Нур Хаяти... Свет моей жизни

***

Рамадан Мубарак!

***

Тень от высоких пальм падала на песчаную дорогу, когда Киркоров подъехал к ферме. Сапсан Фарук сидел на насесте, неподвижный, как изваяние, лишь золотистые глаза следили за каждым движением Филиппа, когда тот неуклюже вылез из «Лэнд Крузера», поправляя бишту. Он уже ненавидел эту жару, этот песок, забивающийся в кроссовки Dolce & Gabbana, и особенно ненавидел то, что не мог решить, выглядит ли он сейчас как настоящий аристократ пустыни или как старый идиот, переодетый в карнавальный костюм. — Вы опоздали на сорок минут, — раздался голос Хаят, когда Киркоров, спотыкаясь о камень, вошёл в вольер. Она стояла в простой белой рубашке и широких штанах, кудри собраны в беспорядочный пучок, перчатка до локтя на правой руке. Фарук перелетел к ней на предплечье, гордо выпрямившись, и презрительно щёлкнул клювом в сторону Филиппа. — Я… эээ… пардон, пробки, — соврал Киркоров, чувствуя, как пот стекает по спине под этой проклятой биштой. Не мог же он сказать, что провёл час перед зеркалом, выбирая наиболее адекватную рубашку, как подросток перед первым свиданием. Он сбросил плащ на ближайший камень и тут же пожалел: белая льняная ткань в области подмышек потемнела от пота, а татуировки отчётливо проступали сквозь тонкий материал. Хаят бросила быстрый взгляд на его рисунки — крылья на груди, надпись «Viva la Diva» под ключицами, — и Киркоров почувствовал, как его руки сами собой потянулись прикрыть их. Придурок. Сам же оставил почти все пуговицы расстёгнутыми для эффекта мачо, а теперь стыдится. Фарук внезапно расправил крылья, заставив Киркорова отпрянуть, и Хаят рассмеялась, придерживая птицу. — Боитесь, Филипп Бедросович? А в клипе планировали работать вместе? Её глаза блестели теплее, чем марракешское солнце. — Киркоров ничего не боится, — гордо объявил Филипп, выпрямляя спину, но тут же отшатнулся, когда Фарук резко щёлкнул клювом в сантиметре от его носа. Хаят сжала губы, чтобы не рассмеяться, но её глаза выдавали весёлое лукавство. — Тогда протяните руку, — сказала она, передавая вторую перчатку Филиппу. Киркоров колебался: не хотелось остаться без глаза или пальца, но и отступать перед этой девушкой было немыслимо. Он натянул рукавицу с преувеличенным изяществом. Киркоров пытался изобразить уверенность, но его пальцы дрожали, когда Хаят пересадила птицу на его руку. — Твою мать! — вырвалось у него, когда Фарук резко переступил по его руке, цепляя когтями сквозь кожу перчатки. — Он же меня сейчас проколет насквозь! — Глубоко дышите, — Хаят положила свою ладонь поверх перчатки Киркорова, чувствуя, как его рука дрожит под весом птицы. Фарук весил чуть больше килограмма, но напряжение Филиппа делало его руку тряпичной. — Попробуйте расслабить мышцы. Он чувствует ваше напряжение. Киркоров скривился — расслабиться, когда хищная птица размером с твою голову сидит на руке, цепляясь когтями в твою плоть? Если бы Киркоров умел расслабляться, у него не было бы трёх психосоматических язв и безуспешных попыток бросить пить и курить последние двадцать лет. Фарук внезапно расправил крылья — размах почти в метр — и Киркоров инстинктивно присел, ощущая ветер от взмахов по своему лицу. Хаят рассмеялась, но не злорадно, а как взрослый смеётся над испуганным ребёнком. — Он вам показывает, кто здесь главный, — сказала она, поправляя кожаный ремешок на лапе сокола. — Какой красавец… — прошептал Киркоров, забыв на мгновение о боли в руке. Вблизи Фарук был ещё великолепнее: каждая перьевая пластинка отливала сине-серым металлом, а взгляд жёлтых глаз напоминал лазер, прожигающий насквозь. — Вы знаете, кажется, вы ему всё-таки нравитесь, — Хаят неожиданно положила свою руку поверх