"Сволочи 2006"

Война отняла у меня всё. Сначала отца, который так и не вернулся с финской, потом маму, накрытую бомбой в сорок первом, а следом и бабушку — она просто не выдержала холода и голода в ту первую блокадную зиму. Осталась я одна. И даже имени собственного лишилась — стала просто «беспризорницей», одной из многих, кто заполонил детприемники. Приют, куда меня определили, был серым и воняло от него кислыми щами и казенной тоской. Няньки злые, воспитательницы усталые, а еды вечно мало. Сегодня выпал шанс. Нянька, толстая тетка с вечно потными ладонями, вышла покурить на крыльцо, прикрыв дверь, но не заперев на засов. Долго не думая, я подставила табуретку к подоконнику в умывальной, толкнула раму — та поддалась с противным скрипом, и спрыгнула в сугроб. Куда идти? Я не знала. В голове было пусто и звонко, как в пустом ведре. Ноги, по колено проваливаясь в снег, сами принесли меня на вокзал. Там пахло углем, махоркой и надеждой. Люди куда-то ехали, суетились, а я просто стояла у стены, пытаясь слиться с ней, стать невидимой. — Эй, малая! — окрик заставил меня вздрогнуть. Ко мне подходили двое. В форме, с красными звездами на петлицах. Я сжалась в комок, готовясь к окрику или тому, что сейчас потащат обратно в приют. Но они не тащили. Они смотрели на меня с какой-то странной, деловой жалостью. — Беспризорная? — спросил тот, что постарше, с уставшим лицом и седыми усами. Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. — Худая, — заметил второй, молодой. — Зато глаза смышленые. Они отошли в сторону, переговариваясь вполголоса. До меня долетали обрывки: «...группа особого назначения...», «...лишние руки...», «...прачка, кухарка... швея, говорю, пригодится...», «...трудные подростки, приглядеть...». Я не понимала и половины, но слово «кухарка» заставило желудок болезненно сжаться. — Пойдешь с нами, дочка? — спросил усатый, подходя. — Не бойся, не обидим. Работа будет, а значит и стол, и крыша над головой. Не чета твоему приюту. Выбора у меня не было. Или они, или обратно в тот промерзший сарай, или на улицу, где через неделю меня нашли бы закоченевшую в сугробе. Я снова кивнула. В штабе, куда меня привели, было натоплено, пахло табаком и бумагами. На деревянной скамейке у стены сидели две девочки. Вернее, одна сидела, а вторую, совсем кроху, обнимала за плечи, прижимая к себе. Маленькая была похожа на воробушка: худая до прозрачности, с красными, опухшими от слез глазами. Вторая, постарше, покрепче, смотрела настороженно, но испуга в ее взгляде не было — видно, жизнь уже успела научить не бояться, а быть готовой. Нас повели по коридору. Мужчины в форме переговаривались: «К Вишневецкому ведем». В кабинете за столом сидел человек с цепким, холодным взглядом. Майор. Он оглядел нас троих так, будто мы были не живыми людьми, а картошкой на рынке: годна — не годна. — Назовитесь, — коротко бросил он. — Имя и возраст. Я шагнула вперед, чувствуя, как колотится сердце. — Софья Анисимова. Пятнадцать. — Александра, — твердо сказала коренастенькая. — Тринадцать. Маленькая всхлипнула и пискнула, уткнувшись в рукав Сашиной телогрейки: — Юля... десять... Майор перевел взгляд на сопровождающих, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на досаду. — А мелкую-то зачем притащили? — спросил он устало, но не зло. Махнул рукой. — Ладно. Разбирайтесь сами. Потом он снова уставился на нас. — Короче, так, девчата. Стране нужна помощь. Есть тут у нас одна группа... сорванцы. Пацаны, одним словом. Отправляются на важное задание. Им нужен глаз да глаз, да и хозяйство женское требуется: постирать, приготовить, раны, если что, обработать. Согласны послужить? Или обратно на улицу? «Согласны» или «на улицу». Он даже не спрашивал, хотели ли мы. Он ставил перед фактом. Я посмотрела на Сашу — та сжала губы и кивнула. Посмотрела на Юлю. Та мелко дрожала. — Я... я согласна, — выдохнула я за всех. — А я... я не хотела сбегать, — вдруг всхлипнула Юля, и слова полились из нее торопливым ручьем. — Я только поесть искала... У меня мама и братик маленький дома, им есть нечего, я думала, может, на вокзале кто кусочек даст... А эти дяденьки меня поймали и сказали, что теперь я с ними поеду... А как же мама? Как же Коля? У меня сердце разрывалось слушать её. Но майор уже потерял к нам интерес. — Решайте, — бросил он через плечо, углубляясь в какие-то бумаги. Выбора не было ни у кого. Даже у Юли. Дорога была долгой. Ехали на попутках, потом в кузове грузовика, трясясь по разбитым зимним дорогам. В лагерь мы добрались только к вечеру. Место было глухое, окруженное лесом. Нас сразу же отвели в небольшой, крепко сколоченный домик, стоявший почти вплотную к длинному бревенчатому строению, откуда вкусно пахло хлебом и луком. Кухня. — Удобно вам тут будет, — прогудел мужчина в ватнике, представившийся дядей Пашей, начальником хозчасти. Он внимательно оглядел нас, но взгляд у него был добрее, чем у майора. Остановился на мне. — Старшая, значит? За младших отвечаешь? Я сглотнула комок в горле и кивнула. Ответственность... Я только что сбежала от одной, а на меня уже вешали другую. — Медицину кто-нибудь знает? Перевязки там, раны? — Я, — удивив саму себя, сказала я. — Бабушка учила. До войны. Накладывать швы, обрабатывать... она медсестрой в гражданскую была. Дядь Паша оживился. — А я могу перевязки делать, — тихо, но уверенно сказала Саша. — Когда маму во время обстрела осколком задело, я за ней ухаживала. Бинты меняла, промывала. Дядь Паша аж крякнул от удовольствия. — Ну, девки! Золото, а не девки! — Он потер озябшие руки. — Ладно, орлы. Завтра в шесть утра подъем. Жду на кухне. Работы много, а руки нужны. Отдыхайте пока. Он ушел, оставив нас одних в маленькой комнатке с тремя топчанами, застеленными серыми одеялами, и железной печкой-буржуйкой в углу. Мы разобрали свои тощие узелки. Юля, согревшись, перестала плакать и только хлюпала носом, забившись в угол топчана. Саша молча сидела рядом, поглаживая её по голове. Я смотрела на них, на этот домик, вспоминала холодный вокзал и равнодушное лицо майора. Я понятия не имела, кто такие эти «трудные подростки» и на какое задание их отправляют. Но внутри, там, где раньше была только пустота, начало зарождаться что-то новое. Чужое. Чужой выбор, чужая ответственность, чужая война. Но отступать было некуда. Мы легли спать, прижавшись друг к другу, чтобы было теплее. За тонкой стеной завывал ветер, а я впервые за долгое время провалилась в сон без сновидений. Усталость взяла свое.