Быть сломанной

Пыльный воздух фабрики вдруг стал густым и сладким, как патока. Поппи слышала, как бьется ее собственное сердце — тяжело, гулко, срывая ритм. Шаги Прототипа отдавались в полу пульсацией, которая отзывалась где-то в самом низу ее живота. Он вышел из тени, и тусклый свет скользнул по линии его скулы, по влажным от усмешки губам. Он был великолепен в своем холодном совершенстве — высоченный, с плавными движениями хищника, с глазами, которые мерцали, как усеянное осколками стекла небо. И ненавистен до дрожи. — О, Поппи-Поппи… ты что, плачешь? Голос его был бархатным ядом, он лился по ее коже, заставляя мурашки бежать вниз по позвоночнику. Она пыталась сдержать рыдания, но они вырывались хриплыми, позорными всхлипами. Слезы текли по ее губам, соленые на вкус. — Бедная, бедная Поппи… совсем одна… Он опустился перед ней на корточки, нарушая ее личное пространство. От него пахло озоном, старым металлом и чем-то опасным, электрическим. Его палец, холодный и твердый, протянулся и подхватил слезу, скатившуюся с ее подбородка. Поппи вздрогнула от прикосновения, как от удара током. — Ты же знаешь, что передо мной нельзя быть слабой. Его дыхание коснулось ее лица. Теплое. Неестественно живое для того, кем он был. Поппи видела каждую ресницу, каждый микроскопический изъян на его лице, который лишь подчеркивал его жуткую, нечеловеческую красоту. — Хотя, знаешь… мне даже нравится видеть тебя такой. Маленькой. Жалкой. Ломающейся. Прототип приблизил губы к ее уху. Его шепот был грубым, интимным, проникающим прямо в мозг. — Признайся, тебе ведь нравится быть сломанной. Нравится чувствовать, как все внутри трещит по швам. Это же единственное, что ты по-настоящему чувствуешь. И тогда внутри нее что-то сорвалось с пружины. Ярость, острая и обжигающая, хлынула через край. Шлепок ладони по его щеке прозвучал в тишине, как выстрел. Ее пальцы горели огнем. Прототип медленно повернул голову обратно. На его губах играла та же усмешка, но в глазах вспыхнул дикий, голодный азарт. И тут же погас, сменившись томной, невыносимой нежностью. — А во время Часа Радости ты не была такой… — прошептал он, и его голос стал низким, густым, как темный мед. — Мне нравится. Он двинулся со скоростью змеи. Его руки обхватили ее, подняли, прижали к себе так, что все подушки рухнули на пол. Его тело было твердым и неумолимым против ее мягкости. Поппи вскрикнула, пытаясь вырваться, но его ладонь резко легла ей на поясницу, вжимая ее в него. Она почувствовала жесткость его бедер, жар, исходящий оттуда, где их тела соприкасались. — Что ты де… Пусти! — Не думаю, — его губы коснулись ее виска, влажным горячим поцелуем. А потом опустились на ее губы. Это не было поцелуем. Это было завоеванием. Грубым, властным, пошлым в своей откровенности. Его губы раздвинули ее сжатые уста, язык грубо вторгся внутрь, исследуя, требуя ответа. Вкус его был металлическим и горьким, как страх, и сладким, как грех. Он пил ее тихие всхлипы, ее соленые слезы, ее слабое, предательское дыхание. Поппи билась в его руках, но хватка лишь крепчала. Одна его рука вцепилась в ее волосы у затылка, откинув голову, открывая шею. Другая скользнула под растерзанную ткань ее платья, ладонь, шершавая и горячая, прижалась к оголенному ребру, потом ниже, к изгибу талии. От его прикосновений по телу побежал жар, противный и сладкий одновременно. Внутри все сжалось, потом расползлось горячим, стыдным маревом. Сопротивление лопнуло, как перетянутая струна. Она обмякла, тяжело дыша в его рот, ноги подкосились. Все ее существо дрожало — от ярости, от унижения, от этого невыносимого, физического возбуждения, которое он вытягивал из нее насильно, как яд. Он оторвался, и по губам Поппи растеклась тонкая ниточка слюны. Она задыхалась, грудь вздымалась, касаясь его камзола. Он смотрел на нее, на ее запрокинутое лицо, полуоткрытые влажные губы, глаза, полные слез и немого вопроса. — Вот так, — прохрипел он, и его голос был хриплым от чего-то, похожего на страсть. — Гораздо лучше. Пальцем он провел по ее мокрой щеке, затем по ее разгоряченной губе, надавил, заставив приоткрыть рот. Она всхлипнула. — Я… не твоя игрушка… — Верно. Ты моя вещь, Поппи. Он снова поцеловал ее, но теперь иначе — медленно, глубоко, с похабной, исследующей нежностью. Его язык скользил по ее небу, заставляя ее невольно содрогнуться и издать тихий, подавленный стон. Звук, которого она стыдилась больше всего. А потом его губы соскользнули вниз. Он целовал уголок ее рта, линию