руки Киркорова, помогая ему удерживать Фарука. Её пальцы были удивительно тёплыми и шершавыми от постоянной работы с кожаными ремнями и птицами. Филипп почувствовал, как дрожь в его руке постепенно утихает. — Смотрите, он уже не цепляется так сильно. Киркоров смотрел на профиль Хаят — маленький нос с горбинкой, пухлые губы, плотно сжатые в сосредоточенности, длинные ресницы, отбрасывающие тень на скулы. Она говорила что-то о терпении и доверии, но он всё пропустил мимо ушей, заворожённый её жестами — уверенными, но мягкими. Поплыл. Совсем поплыл. Как мальчишка перед первой любовью, которую даже не потрогаешь. Соберись, тряпка. Ты же альфач, король попсы, а не застенчивый подросток. — Филипп Бедросович, вы меня слышите? Хаят повернула голову, её кудри выскользнули из пучка и рассыпались по плечам золотистыми волнами. Киркоров моргнул — он действительно пропустил её вопрос, утонув в созерцании её профиля. Фарук выбрал именно этот момент, чтобы резко клюнуть его в живот сквозь тонкую рубашку. — Ай, блять! — вырвалось у него прежде, чем он успел подумать. Хаят расхохоталась, когда Филипп схватился за живот, но тут же прикрыла рот ладонью. — Простите, это не смешно… но вы так закричали! Её глаза блестели, и Киркоров, несмотря на боль, почувствовал странное удовлетворение — хотя бы рассмешил её. Фарук гордо встряхнул перьями, словно понимая, что только что унизил самого Бедросовича. Народного артиста трёх… Нет, уже двух стран, клюнула какая-то пернатая сволочь. — Бессердечная тварь, — пробормотал Филипп, сдувая перо с рубашки, где осталось влажное пятно от птичьего клюва. — Он так флиртует с вами, — Хаят провела пальцем по голове Фарука, и сокол прикрыл глаза, словно кот под лаской. Киркоров подумал, что никогда не испытывал такой же преданности даже от своих собак, коих было полно за жизнь. Он наблюдал за их взаимодействием, чувствуя себя лишним в этом ритуале птицы и девушки. Хаят заметила его взгляд и вдруг сказала: — Знаете, Фарук — образец верности. Сапсаны создают пары на всю жизнь. Возвращаются к одним и тем же гнёздам десятилетиями. Её пальцы расчёсывали перья на груди птицы. — Они не понимают измен. Если партнёр погибает, второй может годами оставаться один. Киркоров потрогал татуировку на шее — голубь с распростёртыми крыльями. Всю жизнь он считал себя существом полигамным, неспособным на верность. Даже Алле Борисовне изменял — с мужчинами, с женщинами, со всеми подряд. А этот пернатый ублюдок Фарук, оказывается, создаёт пары на всю жизнь. — Какая скука, — хотелось сказать, но слова застряли в горле. Показывать свою блядскую натуру сейчас было бы особенно нелепо. Вместо этого он лишь пробормотал: — И как они выдерживают? Без разнообразия? Хаят рассмеялась, поправляя ремень на лапе Фарука. — Это их естество, Филипп Бедросович. Стратегия выживания. У сапсанов нет времени на поиски нового партнёра каждый сезон — охрана территории, гнездовья в скалах, птенцов нужно кормить ежедневно. Она провела пальцем по перьям птицы, и сокол издал странный щелкающий звук, почти похожий на мурлыканье. — Практично, — заржал Киркоров, мысленно радуясь, что людям не приходится так себя ограничивать. — И сколько лет в среднем они живут? Хаят задумалась: — В природе — до пятнадцати, в неволе дольше. Фаруку восемь. Киркоров подсчитал — почти половина жизни с одним и тем же партнёром. Ужас. — В расцвете сил! Я всего лишь на пятьдесят лет старше, — пошутил он, но тут же пожалел о своей самоиронии. Хаят взглянула на него с неожиданной теплотой: — А я на двадцать. В голове Киркорова закрутились шестерёнки, настало время занимательной математики — значит, ей двадцать восемь. Родилась в девяносто седьмом, когда он уже был женат