По завету Зова

Любовь и тёмную ночь превращает в страну дня.

Ихара Сайкаку

      — Эй, погляди-ка, кто проснулся. Ну наконец-то. Мы подумали было, что ты в спячку как медведь впал.       Юнхо растёр опухшие веки окостеневшими пальцами, бессмысленно вглядываясь в непроглядную темень вокруг. Как бы ни силился, не видел перед собой ни зги. Чужие голоса слышались на отдалении, рождаясь из ниоткуда. Он догадывался, что вокруг него призванные ярые, но совсем не мог их учуять. Под собой Юнхо нащупал засаленный бугристый тюфяк, от которого тянуло промёрзшей гнилью. Спал он под прохудившейся тюленьей шкурой, на которой приступила изморозь. Земля под ним, утоптанная бесчисленными телами, была ожидаемо студёной, и этот хлад впивался шипами в самое нутро. Всё тело неповоротливо окаменело. Но, по крайней мере, он жив. Костьми чуял, что солнце забыло о мире, и ночь уже началась. Время, когда духи близко, а люди слабы.        — Изрядно его дух его светлости сморил, — фыркнул кто-то в темноте.       — Он очень сильный. Пересуды ходят, что по утрам он собирает всё поместье у очага, и его хватает успокоить всю стаю. Поэтому они так смиренно трудятся и не боятся ночи.       — Брешут.       — Отчего нет-то? Сам что ли не почувствовал?       — Он тепляк.       — Но он властвует!       — Для того много ума не надобно — когда всё по наследству досталось его предкам и предкам его предков.       — Ну мы покамест не перемерзли тут все, — раздался новый голос, и за ним последовал приглушенный стук, видать, кто-то колотил себя в попытках разогнать кровь.        — Чего ты его защищаешь? Думаешь, он за стенкой ухо навострил?       — Ты сам-то помнишь, зачем здесь?        — Нет нужды мне его уважать, чтобы с ним возлечь. Думаешь, он нас за людей держит? Стращает, будто мы вражины какие. Или скот.       Юнхо слушал молча, вжимаясь спиной в промёрзлую стену. Себе он не позволял лишних розмыслов. Ему уже оказали изрядную милость, обогрев опального и не возбранив предложить себя Зову. В своей жизни он не знал ничего, кроме священных преданий, но самолично отвернул богов от себя. Потому, не желая быть боле бременем, он явился на порог поместья, едва ночь начала подкрадываться ко граду.        — Ты последний из призванных, — видимо, не желая продолжать брани, обратился один из ярых к нему, — скоро лорд позовёт тебя к себе.       — Поведаете, что меня ждёт? — наконец подал глас Юнхо, и вслед за словами его рот покинул клубок пара.       — Потолкуешь с ним.       — И всё? — он пытался вглядеться в своего собеседника, но им не оставили и крошечного жирника.        — Большего с нами покамест не приключалось.       — Тебе ничего не светит, коль ты так слаб к его духу. Воочию учуешь и растаешь, как ворвань.       — Ещё чего, — отбрехался Юнхо от пустых слов, и язык его вспомнил вкус отвара, которым их опоили.        В первые дни ночи лорду вестимо не до призванных. Но дух его был приятен, малость сладок и чудно морозил рот. Теперь же живот Юнхо сводило от голода едкой судорогой.       — А кормёжка нам причитается хоть какая?       — Как господа не трапезничаем, но что-то да дают. Снег с кровью обычно. Не боятся, что исчахнем от голодухи, — ярый сплюнул, думая о том, что они припадают к бурому снегу, на котором свежевали тюленей, как к груди кормильца.       — Долго ещё ждать?        — Откуда ж нам знать? Видишь тут часовые лампы?        — Как псы тут сидите... — невпопад пробормотал Юнхо, растирая ладони.       — Сидим. Все мы сидим. Вместе. Да. Чего другого ждал?       — Дай ему очухаться. У тебя горячка скоро что ли?        — Чего растрещались? — рявкнул кто-то, очевидно снаружи. — Погрызться собрались?        — Последний пробудился, — с презрением процедил ярый.       Никто не рад новому сопернику. Его слабость перед духом лорда — дурная весть для остальных призванных. Навряд ли они предназначены друг другу, но наверняка он ему приглянется больше остальных.        — Так что же вы молчите, поганцы?! — его голос стал громче. — Доложите его светлости. Немедленно!       Скромно отпотчевав ледяной похлебкой, где плавали островки жира и куски замёрзшей крови, Юнхо был переодет в не смердящие темницей одёжи и отправлен к лорду в покои. Его вели по длинным выкопанным в земле ходам поместья, где на жердях мерцали чадящие жирники, отбрасывавшие на стены неяркие тени. Судя по затихавшей в поместье жизни, сегодняшний день подходил к концу. Если то можно было назвать днём — за дублёными рыбьими пузырями царила всё та же густая чернота.       Лорд восседал за столом и не повернул головы, когда Юнхо вошёл. Его грозный стан был накрыт шкурой белого медведя, а белёсые волосы, заплетённые в сложную косу, сливались с мехом в единое посеребрённое пятно посреди полумрака. Из косиц выглядывали снежно-белые перья — тепляк созрел для своего первого чадородия. В скупом свете его кожа казалась прозрачной, а сухие губы были плотно сжаты. Боги отметили его своим перстом при рождении, сделав волосы да кожу млечно белыми, но доселе было неясно — то было благословение или проклятие.       — Позвольте поприветствовать его светлость, изгоняющего тьму и дарующего тепло, — произнёс Юнхо, заставляя онемевшие ноги сделать шаг вперёд.       — И я тебя приветствую, — пальцы лорда на мгновение задержались на резной фигурке Праматери. — Назови свое имя. Да сядь подле.       — Юнхо, господин.       — Я тебя смущаю, Юнхо?       — Простите, я проснулся совсем недавно. И оттого не понимаю вашего вопроса, — Юнхо покорно сел на край ложа и положил ладони на колени, чувствуя, как тепло покоев постепенно передаётся и ему.       — Исполнять волю тепляка. Тебе это претит?       В его голове всплывают обрывки разговора ярых. В чём лорд хочет увериться, задавая такие вопросы?       — Прежде чем я отвечу вам, я бы хотел напомнить, что мы уже встречались с вами однажды. Минувшим днём.        — Я не помню твоего лица, — лорд наконец обратил к нему свой лик.       — Зато я хорошо запомнил ваше. Как и зал святого очага.       — В чём ты провинился? — задал вопрос он, но тут же осёкся. — Беглец?..       — Всё-таки не запамятовали, — Юнхо кротко улыбнулся. — Так как я могу быть несчастлив исполнять вашу волю? Я жив лишь благодаря вашей милости.       Он вспомнил его. Ученик богослова. Глупый юнец, поверивший, что отыщет лучшую жизнь вне города. Те, с кем боги выбирают разговаривать, часто чудят и грезят несбыточным. Минги помиловал его без раздумий. А вот принять его ответ на Зов лорда отговаривали. Побег — всё же предательство, ведь однажды отвернувшийся от очага не станет глядеть на него как прежде уже никогда.       — На то был знак. Благодари богов, а не меня. Ты сумел сохранить их благоволение.       — Значит, они ещё помнят мою службу.       — Стало быть, ты ничуть не смущён мной, ученик богослова?       — Нет, лишь рад угодить, — Юнхо позволил себе вольность. — Другие призванные говорили, что вы стращаете. Почто?       — Сытые времена рождают слабых людей. Многие позабыли, каковы ярые у власти. Мне нужен наследник, а не пригретый у очага узурпатор. Ты был рождён тепляком. Выкормлен, взращён тепляком. Воспитал и выучил тебя тоже тепляк. Мы даём жизнь и знаем, как её уберечь. Праотцу поклоняются лишь охотники, Праматери — всякий горожанин.        