челюсти, горячее место за ухом, от которого по всему телу пробежала мелкая, предательская дрожь. Она чувствовала его дыхание на своей коже — влажное, прерывистое. — Запомни это. Его зубы впились в чувствительную кожу шеи. Резко, больно. Поппи вскрикнула, ее пальцы впились в его плечи, не в силах решить — оттолкнуть или притянуть ближе. За укусом последовал жадный, влажный поцелуй, потом еще один укус, ниже. Он метил ее, оставляя на бледной коже багровые, жгучие следы, которые будут напоминать о нем часами. Каждое прикосновение его губ, каждое движение языка было наглым, собственническим, пошлым в своей абсолютной откровенности. Он прижал ее к холодной стене, его тело всей тяжестью вдавилось в нее. Между ними не осталось ни миллиметра пространства. Она чувствовала каждую твердую мышцу, каждую линию его тела, и жар, исходящий оттуда, где он был тверд и требователен. Ее платье задралось, и холод кирпича контрастировал с обжигающим теплом его ладоней на ее бедрах. Она была его вещью. И в гуле крови в висках, в предательском влажном тепле между ее собственных ног, в каждом стоне, который он вытягивал из ее сжатого горла своими укусами и грубыми ласками, — в этом было ужасающее, позорное, животное подтверждение. — Может, я и твоя вещь… Но ты это ничем не докажешь. Прототип замер, удивление на его лице сменилось вспышкой чистейшей, неистовой жадности. Поппи, если честно, сама подивилась своей резкости и своего тона, но почему-то была уверена, что заметит на его лице долгожданное, недоделанное ничем удивление, что ей и удалось. Но его ладони впились в ее голые бока, пальцы вдавились в мягкую плоть так, что обещали синяки. Он притянул ее к себе всем телом, и теперь между ними не было ни одной преграды. Поппи почувствовала жесткую ткань его брюк, каждую пряжку на его одежде и неоспоримое, твердое доказательство его возбуждения, давящее ей в низ живота. — Неужели? — его голос превратился в низкий, хриплый рык прямо у ее губ. Их губы сошлись снова, но это уже была не борьба, а взаимное поглощение. Поцелуй стал грязным, влажным, полным властного языка и яростных укусов. Вкус железа — то ли от ее губы, которую он прикусил, то ли от его сущности — смешался со вкусом соли от ее слез. Он пил из ее рта, а она, к своему ужасу, отвечала, ее язык встречал его с такой же дерзкой требовательностью. Его руки скользили по ее обнаженной спине, — ее платье уже давно лежало на полу, — исследуя каждый позвонок, каждую впадину, затем спустились ниже, крепко обхватив ее ягодицы, сжимая и поднимая ее, чтобы лучше прижать к себе. Поппи вскрикнула в его рот, ее ноги инстинктивно обвились вокруг его бедер. Поза была похабно откровенной, унизительной и невыносимо возбуждающей. Ткань его одежды натирала ее нежную кожу, и это грубое трение заставляло ее вздрагивать. Он оторвался от ее губ, его дыхание было горячим и прерывистым. Глаза, холодные и блестящие, как лезвия, сканировали ее лицо, ее запрокинутую шею, ее грудь, которая быстро вздымалась и опадала. — Папочку своего звать не будешь? — прошептал он, и в его голосе звучала извращенная нежность. Он склонился к ее ключице, провел кончиком языка по хрупкой кости, заставив ее содрогнуться. — Я помню, как ты совсем еще маленькая любила наблюдать, как он творит их… Помнишь? Он не дал ей ответить. Его зубы впились в чувствительное место у основания шеи — не игриво, а жестоко, по-хозяйски. Поппи вскрикнула от боли, которая тут же разлилась горячей волной по всему телу, сконцентрировавшись в низу живота. Она вцепилась пальцами в его темные, как крыло ворона, волосы, не зная, тянет ли она его прочь или прижимает ближе. — Помню, — вырвалось у нее хрипло. Она откинула голову, подставляя ему больше кожи, ее собственный голос показался ей чужим. — Когда я увидела тебя впервые… я не на шутку испугалась. Прототип засмеялся — низко, вибрирующе, и звук этот отдался в ее собственной груди. Его губы скользнули вниз, к склону груди, оставляя мокрый, горячий след. Один из его больших пальцев грубо провел по ее соску, заставив его напрячься и затвердеть от прикосновения и холодного воздуха. — А я понял, что влюбился, хотя я этого не умею, — прошептал он, и его губы наконец закрыли тот самый напряженный кончик. Поппи застонала. Громко, неприлично. Ощущение было огненным, прямым, пошлым. Его язык обвивал ее сосок, зубы слегка сжимали, а затем он принялся сосать с глубокой, ненасытной жадностью, словно пытался выпить из нее саму жизнь. Вторая его рука зажала