на Пугачёвой, выпустил «Единственная моя» и считал себя центром вселенной. Фарук внезапно взмахнул крыльями, отвлекая его от подсчётов. Киркоров ощутил, как когти птицы впиваются в кожу сквозь перчатку — теперь уже не больно, скорее странно. — Завтра приезжает команда операторов. Начнём съёмки, — сказал он, следя за тем, как Хаят поправляет ремешки на ногах Фарука. — Вы знаете, что завтра начинается Рамадан? — спросила она, не поднимая глаз. Киркоров закатил глаза: — Именно поэтому я ненавижу съёмки в мусульманских странах. Полдня никто не работает, все ходят сонные и злые. Он представил, как его марокканская команда будет вяло двигаться между дублями, мечтая лишь о закате и еде. Хаят покачала головой: — Вы не понимаете сути. Это месяц очищения, дисциплины, близости с Богом. Фарук щёлкнул клювом, будто поддерживая её. Киркоров скривился, осознавая, что завтрашние съёмки превратятся в кошмар. — Будто мало было проблем — теперь ещё и священный пост, — проворчал он, снимая перчатку и растирая онемевшие пальцы. На запястье отчётливо проступили красные полосы от когтей Фарука, будто птица метила его как свою собственность. Хаят, расстёгивая ремни на лапах сокола, бросила на него быстрый взгляд. — Вы когда-нибудь пробовали поститься, Филипп Бедросович? Вопрос застал его врасплох. Киркоров задумался, вспоминая свои не очень удачные попытки соблюдать православный пост перед Пасхой — обычно хватало на два дня, потом он срывался на шашлык и коньяк. — Пробовал, конечно, — соврал он, поправляя мокрый от пота воротник рубашки. Хаят улыбнулась, словно прочитала его мысли. — Пост помогает не столько телу, сколько душе, — она осторожно сняла Фарука с руки Филиппа, пересаживая птицу на присаду. Сокол недовольно щёлкнул клювом, но покорно переступил на деревянный брусок. — Моей душе уже ничего не поможет, — хохотнул Киркоров, но тут же пожалел о своей шутке, увидев, как Хаят нахмурилась. Он резко изменил тон: — Шучу, конечно. Просто… ограничения — не моя сильная сторона. Фарук повернул голову на 180 градусов, уставившись на Филиппа жёлтым глазом — будто видел его насквозь. — Я люблю жизнь во всех её проявлениях, — продолжал Киркоров, нервно поправляя часы. — Еда, выпивка, секс, адреналин… А вы? Хаят задумалась, гладя Фарука по спине. — Вы читали Данте? — спросила она неожиданно. Киркоров моргнул: — Алла Борисовна пыталась заставить меня в девяностых. Чистилище, круги ада… Скучно. Он махнул рукой, но Хаят покачала головой: — Это не просто поэма. Это карта души. Данте прошёл через ад, чтобы понять себя. Филипп фыркнул: — Я и так знаю, что я засранец. Зачем мне девять кругов подтверждения? Фарук щёлкнул клювом, будто осуждая его поверхностность. Хаят не сдавалась: — Беатриче провела Данте через Рай именно потому, что он был грешен, но стремился к свету. Она говорила это так уверенно, словно не замечала, что Киркоров ерзает на месте, теребя кольцо на пальце. — Я не Данте, милая, — Киркоров крутанул кольцо на мизинце, чувствуя, как золотой ободок впивается в кожу. — У меня нет Беатриче. Его губы скривились в полуулыбке, но глаза оставались пустыми. Какая Беатриче? Разговор перетекал в странное русло, и Филипп внезапно ощутил приступ ярости — копаться в его мозгах и душе пинцетом никто не имел права. К чему все эти разговоры о грехах и очищении? Он же не исповедоваться пришёл. — А вам нужен проводник? — спросила Хаят внезапно, отпуская Фарука в свободный полёт по вольеру. Сокол взмыл вверх, описывая круги под потолком, и Киркоров невольно поднял голову, следуя за его движением. — Какой проводник? — пробормотал он, потеряв нить разговора. Хаят подобрала распустившиеся волосы в хвост, её пальцы проворно скручивали резинку. — В Рай.