжизненным, будто он зачитывал финансовый отчёт. — После анализа вероятностей и моделирования сценариев мы пришли к стратегическому решению. Слайды сменялись один за другим. Графики. Проценты. Прогнозы. Оранжевая линия уверенно шла вверх. Подпись — Норрис. Серая — ниже. Пиастри. Оскар смотрел на эти линии с каким-то отстранённым интересом, словно речь шла не о нём. Как будто он наблюдал за чужой жизнью через стекло аквариума. — Чтобы сохранить шанс на титул, нам необходима чёткая иерархия внутри команды. Papaya rules требует нововведений. В комнате стало тише. Даже ноутбуки перестали щёлкать. — С этого этапа приоритет стратегии будет отдан Ландо. — Никакой паузы. Никакой драмы. Просто констатация факта. Словно объявили изменение расписания. Но у Оскара внутри что-то тяжело осело, будто кто-то положил камень прямо под рёбра. — Оскар будет работать на командный результат. При необходимости — защита позиции. Контроль темпа. И… если потребуется, пропуск. Вот так. Одной фразой. Пропуск. Не борьба. Не шанс. Не «попробуем оба». Просто — отойди и охраняй. Он кивнул. Медленно. Автоматически. Потому что если не кивнёшь — это уже проблема. А проблемы в Формуле-1 решают быстро. И редко в пользу пилота. — Понял, — сказал Ландо. Спокойно. Без торжества. И именно это бесило больше всего. Если бы он выглядел довольным, было бы проще его ненавидеть. Но он звучал так же профессионально, так же сдержанно. Как будто ему тоже это не нравится. От этого становилось только хуже. — Окей, — ответил Оскар. Собственный голос показался чужим. Позже, в симуляторе, всё стало проще. Здесь не было людей. Только трасса. Он выехал из боксов агрессивнее, чем обычно, сразу вдавил газ. Машина нервно скользнула на холодной резине, но он не сбросил. Тормозил позже, чем нужно. Заходил в повороты жёстче. Почти на злости. Сектора загорались зелёным. Быстрее. Ещё быстрее. Он чувствовал это — идеальный ритм, то редкое состояние, когда тело и машина совпадают полностью. И именно в этот момент в наушниках раздался голос инженера: — Напоминание: в боевых сессиях не атакуем напарника. Работаем на команду. Слова прозвучали спокойно. Почти заботливо. Но эффект был как удар. Оскар уставился на виртуальный болид впереди. Над ним горело имя: Норрис. Всего лишь симуляция. Пиксели. Но мысль вдруг стала невыносимо реальной: если в гонке он окажется быстрее… ему придётся отпустить. Самому. Сознательно. Он сжал руль так сильно, что пластик тихо скрипнул. Костяшки побелели, пальцы онемели. Он мог быть быстрее. Он знал это. И кто-то только что сказал ему: не смей. Круг закончился. Лучшее время дня. На экране вспыхнули цифры. Обычно в такие моменты он чувствовал удовлетворение. Теперь — только пустоту. Потому что впервые скорость перестала что-то значить. Если тебе запрещено её использовать — она бесполезна. Он снял шлем и долго сидел неподвижно, глядя в тёмный экран. В соседнем гараже, вероятно, сейчас смеялся Ландо, обсуждая настройки, пил кофе, жил своей обычной жизнью. И Оскар вдруг с неприятной ясностью понял: дело не в команде. Не в стратегии. Не в приказе. А в том, что теперь каждый раз, видя его впереди на трассе, он будет думать только об одном — я быстрее и мне нельзя. И это чувство было началом войны, которую нельзя выиграть честно.

