Нур Хаяти... Свет моей жизни

В доме пахло корицей, жареным миндалем и чем-то обжигающе-острым — запах, от которого у Киркорова рефлекторно слюнки потекли. — Фармацевтический синдикат, говоришь? — он окинул взглядом огромный холл с мраморным полом, где золотые подсвечники соседствовали с хрустальными вазами, полными фиников. — Да тут наркокартель можно разворачивать! Хаят прикрыла ему рот ладонью, шепнув: — Тише! У нас так не шутят. — Филипп Бедросович, познакомьтесь — моя семья, — Тарек церемонно развёл руками, когда они вошли в просторную гостиную с низкими диванами, покрытыми белоснежными накидками. Семья Тарека оказалась неожиданно многочисленной: мать — полная женщина с гордо поднятой головой и золотым ободком на лбу, отец — седой мужчина в очках с толстыми линзами, явно привыкший к авторитету, и три сестры Тарека, одетые в наряды от кутюр, но с покрытыми головами. Они устроили настоящий смотр, оценивая Киркорова с ног до головы, пока он неуклюже пытался вспомнить, как правильно здороваться — рукопожатие или прикладывание руки к груди? В итоге он сделал странный гибрид обоих жестов, от чего с губ Хаят сорвался едва слышный смешок. Киркоров с хищным интересом заметил, что младшая сестра — лет двадцати, с карими глазами и милым личиком — прикусывала нижнюю губу, рассматривая его татуировки на запястьях. «А ну-ка, ну-ка», — подумал он, намеренно медленно расстёгивая манжет рубашки, чтобы продемонстрировать дракона, обвивающего предплечье. Если девочке понравился Филипп Бедросович, то кто он такой, чтобы отказывать? Он уже представлял, как эта стройная фигурка в скромном платье будет стонать под ним. «Главное таблеточку перед этим принять, чтобы не ударить в грязь лицом», — прикинул Киркоров. Но его планы рухнули, когда Хаят неожиданно встала между ними, словно почуяв его мысли. — Филипп, обед подан, — её голос звучал мягко, но в глазах читалось предупреждение. Киркоров медленно застегнул манжету, скользнув взглядом по фигуре девушки ещё раз — её платье с высоким воротником не оставляло места фантазиям, но именно это делало её ещё притягательнее. Обед проходил в огромной столовой под куполом с арабскими витражами, сквозь которые солнечный свет разливался золотыми бликами по столу. Артист сидел между Хаят и старшей сестрой Тарека, ощущая себя аквариумной рыбкой, за которой наблюдает целый выводок Аль-Фаси. — Филипп Бедросович, — отец семейства произнёс его имя с сильным акцентом, растягивая гласные. — Вы часто бываете в Марокко? — Каждый раз как новый, — Киркоров автоматически включил шоумена, широко улыбаясь отцу Тарека, но его глаза скользнули к Хаят, ища поддержки. — Я здесь по работе — снимаю клип. Мадемуазель Ламрини, — он подчеркнуто кивнул в её сторону, — помогает мне с соколами. Девушка скривилась от этого «мадемуазель», из уст Киркорова всё звучало как-то слишком пафосно и пошло, но старик Аль-Фаси лишь одобрительно кивнул. Тарек тем временем не мог оторвать глаз от Хаят. Он сидел напротив, его пухлые пальцы нервно перебирали край скатерти, а взгляд светился такой преданностью, что у Киркорова свело челюсть. — Хаят всегда любила птиц, — вдруг сказал Тарек, обращаясь ко всем, но глядя только на неё. — Когда мы были детьми, то выхаживали раненого белого аиста на балконе её отца. Он говорил это с благоговением, будто рассказывал священную историю. Хаят улыбнулась, радость её была искренней, но в ней не было того огня, который Филипп видел, когда она говорила о соколах. — Он умер через три недели, — добавила она спокойно. — Мы его похоронили в саду, и Тарек прочитал суру из Корана. — Аист — символ семейного счастья, — важно заметил отец, поправляя очки. Киркоров захотел заржать, но сдержался — лицо старика было непроницаемо