Уголок губ Юнхо стал ползти вверх, стоило ему понять, что один из ярых в темнице точно не переживёт эту ночь. Лорд ведь достаточно прозорлив? Вряд ли бы дожил до своих лет невредимым в ином случае.       — Я и не намеревался с вами об этом спорить.        — Намеревался в чём-то другом?       — Вы дитя зова?        Лорд замер, его пальцы сжали грубый край стола.       — Какое тебе дело?        — Не гневайтесь. Ответьте.        — Да.       — И призванный вашим отцом не остался подле вас, исполнив свой долг?       — К чему эти расспросы, ученик богослова?       — Вы хотели развенчать мои предрассудки. Но я допущу дерзость и попытаюсь покуситься на ваши. Ярый может позаботиться. Ярый тоже может успокоить. Уверенно, но мягко. Не как бездумный пёс, что прозябает на псарне, пока не понадобится. Ярый может поклоняться телу своего тепляка, оберегать его, не щадя живота своего. Я не заканчиваюсь на своих чреслах. Не смотрите на меня так. Я могу вас об этом попросить?        Лорд отметил, что молвит Юнхо по-богословски мудро и стройно. Зря он отрёкся от сего поприща.       — Я не исполню твоей просьбы. Ничего из этого мне не надобно.        — Почему?       — Ты призванный. Не суженый.        — Я понимаю. Но законы Зова известны мне хорошо. Вы не обязаны возводить сколько преград.        — Ты здесь не для того, чтобы постигать мои думы. Кончай пустословье. Твоё место на ложе.  Юнхо помедлил.       — Всё же страшишься. Живее.        Медвежья шкура упала на пол. Лорд, оставшийся в длинной рубахе из кожи телёнка моржа, потушил лампу, тускло освещавшую его покои, и они погрузились в непроглядный мрак. Юнхо едва успел бросить взгляд на его стан, уловив только смутные очертания телес под рубахой, ширину плеч и полноту бёдер.       — Я не знаю, как заведено…        Прежде чем он договорил, Минги резко шагнул к нему и вслепую притянул за грудки:       — Ежели ты не знаешь, что делать с тепляком, почто ответил на Зов?        — Я знаю, зачем я здесь. Но я — крестьянский мальчишка и не научен ублажать лордов.        — И давно ты кого-нибудь ублажал?       — Давненько. Боги требуют воздержания.       Минги взял его за локоть. Пальцы лорда обжигающе холодные, будто высечены из льда.       — Ложись, — господский голос утратил ярость.       Они легли плечом к плечу под тяжёлые меха. Юнхо выдохнул. Он должен сделать это. Должен угодить. Но как разжечь пламя в том, кто смотрел на него, как на врага, и подпускал только из навязанной нужды?       Тогда он решился на первую вольность — отодвинуть меховой хомут и прикоснуться губами к его шее. Мягкая кожа лорда пахла дымом и сушеными травами. Минги не отдёрнулся, но и не ответил благосклонностью. Он терпел.       — Позвольте, — прошептал Юнхо, и его пальцы дрожали, пока стягивали хомут в сторону.       Он обнажил выю, снова коснулся её губами, нежно и старательно, припоминая всё, что делал и слышал, пытаясь перемежать учёность богослова с крестьянской прямотой.        Под рубахой он нащупал жар плоти лорда. У самого Юнхо, да и у всех, кого он знавал, тела были жилистыми да с проступающими костями. Здесь же, под его ладонью, теплилась благодатная полнота. И оттого дыхание Юнхо перехватило. То было прекрасно. Божественно.       Тепляк перед ним никогда не знал настоящего голода, имел силы не только в достатке, но и с излишком. Для юноши, выросшего в нескончаемой борьбе с холодом и голодом, это прикосновение к первозданному изобилию было сродни поклонению святыне.       