***

День гонки всегда начинался одинаково — с ощущения, будто воздух стал тяжелее. Паддок гудел, жил, дышал, но в этом движении было что-то нервное, лихорадочное, словно каждый человек здесь заранее знал: сегодня кто-то обязательно проиграет, и, возможно, именно ты. Над боксами висели низкие облака, асфальт ещё хранил утреннюю сырость, и оранжевые моторхоумы McLaren казались слишком яркими на фоне серого неба, как предупреждающие знаки. Оскар приехал рано, но это не помогло — тишины не было. В голове всё равно шумело. Он пил кофе, который давно остыл, просматривал настройки, слушал инженера, кивал в нужных местах, но мысли постоянно возвращались к одной и той же фразе, произнесённой на брифинге несколько дней назад: приоритет — Ландо. Слова были аккуратными, деловыми, почти вежливыми, но по сути означали простую вещь — если придётся выбирать между вами, выберут не тебя. И с этим нужно не спорить, а работать. Он говорил себе, что это нормально. Так устроен спорт. Так устроена политика команд. Взять тот же Red Bull, там явно предпочтение отдавали Максу. Но внутри всё равно зудело, как незажившая рана, потому что он знал: он достаточно быстр, чтобы не быть вторым. Возможно, не всегда, не идеально, но достаточно. И мысль о том, что придётся сознательно сбрасывать газ, если впереди окажется напарник, казалась унизительной почти физически. В гараже напротив смеялись. Громко, легко. Этот смех он узнал бы из сотни — Ландо умел звучать так, будто всё вокруг — просто игра. Будто Формула-1 не мясорубка, где людей перемалывают быстрее, чем успеваешь привыкнуть к номеру на комбинезоне. Иногда Оскару казалось, что именно эта лёгкость и раздражает сильнее всего. Как будто одному приходится выгрызать каждый метр трассы зубами, а другому она сама ложится под колёса. На стартовой решётке стало жарко и тесно. Камеры, вспышки, механики, инженеры — мир сжался до нескольких квадратных метров вокруг машины. Когда он опустился в кокпит и защёлкнул ремни, шум отрезало, будто дверью. Остался только глухой гул крови в ушах. Это было единственное место, где всё становилось честным. Никаких разговоров, никаких стратегий. Только ты и твоя скорость. Но даже здесь имя впереди напоминало о реальности. Ландо. Вторая позиция. Он — третий. Слишком близко, чтобы игнорировать. Слишком далеко, чтобы сделать вид, что всё равно. Красные огни зажглись один за другим. Время растянулось. Он чувствовал, как напрягаются плечи, как пальцы сильнее сжимают руль. В этот момент исчезает всё лишнее — остаётся только рефлекс. Когда свет погас, он отпустил сцепление почти на инстинкте. Машину выстрелило вперёд, двигатель завыл, и первые метры прошли в чистом, животном адреналине. Он сразу оказался в слипстриме Ландо. Слишком близко. Антикрыло впереди дрожало от турбулентности, воздух бил в шлем, передняя ось нервно скользила. Достаточно было чуть сместиться внутрь — и можно попробовать. Просто сунуть нос. Просто проверить, кто позже затормозит. В наушниках прозвучал спокойный голос инженера: «Помни, не рискуем с напарником». Слова были разумные, логичные, командные. Но тело уже приняло решение раньше разума. Он нырнул внутрь первого поворота. Они вошли бок о бок. На долю секунды он видел шлем Ландо так близко, что различал блики на визоре. Ни паники, ни суеты — только холодная сосредоточенность. И вместо того чтобы оставить место, Ландо аккуратно, жёстко закрыл траекторию. Не толкнул. Не подрезал. Просто занял пространство так, что Оскару пришлось уйти шире. Потеря скорости. Позиция осталась прежней. Это было чисто. И именно поэтому злило сильнее. Дальше гонка перестала быть гонкой со всеми остальными. Она превратилась в их личную дуэль. Они ехали так, будто остальных машин не существовало. Если Ландо ускорялся, Оскар отвечал тем же. Если Оскар приближался на десятую, Ландо начинал защищаться агрессивнее, чем логично. Их телеметрии, наверное, выглядели одинаково — два пульса, бьющихся в одном ритме. Несколько раз он ловил себя на том, что атакует слишком жёстко, почти безрассудно. Позднее торможение, минимальные зазоры, миллиметры до контакта. В наушниках всё чаще звучали предупреждения про резину, про температуры, про стратегию, но слова тонули в реве мотора. Слишком много злости накопилось за эти дни. Слишком долго ему повторяли «подожди», «не лезь», «будь умнее». В какой-то момент умным быть просто надоело. Тот самый режим «холодного мальчика» дал сбой. Самый опасный момент случился на выходе из быстрой связки. Грязный воздух сорвал прижимную