серьёзным. — Аист, может, и символ, но кончил плохо, — пробормотал он себе под нос, набирая полную ложку кус-куса. Хаят услышала и фыркнула, прикрыв рот салфеткой. Искать символизм в каждом чихе было профессиональной деформацией Бедросовича — он сам годами эксплуатировал образы фениксов и прочей пернатой мистической хрени в своих интервью и клипах. Но сейчас он был больше озабочен тем, как перестать ковыряться в крупе и добраться до мяса. Кус-кус лежал перед ним огромной золотистой горой на общем блюде, окружённый бараниной, карамелизированным луком с изюмом и ярко-оранжевой морковью. Хаят ловко подвинула ложкой кусок мяса к его краю тарелки, словно прочитав его мысли. — Кто здесь за кем ухаживает? — проворчал он, но тут же сдался, когда запах корицы ударил ему в ноздри. Первый кусок баранины таял во рту, сочный, мягкий. Киркоров закрыл глаза — гастрономический оргазм. Ради этого стоит жить. — Ваша семья занимается бизнесом в России? — спросил он у отца Тарека, демонстративно отодвигаясь от младшей сестры, которая уже в третий раз пыталась «случайно» коснуться его колена под столом. «Подожди, малышка, дядя Филипп тебя ещё потрогает», — мысленно ухмыльнулся Киркоров, но внешне сохранял невозмутимость поп-короля. Старик Аль-Фаси положил массивную руку на плечо жены — она тут же налила ему чай с мятой, хотя он не произнёс ни слова. — Мы поставляем БАДы, — ответил он медленно, разглядывая Киркорова сквозь толстые линзы, будто тот был препаратом под микроскопом. — Легальные добавки на основе ЦБД из марокканской конопли. Для сна, расслабления. Филипп резко заинтересовался, забыв про баранину. — Конопли? То есть вы… Тарек перебил его громким нервным смехом: — Нет-нет, не бойтесь, Филипп Бедросович! Ничего нелегального! Это же ЦБД! Без психоделического эффекта. Он похлопал себя по животу, словно подтверждая безопасность продукта личным примером. — ЦБД — это как чай с ромашкой, только дороже! Я сам пробую продукцию — стресса ноль, аппетит… — он осёкся, покраснев. Киркоров заржал: — Аппетит, я вижу, отменный! Хаят сжала его руку под столом, но её глаза смеялись. Филипп быстро анализировал полученную информацию, его профессиональный интерес к наркотическим веществам мгновенно обострился. Он вспомнил свои эксперименты с разными видами допинга за кулисами концертов, когда и кокаин, и экстази были нормой. Но ЦБД? Это же легально везде, кроме разве что Северной Кореи. Эффект минимальный, денег на таком не сделать. А дом Аль-Фаси выглядел так, будто они торговали чем-то посерьёзнее витаминок. Старый хитрый лис, этот папаша Тарека, явно что-то скрывал. «Интересненько…» — подумал Киркоров, медленно пережёвывая кусок мяса и наблюдая, как отец семейства откровенно нервничает при упоминании травы. Его толстые пальцы перебирали чётки, глаза бегали. Филипп почуял запах аферы, который знал лучше любого парфюма — в его карьере хватало «серых» схем с концертными площадками и налогами. — Хаят, — он наклонился к ней, делая вид, что поправляет салфетку, — а что ещё продаёт твой будущий свёкр? Его голос был шёпотом, но губы искривились в хищной ухмылке. Девушка недоуменно моргнула: — БАДы. Для аптек. Она аккуратно вытащила из баранины косточку, даже это действие выглядело у неё грациозно. Киркоров прищурился — или она действительно ничего не знает, или артистично врёт. — Ах, вот оно что, — протянул он, откидываясь на стуле. — Не верю я в это ваше ЦБД. Дом как у наркобарона, а торгуют БАДами? Может, ещё йогой занимаются по выходным? Хаят фыркнула: — Ты ничего не понимаешь в бизнесе. У них аптеки в центре Марракеша. Филипп лениво обвёл взглядом столовую — позолоченные светильники, антикварные шкафы с резными дверцами, ковры, в которых можно было