Нур Хаяти... Свет моей жизни

Отдельный номер не входил в планы, но Киркоров не мог вынести мысли о том, что сейчас ему придётся делить пространство с Максимом. Особенно после сегодняшнего. Особенно после прогулки с Хаят. Неужели в мире не существует ни одного человека, с которым он мог бы просто молча сидеть, не чувствуя необходимости заполнять пустоту дешёвым флиртом или пустопорожними разговорами о деньгах и славе? А нет, существует. Хаят. Мадмуазель Ламрини — как гурия из рая, недоступная, чистая, но почему-то именно такие женщины всегда привлекали Киркорова сильнее всех остальных. Всегда хотелось развратить, испачкать, а потом выбросить за ненадобностью. Доказать, что все одинаковые, особенно под чарами его величества. Надо бы всё-таки снять её в клипе. Красивый мираж, который растворится в песках пустыни. Он резко дёрнул карточкой перед считывателем, и когда дверь щёлкнула, почувствовал странный холодок — будто входил не в гостиничный люкс, а в камеру. Киркоров почти сразу пожалел о своём решении. Широкая кровать с безупречно отглаженным бельём выглядела пугающе пустой, а зеркала в полный рост отражали только его фигуру — высокую, одинокую, сгорбленную под тяжестью внезапно нахлынувшей усталости. Стареющему телу нужен был отдых, но мозг крутил кадры, как заевшую плёнку: Хаят со стаканчиком чая, Хаят смеющаяся, Хаят говорящая по телефону. — Гурия, — прошептал он, поправляя волосы, чтобы скрыть залысины у висков, и тут же вздрогнул от собственной глупости. — Райская дева, черноокая, с кожей, как… Он замолчал, потому что дальше мысли уходили туда, куда не следовало. Он швырнул джелабу на кресло, оставшись в этой дурацкой футболке с золотой вышивкой, которая напомнила ему о братьях, только усиливала уже нарастающую тоску по девушке. Мысли лезли в голову, как назойливые мухи в летнюю жару — одна глупее другой. А если Максим единственный, кто его действительно понимает? Нет, не понимает. Терпит. Потому что деньги. Но ведь он, Киркоров, сам сделал так, что вокруг него остались только те, кому что-то от него нужно. Но Макс же не бросил, когда всё пошло прахом. Помнится, тогда, после ожога руки на концерте в Питере… Максим сидел у его кровати в гостинице и тупо комментил какое-то интервью Собчак, когда Киркоров кричал, что карьере конец, потому что теперь он не сможет даже микрофон держать как раньше. Этот идиот просто принёс ему бутылку текилы и сказал: — Херня это всё. Ты же не руками поёшь. И ведь помогло, чёрт возьми. Филипп потянулся к мини-бару, доставая виски, но передумал — слишком похоже на бегство от самого себя, да и обещание он себе уже сегодня дал. А точнее вчера. Но он же мужик. Обещание дал — обещание взял. Эх, Филипп Бедросович, слабы вы морально и падки на алкоголь. А ещё на мальчиков в узких джинсах и девочек с глазами цвета горького шоколада. Чёрт, опять Хаят. Он бросился на кровать, и пружины дрогнули под его весом. Телефон. Надо проверить телефон. Может, написал хоть кто-то. А может Максим написал, вдруг волнуется, где он? Но экран был пуст, если не считать письма со студии о переносе записи песни на конец месяца. Но была же любовь? Была. Вот же она — в сообщении от Макса недельной давности: «Братан, не забыл про таблетки?» Боже, как же это глупо и трогательно одновременно. И как же бесит. Ведь он не нужен Максу как человек. Нужен как источник денег и статуса. Как билет в этот мир золотых унитазов и глупых селфи на яхтах с Виталиком. Он открыл фотоальбом, пролистывая снимки. Вот он с братьями на Alta Moda в Италии — они втроём опять в почти одинаковых футболках, только Филипп чуть отличился принтом и золотой цепочкой с крестиком. Ха-ха, тогда Максим пытался говорить про моду, но получалось ужасно: — Братан, ты в этом просто огонь. Киркоров хмыкнул — даже сейчас его передёрнуло от этого «братана». Но тогда смешно было. А может, просто хотелось смеяться. А вот видео с его дня рождения — Виталик снимал, как Макс держит торт в форме сердца со свечками «57», а сам Филипп, уже поддатый, орёт: — Да это же жопа какая-то! — и тычет пальцем в крем. Они потом час ещё ржали. Потому что действительно жопа. Глупости какие-то, пустяки… Но почему-то сейчас комок подкатывал к горлу. Куда всё это делось? Почему резко стало важно, что всё это за деньги, а не за просто так? А может просто так и было? Нет, конечно же нет. Кто вообще за просто так терпит его, стареющего истерика? Но ведь была же искренность? Хотя бы в мелочах. Пусть глупая, пусть примитивная, но была, всё равно была. Они же даже женаты в какой-то степени, если подумать. Носят одинаковые футболки и кольца, это ли не брак? Киркоров фыркнул, представляя, как бы Хаят посмотрела на такое заявление. Филипп даже примерным мужем Максиму был первое время, пока не вернулся на дорожку привычного самолюбования и распутства. Но Максим же тоже изменял, черт возьми. Но Киркоров бы и сам себе изменял, будь он моложе. Несправедливо. Раньше были времена, а теперь мгновения. Раньше хуй стоял всегда, а теперь давление… Эх. А теперь — липкое одиночество. Филипп содрогнулся, представив, как его накроет очередной инсульт в этой самой кровати, и никто не заметит. Вспомнилось, как в прошлый раз он очнулся в клинике с капельницей в руке — лицо перекошено, речь