силу, передние колёса поплыли, машину понесло наружу. На долю секунды он потерял контроль и увидел, как заднее колесо Ландо оказывается прямо перед носом. Ещё сантиметр — и они бы сцепились. Двойной сход. Возможно, жёсткая авария. Всё закончено. Он выровнял машину чудом, чистым рефлексом. Сердце колотилось так, что больно было дышать. И вместо страха пришла злость — на себя, на него, на этот чёртов приказ не атаковать. Потому что если уж разбиваться, то хотя бы в борьбе, а не в роли чьей-то страховки. После пит-стопов они снова оказались рядом, будто трасса нарочно сталкивала их лбами. Последние круги превратились в пытку. Руки горели, шея ныла, каждый поворот требовал последних сил. Но он всё равно давил. Он хотел хотя бы раз проехать поворот быстрее него. Хотя бы раз заставить его ошибиться. Показать команде, что он не пустое место. На предпоследнем круге он снова пошёл внутрь. Слишком поздно затормозил. Машину слегка повело. Колёса были в сантиметрах. Трибуны взорвались шумом. Он почти чувствовал, как воздух между ними искрит. Если бы кто-то из них моргнул — был бы контакт. Но они оба не моргнули. Ландо удержал позицию. Чисто. Жёстко. Холодно. Финиш — и снова эти жалкие десятые секунды между ними. Когда он вылез из кокпита, ноги дрожали от усталости и адреналина. Мир вернулся слишком резко: крики, камеры, поздравления, вопросы. Он пробирался к гаражу, почти не видя дороги, и буквально врезался плечом в Ландо. Они остановились слишком близко. Без шлемов. Без стекла между ними. — Ты совсем с ума сошёл? — голос Ландо был низким, без обычной лёгкости. — Я гонялся, — ответил Оскар. — С напарником так не гоняются. — Тогда не будь впереди. Фраза вырвалась раньше, чем он успел подумать. Жёстко. Почти грубо. Они смотрели друг на друга несколько секунд, и в этом взгляде было больше, чем злость. Там было понимание. Потому что Ландо тоже не хотел, чтобы его щадили. Тоже не хотел побеждать по приказу. И именно это делало всё хуже. — В следующий раз, — тихо сказал Ландо, — я не оставлю тебе ни сантиметра. Оскар усмехнулся, чувствуя, как внутри снова разгорается огонь. — Отлично. Я и не прошу. Они разошлись в разные стороны, как два солдата после первой стычки, понимая одно и то же: это уже не командная работа. Это война. И ни один из них не собирается первым опускать оружие. После короткой, почти шёпотом брошенной угрозы они разошлись в разные стороны, но разойтись по-настоящему не получилось. В паддоке слишком мало пространства, чтобы можно было избегать человека, с которым только что хотел столкнуться на скорости триста километров в час. Мир Формулы-1 вообще был тесным — несколько улиц, несколько боксов, одни и те же лица изо дня в день. Здесь невозможно ненавидеть кого-то на расстоянии. Приходится делать это почти вплотную. Оскар стянул перчатки зубами и бросил их на стол так резко, что один механик вздрогнул. Он сразу почувствовал укол вины — ребята не виноваты. Они просто делают свою работу. Всегда делают. Меняют колёса за две секунды, чинят разбитые подвески по ночам, верят в тебя даже тогда, когда ты сам в себе сомневаешься. Злиться на них было несправедливо. Но злость никуда не девалась. Инженер уже ждал с планшетом, на котором бежали разноцветные линии телеметрии. — Темп был сильный, — осторожно начал он. — Но вы слишком много времени потеряли в борьбе между собой. Если бы держали дельту, могли атаковать лидера. Могли. Слово повисло в воздухе. Оскар сухо усмехнулся. — Если бы, — повторил он. Они оба понимали, что это «если бы» ничего не стоит. Потому что в тот момент, когда перед тобой едет напарник, логика растворяется. Остаётся что-то первобытное, упрямое, почти детское: я должен быть впереди. — По радио мы несколько раз просили не атаковать, — мягче добавил инженер. — Я не атаковал, — ответил он слишком быстро. Потом помолчал и честнее добавил: — Я просто не отпустил. Разница казалась маленькой, но для него была огромной. Атаковать — значит идти на контакт. Отпустить — значит добровольно признать себя вторым. И вот этого он сделать не мог. Инженер ничего не сказал. Просто кивнул. Как человек, который всё понимает, но всё равно обязан напомнить о правилах. Взвешивание, формальности, короткие интервью — всё проходило как в тумане. Журналисты задавали одни и те же вопросы, только разными словами. — Насколько сложно работать в условиях внутренней иерархии? — Вы довольны командной стратегией? — Было ощущение, что вы слишком агрессивны по отношению друг к другу. Это личное? Он отвечал автоматически, как