потеряться. — Да-да, конечно, — он провёл пальцем по краю хрустального бокала, заставив его звенеть. — И всё это — на продаже аптечной ромашки? Хаят подняла на него взгляд, её карие глаза были полны детского недоумения. — На что ты намекаешь? Она склонила голову набок, как сокол перед атакой. Киркоров закусил губу — её наивность была одновременно раздражающей и очаровательной. Отец Тарека внезапно кашлянул, снимая очки и протирая их салфеткой с неестественной тщательностью. — Филипп Бедросович, вам не кажется, что разговоры о бизнесе за столом — дурной тон? — его голос звучал мягко, но в нём чувствовалась стальная нотка. Даже младшая сестра перестала заигрывать с Киркоровым под столом, испуганно отодвинувшись. — Вы правы, — Филипп фальшиво улыбнулся, откидываясь на спинку стула. Теперь он точно был уверен — этот старый хитрый лис прикрывает грязный наркобизнес легальным фасадом. Он бы и сам был не прочь вложиться, у Киркорова идеальная маскировка — кто заподозрит поп-короля? Но страх в один день оказаться на нарах, где Филипп Бедросович был бы петухом номер один, перевешивал жажду лёгких денег. Хаят между тем продолжала спокойно есть, словно не замечая напряжения. — Тарек, передай мне лебен, — попросила она, и её жених с радостью протянул ей стеклянную бутылку с молочным напитком. Их пальцы соприкоснулись на секунду, и Киркорову стало противно: эти ублюдки Аль-Фаси торгуют наркотой, а наивная девчонка даже не подозревает. Он вспомнил, как сам в молодости подсаживал на кокаин танцовщиц из своего шоу — ничего личного, просто бизнес. Но Хаят… Она казалась слишком чистой для этого мира. Киркоров наблюдал, как Тарек наполняет её стакан, его пухлые пальцы дрожали, когда он случайно коснулся её руки. — Говнюк, — пробурчал Филипп себе под нос, но Хаят не заметила — она увлечённо рассказывала его старшей сестре про соколов, её руки рисовали в воздухе траектории полёта. Тарек смотрел на неё с обожанием, но Киркоров видел: в её глазах не было той страсти, которая была, когда она говорила о птицах. «Она выйдет за этого сынка наркобарона и зачахнет», — подумал он, случайно поймав взгляд отца Тарека. Старик быстро отвёл глаза, нервно потянувшись за кувшином с водой. — Филипп, — она вдруг повернулась к нему, протягивая бутылку, — попробуй, это лучший напиток. Её губы блестели от жирной баранины, глаза сияли. — Ничего лучше колы ещё не придумали, — буркнул он, но машинально взял бутылку. — Это что вообще? Киркоров принюхивался с подозрением, но запах был кисломолочный, без примесей. Хаят рассмеялась: — Наш кефир. Хорошо для пищеварения и… твоей печени. Она подмигнула, напоминая об их раннем разговоре про арабскую концепцию любви. Киркоров напрягся — флиртует? Сейчас? Не может быть. Филипп глотнул — вкус оказался резким, но неожиданно приятным. — Неплохо, — пробормотал он, ощущая странное тепло в груди. — Похоже на ряженку, только с восточным акцентом. Хаят засмеялась снова, её смех был звонким и чистым, как вода в горном ручье. Младшая сестра Тарека вдруг потянулась через стол, чтобы поправить скатерть перед Киркоровым. «Да вижу я тебя, деточка, потом поиграем», — мысленно пробормотал он, чувствуя, как её пальцы скользнули по его бедру. — «Ух, какая активная!» Но Хаят, будто почувствовав его мысли, резко повернулась к девушке и заговорила с ней на арабском — та мгновенно убрала руку и покраснела. Филипп ухмыльнулся: — Ты ей что сказала? — Что ты гей, — Хаят ответила без тени смущения, продолжая есть кус-кус. Киркоров чуть не подавился: — Ты что, бл… Но замолчал, видя, как отец Тарека с интересом наклонился к ним. Хаят спокойно добавила: — Я сказала, что ты женат. — Облом, детка, — Филипп кивнул младшей сестре, которая теперь смотрела на него с разочарованием.