заплетается. Максим тогда сидел в углу, тупо скроллил ленту и время от времени спрашивал: — Братан, хочешь воды? Какой-то придурок. Но тогда, среди врачей с их вежливыми масками, именно этот тупой вопрос казался единственно человечным. Он перевернулся на бок, уткнувшись лицом в подушку. Запах гостиничного белья — слишком стерильный. Слишком чистый для Киркорова. Чистотой пахнет и Хаят — её руки, её смех, её слова. А чем пахнет Филипп Бедросович? Учитывая тот факт, что после групповых извращений он так и не принял душ, вероятно, пахнет грехом. Да-да, грехом, старым пердуном, дорогим восточным парфюмом, потом и алкоголем. А ещё пахнет одиночеством. Он знает этот запах — он с ним знаком. Грех. Какое приятное слово, подумал Киркоров, закуривая в номере сигарету вопреки слову, которое сам себе дал всего несколько часов назад. Дым заклубился перед его глазами, вытаскивая из головы обрывки сегодняшнего разврата, который они с братьями устроили до похода в казино. Даже сейчас, когда он злится на обоих, его тело предательски реагирует на эти воспоминания. А может всё в его жизни испортил именно этот грех? То, что он превратил любовь в разврат, а близость — в грязную игру. Вспомнилось, как Максим смеялся над его шуткой про «связку бананов», когда они втроём в Дубае… Филипп закашлялся, будто дым попал не в то горло, но продолжил курить, потому что сегодня уже всё равно. С какого-то момента он вообще перестал считать, сколько обещаний себе нарушает в день. Это были его правила, он мог их и менять. Раньше он был хорошим любовником. Или хотя бы казался себе таковым. Во всяком случае, партнёры не жаловались. Скорее восхищались его темпераментом. Всем нравилось быть с королём, участвовать в его оргиях. Даже если иногда приходилось терпеть его капризы. Или не нравилось? Может все просто делали вид, что нравится, потому что он Киркоров. А теперь и любовник он стал отвратительный — старается слишком уж по-молодёжному, а тело уже не то, даже после всех операций, да и выносливость не та, да и эрекция подводит. Лучше бы деньги на психотерапевта потратил. Ну да, вот так лежать и думать о том, как он всем не нравится — это явно лучшее лекарство от депрессии. Хаят бы посмеялась над ним сейчас. Или пожалела бы. Первое было бы унизительно, второе — невыносимо. — Надо бы фильм какой-нибудь глянуть, раз не спится, — пробормотал Киркоров, щурясь от сигаретного дыма. — Пока антигистаминные не подействуют. Он тыкал пальцем в пульт, судорожно переключая стриминговые новинки. — Не, это говно… Это ещё большее говно… На экране мелькали трейлеры к сериалам про вампиров-геев и бандитов с идеальным макияжем. Какая-то хрень, всё какая-то хрень. И тут он увидел знакомую заставку — «Жаркое соперничество». Новая серия сериальчика про геев-хоккеистов. Ха. Вот же оно. Почти машинально Филипп нажал кнопку воспроизведения. Сразу вспомнилось, как они с Максом валялись на диване в его московской квартире под этот сериал, обжирались пиццей и комментировали каждую сцену. Максим тогда орал: — Братан, ну это же полный отстой, они же даже целоваться нормально не умеют!— а сам пялился в экран, не отрываясь. Филипп в ответ хмыкал: — Умеешь лучше — покажи. И ведь показал, черт возьми. Хорошо показал. И сериал тогда стал вдруг интереснее… «Интересно, а Хаят смотрит сериалы?» — эта абсурдная мысль всплыла в голове Киркорова, когда он попытался сосредоточиться на гейской мелодраме, ворочаясь на простынях, которые уже успели нагреться от его беспокойного тела. Он представил её сидящей рядом с тем самым женихом-фармацевтом, оба чистенькие и приличные, может быть даже держатся за ручки, пока на экране разворачивается очередная драма. Хаят наверняка делает умные замечания о сценарии, а её жених кивает, восхищаясь её проницательностью. А он, Киркоров? Он лежит тут, в одиночку, смотрит эту канадскую завуалированную эстетическую порнографию для геев и вспоминает, как Максим кричал: — Братан, ну чё они как бабы на кухне! — когда герои начали выяснять отношения после хоккейного матча. Филипп хохотал тогда до слёз, хотя в последнее время всё чаще ловил себя на мысли, что смеётся не над шутками, а над тем, как глупо и искренне звучат эти слова из уст взрослого мужика. Но сейчас он бы отдал всё, чтобы снова услышать этот дурацкий голос рядом. Он потянулся к пульту и выключил телевизор, но образы из сериала не исчезали — два хоккеиста, их потаённая страсть, их глупые ссоры. Совсем как у него с Максом. Тайная семья под маской деловых отношений. Только в их случае всё куда прозаичнее: эскортник, прикидывающийся концертным директором, и стареющая звезда, цепляющаяся за иллюзию молодости. Пора заканчивать этот фарс, эти отношения-паразиты. Пора выйти из клетки. Но что тогда останется? Решение лежало на поверхности — он должен был выгнать близнецов, чтобы обрести хоть какое-то подобие контроля над собственной жизнью. Но выход из зоны комфорта казался пугающе сложным. Становиться на праведный путь всегда было сложнее, чем скатываться в привычный грех. Но праведникам были обещаны гурии в раю… А значит чистая, как горный ручей Хаят вполне могла бы достаться в награду Филиппу Бедросовичу, если бы он уже сейчас выбрал благочестивую дорогу. Он усмехнулся собственной глупости и провалился в сон.