заученный текст: «Мы команда», «Мы работаем на общий результат», «Это просто гоночные инциденты». Слова были правильные, гладкие, безопасные. И абсолютно фальшивые. Потому что это не были просто инциденты. Это было что-то гораздо более упрямое и неприятное. Каждый раз, когда он краем глаза замечал Ландо на соседней точке для интервью, внутри всё напрягалось. Тот говорил спокойно, даже шутил с репортёрами, но Оскар видел, как у него сжата челюсть. Видел, как он избегает смотреть в его сторону. Значит, чувствует то же самое. И от этого легче не становилось. Вечером, когда толпа начала редеть, паддок будто выдохнул. Солнце опустилось ниже, асфальт остыл, шум стих. Именно в такие часы усталость накрывает сильнее всего. Адреналин уходит, и остаётся только тяжесть в мышцах и пустота в голове. Оскар задержался в гараже дольше остальных. Сидел на перевёрнутом ящике, листал данные круга за кругом, хотя знал их почти наизусть. В каждом секторе он искал одно — место, где был быстрее. Где мог бы пройти иначе. Где доказал бы себе, что всё это не иллюзия. Вот здесь он тормозил позже. Вот здесь выходил лучше. Вот здесь был быстрее на три сотых. Три сотых. Смешно. Столько усилий — ради цифр, которые даже на экране выглядят как ошибка округления. — Ты серьёзно всё это пересматриваешь? Голос прозвучал неожиданно близко. Он даже не заметил, как кто-то подошёл. Оскар поднял голову. Ландо стоял, опершись плечом о стол. Без кепки, волосы растрёпаны, комбинезон наполовину расстёгнут. Усталый. Настоящий. Не тот улыбающийся парень из интервью. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Без камер. Без команды. Без нужды притворяться. Netflix был бы доволен их драмой. — Да, — коротко ответил Оскар. — А что, нельзя? — Можно, — пожал плечами Ландо. — Просто… мы уже закончили. В этом «мы» было что-то странное. Слишком общее. Как будто они не по разные стороны. Оскар фыркнул. — Для тебя, может, и закончили. — Думаешь, мне было легко? — голос вдруг стал жёстче. Это застало его врасплох. — Тебе дали приоритет, — холодно сказал он. — Тебе не о чем переживать. Ландо усмехнулся, но без веселья. — Приоритет не значит «подарок». Это значит, что если я облажаюсь, виноват буду только я. Команда поставила всё на меня. Понимаешь? Всё. Он сделал шаг ближе. — И когда ты ныряешь внутрь на каждом повороте, я не думаю «о, напарник». Я думаю: «чёрт, если мы столкнёмся, меня сожрут». Оскар молчал. Он никогда не смотрел на это так. Для него Ландо был фаворитом. Защищённым. Выбранным. Но сейчас перед ним стоял просто человек, на которого давит ожидание титула. Такое же тяжёлое, как ярлык «второго». — Я не собираюсь пропускать тебя, — тихо сказал Оскар. — Я и не прошу. Пауза. — Но и я не собираюсь уступать. Они стояли почти вплотную, слишком близко для обычного разговора. Ощущали дыхание друг друга, тепло кожи после долгого дня в кокпите. Напряжение было странным — не только злым. В нём было что-то ещё. Что-то электрическое, неприятно живое. — Тогда что мы делаем? — спросил Оскар. Ландо посмотрел прямо в глаза. — Гоняемся. По-настоящему. Без приказов в голове. — Команда нас убьёт. — едва видимо усмехнулся Пиастри. — Возможно. Тень улыбки скользнула по его губам. И это было безрассудно. И чертовски притягательно. Оскар ненавидел это ощущение. Ненавидел, что понимает его слишком хорошо. Ненавидел, что единственный человек в паддоке, который действительно чувствует то же самое, — именно он. — В следующий раз я не отступлю, — повторил он. — Я тоже, — спокойно ответил Ландо. И в этих словах не было вызова. Только факт. Как погода. Как скорость. Как война, которую уже невозможно отменить. Где-то вдалеке хлопнула дверь моторхоума, кто-то позвал Ландо по имени. Момент рассыпался. Он отступил первым. — Увидимся на трассе, — бросил через плечо. — Да, — тихо ответил Оскар. — Там и решим. И только когда он снова остался один среди мерцающих экранов телеметрии, до него дошло: он ждал следующей гонки с тем же нетерпением, что и страхом. Потому что теперь это было не про очки. Не про стратегию. Не про титул. Это было про них двоих. Колесо в колесо. До тех пор, пока кто-то не сломается первым. Когда паддок окончательно опустел, шум словно выключили одним щелчком. Днём это место жило слишком громко — компрессоры, моторы, радио, крики механиков, вспышки камер, — а ночью становилось почти чужим, как декорация после спектакля. Оскару всегда казалось, что в такие часы трасса выглядит честнее. Без зрителей, без баннеров, без людей, которые хотят что-то