Его робкие ласки сменились благоговением. Юнхо с трепетом водил перстами по сытым бокам Минги, ощущая драгоценность под своими кощунственными пальцами. Он прижался лицом к его плечу, вдыхая запах кожи, и ему хотелось проронить слезу от несправедливости и восторга.       — Что ты?.. — голос Минги прозвучал резко, но без гнева.        — Вы… вы пышете здравием, ваша светлость. Это… удивительно для меня, — выдохнул Юнхо, и губы, задержавшиеся у шеи лорда, были полны жажды причаститься к этой силе.       Юнхо прильнул ближе и нашёл то самое место у основания шеи, где сердце бьётся птичьей дрожью. Он касался губами, языком, лёгкими укусами, которые должны не причинять боль, а будить.        — Вы так прекрасны, ваша светлость… Позвольте мне… Позвольте услужить…       — Не надо… лести, — прерывисто отнекивался лорд, но вопреки тому его тело стало разгораться, и рука Минги вцепилась в засаленные чёрные власы, чтобы прижать призванного к себе.       Влажная шкурка осторожно коснулась господского гузна. Вода в небольшом судне успела замерзнуть, и поэтому лорд то и дело вздрагивал. Юнхо старался управиться скорее с тем, чтобы омыть его тело, согревая мокрый мех своим дыханием.        — Я могу ещё, ежели пожелаете.        — Не сейчас.       — Простите мою… несдержанность.       — Полноте. Скажи-ка лучше, откуда в тебе силы? Вас скудно кормят.       — Мне неведомо, господин.        Закончив с омовением, он снова сел на край лежанки, чувствуя себя боле непрошенным.       — Мне уйти? Меня бы кто-нибудь проводил обратно, я не запомнил пути в темени...       — Да постой же ты, — лорд приподнял шкуру, в которую его только что завернул Юнхо, — погрей меня малость. Но прежде подай рукавицы.       Отыскать их оказалось нетрудно — щенячий мех песца наощупь не перепутать ни с чем. Он натянул их на не успевшие околеть пальцы и ощутил прилив донельзя сладкой ломоты, не горячечной, а согревающей по-иному. Когда призванный прижался к лорду, тот почувствовал, что желание Юнхо вновь пробудилось. До чего пылкий.       — Можешь ублажить себя, коль иначе не уснёшь.       — Я не стану пачкать вашего ложа и данных мне одежд.       Тратить воду на такое — безрассудно. Быть может, лорд так проверяет его. Быть может, он поступил опрометчиво, дав знать, что способен обуздать желание. Покладистый ярый полезен для зимовки, но не для деторождения.       Юнхо никогда не спал в одиночестве по ночам. Правда он привык зимовать с братьями-ярыми, а теперь свою спину для объятья ему подставляет тепляк.        От незнания, куда водрузить ладонь, он остановил её на животе лорда. Под кончиками своих пальцев он чувствовал сытость, что туманила разум пуще крепкой браги. Глотку спёр восторг от того, что он подле такого здорового тепляка. И, если боги будут милостивы, и Юнхо окажется подходящим, то под его ладонью станет расти дитя. Как отупевший зверь, он хотел того нестерпимо. Быть может, в нём воспылало желание выжить. Быть может, нечто иное.        Юнхо подумалось, что больно уж много он дерзил лорду. Изображал из себя невесть что, прикидывался во всём сведущим, лепетал ребячества на ухо…       — Не серчайте на меня, лорд.       — Обращайся ко мне ваша светлость или господин.        — Простите, ваша светлость. Вы недовольны мной?        — Отнюдь. Иначе бы не оставил тебя подле. Но всё же думы тяготят меня…        — Что тревожит ваши мысли?       — Тебе ведомо, что никто из призванных меня не касался?       — О таком никто толковать не станет, господин.       — Ты показался мне дерзновенным. И неблагодарным. Но другие… они лебезили. И наверняка роптали меж собой после наших встреч. Ты же… ты кроток по убеждению, а не из трусости.       