от тебя. Просто асфальт и тишина. Он не поехал с командой в отель. Сказал, что пройдётся. На самом деле ему просто не хотелось сидеть в автобусе рядом с остальными, слушать, как кто-то пересказывает моменты гонки, смеётся, строит планы на ужин. Всё это казалось слишком нормальным для дня, в котором он едва не впечатал напарника в стену на скорости триста. Оскар медленно шёл вдоль пит-лейна, засунув руки в карманы худи. Вечерний воздух был прохладным, пах резиной и остывшим металлом. Под ботинками хрустел песок. Трибуны стояли пустые и чёрные, как огромные скелеты. Он остановился у барьера и посмотрел на стартовую прямую. Днём здесь всё решается за доли секунды. Сейчас — ничего. Просто длинная полоса света. Он прислонился локтями к ограждению и прикрыл глаза. Перед внутренним взглядом снова и снова прокручивался один и тот же момент: оранжевая машина впереди, позднее торможение, слишком близкая дистанция, мысль «или сейчас, или никогда». Он помнил, как дрогнула рука на руле. Помнил, как сердце ухнуло куда-то вниз. Ещё сантиметр — и всё. Сход. Скандал. Разборки. Может, даже конец карьеры. И самое пугающее было не в риске. А в том, что он всё равно сделал бы это снова. Он выдохнул сквозь зубы. — Чёртов идиот, — тихо сказал сам себе. Телефон завибрировал. Сообщение от Марка, его менеджера: «Хорошая работа сегодня. Темп сильный. Продолжай в том же духе». Сухо. По делу. Как всегда. Он набрал ответ, потом стёр. Нечего отвечать. В отеле номер встретил его идеальной стерильностью. Белые стены, идеально заправленная кровать, бутылка воды на тумбочке. Всё одинаковое, в любом городе, в любой стране. Иногда ему казалось, что он живёт не в мире, а в бесконечной копии одного и того же дня. Он бросил сумку на пол и сел прямо на ковёр, спиной к кровати. Тишина давила. Он открыл соцсети — и сразу пожалел. Клипы их борьбы. Замедленные повторы. Комментарии: «он псих», «пусть уже определятся», «внутрикомандная война». Кто-то писал, что он завидует. Кто-то — что он просто слишком жёсткий. Кто-то требовал, чтобы его «поставили на место». Он выключил экран. Самое смешное, что ни один из них не знал, как это — сидеть в кокпите, когда единственный человек, которого ты обязан уважать, одновременно тот, кого ты больше всего хочешь обогнать. Он лёг, не переодеваясь, уставился в потолок. И почему-то подумал о Ландо. О том, как тот сказал: «Я тоже не собираюсь уступать». Без злости. Просто честно. И от этой честности внутри стало странно тепло. Он закрыл глаза. Сон не шёл. В это же время в другом конце города Ландо сидел на полу моторхоума, прислонившись спиной к дивану, и жевал холодную пиццу из коробки, которую кто-то оставил на столе. В комнате горела только одна лампа, тусклая, жёлтая. Команда разошлась давно, и тишина была почти домашней. Он любил такие моменты — когда никто не смотрит. Когда можно снять маску «весёлого парня». Днём он смеётся слишком много. Шутит. Подкалывает. Людям нравится эта версия. Лёгкая, удобная. Но сегодня улыбка держалась тяжело. Он включил ноутбук, открыл онборд с гонки. Несколько раз прокрутил тот самый круг. Каждый раз, когда в зеркале заднего вида появлялась машина Оскара, плечи непроизвольно напрягались. — Да что с тобой не так… — пробормотал он, не понимая, к кому именно обращается. К нему? Или к себе? Он ведь тоже не отпускал. Тоже закрывал траектории чуть жёстче, чем нужно. Тоже ехал так, будто это не напарник, а соперник за титул. Может, потому что так и есть. Он откинулся головой на диван и уставился в потолок. Приоритет. Звучит красиво. На деле — значит, что если он проиграет, оправданий не будет. Команда поставила на него всё. И если в какой-то момент Оскар окажется быстрее… его просто заменят. Мысль была холодной, неприятной. Он поймал себя на том, что прокручивает в голове их разговор в гараже. Слишком близко. Слишком честно. Ни один из них не пытался быть милым. И почему-то именно это запомнилось сильнее всего за день. Большинство людей вокруг него либо подлизываются, либо играют роли. Оскар — нет. Он просто смотрит прямо. Как на трассе. Как будто готов врезаться, если понадобится. Ландо тихо усмехнулся. — Чёртов ты упрямец, — пробормотал он. И сам не понял, почему сказал это почти… с нежностью. Он закрыл ноутбук, выключил свет и ещё долго лежал в темноте, слушая, как где-то за стеной гудят кондиционеры. Завтра всё начнётся заново. Камеры, брифинги, машины, борьба. И снова — он. Всегда он. Как будто вся его скорость измеряется только расстоянием до одного конкретного человека.