Не без смущения Юнхо примостился теснее, чувствуя сквозь рубаху тепло спины перед собой. Ярого тянуло к островку кожи на вые лорда, и он не мог этому противиться.       — Зов суров не только для вас, — продолжил лорд, — мне велено довериться незнакомцу, спасти его жизнь в обмен на семя, понести от чужака. Легка ли эта доля?       — Нет.        — По обыкновению на Зов отвечают сплошь нечестивцы, ищущие лёгкого пути пережить ночь.       — То спасает от дурной крови.        — Вестимо, — печально вздохнул лорд в ответ на попытку утешить, — но разве так можно?        — Так велено богами, — горько, но смиренно прошептал Юнхо, — род Призывающего солнце должен быть силён и крепок. Посмотрите на себя, вы — дитя зова. И полны здравия. Не думайте о том, кто даст вам семя. Думайте о потомке, о том, какую любовь он поселит в вашем сердце, — он чуть сжал ладонь вокруг пупа. — Теперь я разумею, отчего вы так нелюдимы к призванным. Сколько вам ночей от роду?       — Сколько и тебе. В ночь моего зачатия небеса горели лиловым.       Юнхо выдохнул улыбку. Лорд млад, но так грозен и статен, что он чувствует себя рядом с ним мальчуганом.        — Вы юны. Сердце ещё не заледенело. Не рано ли для Зова?        — Я отвергал его уже несколько ночей, но не мог боле противиться воле совета. Чем я моложе, тем труднее меня облаять.        — Как же можно вас… — Юнхо отстранился в неверии. О подобном он не слыхал.       — Такие истории не покидают поместья. Почему я не чувствую твоего тепла?       Покорно вернувшись на место, он тихо проговорил:       — Вы ждёте оного от меня, господин?        — Я жду сего от всякого призванного.        Яснее дня стали причины его речей и поступков: он хотел покорить первым, чтобы самому не стать покоренным.        — И оттого мне надобно признаться. Я выбрал возлежать с тобой, ибо ты пробудился последним. То значит, что мой дух имеет на тебя влияние. Так… мне спокойнее. Старейшинам не по нраву, что с начала ночи на мне нет запаха ярого. А ты… ты, небось, думаешь, что дело в твоих речах. Не питай надежд меня уболтать, юный богослов.        Такое откровение опечалило Юнхо. Он отнюдь не кривил душой, когда говорил с ним.        — Вы правы, лорд. Но моё нутро само льнёт к источнику вашего духа.        — Так уж льнёт.        Разумеется, Минги ощущал безотрывное дыхание ярого у своей шеи. Но ему вдруг так нестерпимо захотелось, чтобы Юнхо сделал для него что-то ещё. Убедил его в несбыточном, хотя бы до утра.       — Так уж льнёт, — утвердительно повторил Юнхо, проводя носом по напрягшейся шее, покамест лорд застыл в полуобороте.        Хотел было поцеловать, но не стал — слишком близко к месту, что должно принять зубы суженого. Однако тело тепляка просило ласки, и он был счастлив её подарить. Юнхо бережно коснулся губами уха, постепенно возвращаясь к шее. Лорд пах тёплым очагом, неведомыми травами. Как самый сладкий летний сон.        — Прошу, не страшитесь меня. Вы спасли меня однажды, и моя жизнь вновь в ваших руках. Я не посмею навредить…        — Не угодничай, — Минги понарошку толкнул его в грудину. — Мне ненавистно раболепие.       — Не угодничаю я!       — Смеешь перечить своему лорду? — всё бранился он потехи ради. — Поди-ка ты прочь.       Юнхо тотчас перенял забаву:       — Позвольте мне остаться. Я не обучен порядкам поместья. Сызмала рос среди крестьян. Не серчайте на невежу.        — Нет, — лорд отвернулся на бок. — Ступай.        Почему Минги так нравится с ним тешиться? Знает ведь, что никуда отпустит.       — Ваша светлость… — рука несмело легла на щеку, а голос стал сладким-сладким. — Прошу вас. Неужели у того, кто возвращает солнце каждую ночь, не найдётся немного милости для дурака?       — Только если ты как следует меня за неё отблагодаришь…       — Так тому и быть.        Юного лорда пугало, как сильно его чаровали прикосновения призванного. Неужто зреющая горячка подчиняла его своей воле? Так уж и быть, он поразмыслит об этом завтра. А сегодня он хотел уснуть в ласке.        Пробудившись от спокойного сна, лорд не ощутил подле себя тепла ярого. Скинув рукавицу, он провёл рукой за своей спиной, но встретил лишь остывшую шкуру. Неумолимый холод ночи уже начал пробираться под меха.       — Юнхо?       — Я здесь, ваша светлость, — голос донёсся из угла покоев, где царила самая густая тень.       — Почему ты не рядом со мной?       — Молюсь.       — Стая молится у очага по утрам.        — Знаю, но я провинился перед богами. И молю не о благодати, как вы, а о прощении.        — Вернись ко мне, как закончишь.       — Да, ваша светлость.        Его воля исполняется спустя пару мгновений. Он холодный. Опочивальня потеряла тепло, натопленное к ночи, а Юнхо молился в одном кафтане, не посмев взять шкур с ложа. Когда он скользнул под меховое покрывало, лорд почувствовал, как вдоль его хребта прошла вьюга мурашек.       — Пока меня не позовут, делай то, что делал вчера, — лорд приподнялся на локте, и в щель между его телом и шкурами тут же ворвался ледяной воздух.       — Кручинить или лобызать?       Призванному не позволили стоять подле лорда, но даже в отдалении от очага он чувствовал так много тепла, будто день уже вернулся. Он опустил колени на жёсткую, пахнущую сыростью и солью шкуру у самой стены. Всюду вокруг него духи стаи липли к жару углей и вплетались в дух лорда, устремлявший их мольбы в бессолнечные небеса.        Юнхо не готовили служить в поместье, и единение, проникшее под его кожу, тут же повергло юнца в благодатный ужас. Кончиков его пальцев касались чужие горести и тяжбы, усталость и страх. «Их боль — моя боль» — вспомнил он слова лорда, что тот никогда не произносил при нём. Тревоги касались его плеч и стекали по ним капелью, сдаваясь сладости духа лорда. Он дарил смирение и надежду, согревал нутро и селил там покой. Произносить слова вслед за ним было так легко, будто они были вложены Юнхо в рот задолго до этого. Вековечно горевший пламень очага принял его в свои объятья.       Безотрывно он глядел на светловолосую голову, на то, как лорд восседал, позволив жрецам обнажить средоточия его духа. Он сомкнул глаза и низким голосом тягуче произносил молитву, которую подхватывал сонм стаи. Ярый приметил, что, стоило лорду свести брови, его взгляд тут же делался донельзя суровым. Но поутру он видел эти глаза совсем другими — мягкими и чуть влажными от сонной неги.       Чего он не совсем разумел, так это того, почто господин решил показать ему сытую жизнь. За минувшую ночь произошло столько всего неясного, что думы в голове путались и завязывались узлами. Юнхо не поймал ни одного взгляда лорда на себе, и оттого на душе сделалось тоскливо.        С последним словом молитвы в зале воцарилась благодатная тишина. Члены стаи устроились удобнее на шкурах, повсеместно устилавших пол. Прислужники внесли котёл и поместили его на угли очага. Вскоре от него повалил густой пар, погрузивший зал святого очага в запахи варёной тюленины, растопленной ворвани и чего-то землистого — видать, кореньев.       Трапеза была лишена всякой суеты и больше походила на смиренный обряд. Слуга задерживался подле каждого, и все по очереди зачерпывали похлебку костяными чашами, обжигая пальцы. А после отрок со впалыми щеками предлагал лепёшки из толчёной вяленой рыбы и мха, пресные и мёрзлые, с треть ладони.       Юнхо ел, стараясь не выдавать снедавшего его голода. Горячие яства казались ему самым что ни на есть пиром, и он воображал, что пока он жует, его спину холодят взгляды других призванных, томящихся в темнице и сосущих бурый снег.        Лорд не разделил яств со стаей. Он дождался, пока ему поднесут плитку из моржового клыка, на которой лежали куски печени нарвала. Рядом поставили чашу хвойного отвара с ягодами морошки. Он коснулся кончиками пальцев еды и провёл рукой над чашей, благодаря очаг за пищу и тепло. Ел Минги неспешно, словно нехотя. В его движениях не было довольства: каждый кусок он пережёвывал с отрешённым усердием. Так лорда отделяли от всех ещё значительнее — его пища была не для поддержания жизни, а для её продолжения.       Скромная трапеза завершилась споро, и жители поместья расходились от очага подобно тающим теням. Тогда Юнхо ощутил себя особенно чужеродным и сиротливо озирался по сторонам, ловя на себе быстрые и недобрые взгляды. Белоснежная фигура незаметно пропала с его глаз, хоть он и старался их не сводить. За рукав его потянул прочь из залы подававший лепёшки малец:       — Постойте здесь. Лорд в скором времени распорядится по вашу душу.       В низком коридоре меж помещениями темно, и Юнхо мог видеть только прямо перед собой. Однако морозно сладкий дух возвещал о появлении лорда прежде всего остального: Минги подошёл к тому, запахивая ворот своей рубахи, расшитый костяными бусинами.        Поступь лорда тяжела, а стан — широк и грозен. И теперь, когда его лицо у лампы перед Юнхо, он может узреть, до чего лорд пригож. Неяркий свет оттенял его суровую челюсть, прямой нос и губы, подёрнутые лёгкой синевой. В чёрных глазах таилась неизведанная, тоскливая глубина, коей вчера призванный не успел разглядеть. Юнхо не позволил себе вольности прикоснуться к щекам, которые совсем недавно горячил своими губами, как бы того не хотелось.       — Одёжу оставьте, — провозгласил лорд куда-то в тень, — и отправьте к остальным.       — Ваша светлость…        — Меня ждут дела. Чего тебе?       — Отойдите со мной, прошу вас, я не задержу надолго, — Юнхо сделал шаг в сторону. — То, что я хочу попросить… Вы можете мне не верить. Но… я не могу смолчать… и если я снова говорю, что не должно, то прошу прощения покорнейше.       — Не мнись. Какова твоя просьба?       — Не зовите к себе того, у кого сиплый голос и запах кислых корневищ. Быть может, он не желает вам зла, но и добра вы от него не дождётесь.        Лорд посмотрел на него пристально, словно желал уловить, где бродят его мысли. После чего сдержанно улыбнулся и нырнул рукой за шиворот.       — Возьми.        Минги вложил ему в ладонь заточенный кусок жилы земли. Прикосновение его ладони было кратким, но опаляющим. В ответ лорд встретил взгляд, исполненный непонимания.        — Я уделил тебе много внимания. Этим ты нажил себе врагов. Теперь я обязан тебя защитить.       — Законом Зова воспрещено вредить другим призванным…       — И ты веришь в то, что все так же благочестивы, как ты? — в голосе лорда прозвучала усталая усмешка такой наивности. Кажется, Юнхо взаправду чуждо коварство.       — Благодарю вас, ваша светлость. Вы очень добры.       — Ступай, Юнхо.       Ему несметно хотелось выведать у лорда, свидятся ли они ещё, но что-то внутри не позволяло ему этого сделать, так и оставив слова томиться в груди.        Сейчас он вернётся в сырую и холодную темницу. И ему ничего не останется, кроме как лелеять воспоминания о лорде, чувствуя, как жила земли впитывает тепло его ладони.