другую грудь, ладонь была шершавой, властной, а палец терся о второй сосок, доводя ее до исступления. Ее бедра сами по себе начали двигаться, совершая мелкие, постыдные толчки против его живота. Внутри все сжалось и тут же распустилось горячим, влажным цветком. Она чувствовала липкую влажность между своих ног, смущающую и непреодолимую. — Ты изменилась, Поппи, — он оторвался от ее груди с мокрым звуком. Его губы блестели. — Раньше ты дрожала от одного только моего взгляда. — Может, я просто поняла, кто ты на самом деле, — выдохнула она, но голос ее сорвался на самом интересном месте, когда его рука резко опустилась с ее ягодиц на внутреннюю поверхность бедра. Его пальцы скользнули вверх, по нежной, трепещущей коже. — Кто же я? — он дышал ей в губы, а его пальцы уже были там, где она была горяча и мокра насквозь. Он не вошел внутрь, а лишь провел подушечками пальцев по самой чувствительной складке, оценивая, наслаждаясь ее содроганием и тем, как она вся подалась вперед, ища большего контакта. — Ты… ты… Она не смогла договорить. Его палец, грубый и требовательный, наконец вошел в нее. Не сразу, а с мучительной, растягивающей медлительностью, заставляя ее почувствовать каждый миллиметр. Поппи вскрикнула, ее ногти впились ему в плечи. Это было больно от неожиданности, от вторжения, но и безумно приятно — она была так пуста, так жаждала заполнения. — Я — твое прошлое, настоящее и будущее, — прохрипел он, начиная двигать пальцем, сначала медленно, выверяя каждую реакцию, а затем все быстрее, добавляя второй. Его большой палец нашел тот маленький, напряженный бугорок и начал давить, описывать круги. — Я — причина твоих слез. И причина вот этого… Он ускорил движения пальцев, и ее тело отозвалось судорожным, жадным сжатием. Внутри все закипело. Мысли распались. Остались только ощущения: жар его тела, влажность его поцелуев на ее коже, хрип его дыхания в ухе, наглые, умелые движения его руки, которые выстраивали в ней порочную, неумолимую спираль напряжения. — Докажи, что не боишься, — его голос был искушением и приказом одновременно. — Кончи для меня. И она, сломленная, захваченная, ненавидящая и желающая, послушалась. Волна накрыла ее с такой силой, что потемнело в глазах. Ее тело выгнулось, в горле сорвался дикий, сдавленный стон, а внутренности судорожно сжались вокруг его пальцев. Это было падением. И освобождением. Когда спазмы стали стихать, она обмякла, вся дрожа, прижавшись лбом к его плечу. Он медленно вынул пальцы, и смущающе громкий, мокрый звук заставил ее сгореть от стыда. Прототип поднес их к своим губам, не отрывая от нее взгляда, и медленно, с явным удовольствием облизал. — Вот кто ты на самом деле, Поппи, — сказал он тихо, голосом, полным триумфального обладания. — Моя. Вся. До последней дрожи. — Ты же… знаешь, что делаешь? — ее голос был тихим, почти задумчивым, срывающимся на хрипоту. Губы Прототипа дрогнули в той самой жуткой, растянутой усмешке. Поппи содрогнулась; эта улыбка была жуткой. Красивой, как лезвие бритвы, и столь же опасной. — Тогда не вини меня, Поппи, — прошептал он, и его голос был шелковым лезвием. Он закрыл последнее расстояние между ними. Их губы встретились не в поцелуе, а в захвате. Он пил ее, как вино, глубоко и жадно, а его руки, скользнув под ее ягодицы, приподняли ее и резко прижали к стене. Поппи ощутила жесткую пряжку его ремня, холодную ткань, а затем — оголенный, пугающе горячий и твердый член, который уперся в самую интимную часть ее тела. — Нет, погоди… — успела выдохнуть она, но было поздно. Одним мощным, безжалостным толчком он вошел в нее. Боль, острая, разрывающая, незнакомая, пронзила ее насквозь. Поппи заверещала — высоко, по-детски, отчаянно. Ее ногти впились в его плечи, тело выгнулось, пытаясь бежать от этого вторжения. — Тихо, — его голос прозвучал грубо, почти свирепо. Одна его ладонь легла ей на затылок, прижимая лицо к своей шее, глуша ее крики. — Тихо, цветочек. В первый раз всегда так. Но она не могла. Слезы хлынули градом, ее тело судорожно сжималось, отталкивая его, но он был неумолим. Прототип оставался внутри, не двигаясь, давя всей своей тяжестью и полнотой. Она всхлипывала, ее бедра дрожали от напряжения, а сердце колотилось так, что казалось, вырвется из груди. — Не могу… больно… выйди, пожалуйста… — лепетала она, царапая его грудь, ее пальцы скользили по упругим мышцам, оставляя красные следы. Он издал низкое ворчание — не от боли, а от наслаждения. И медленно, на мучительный миллиметр, вышел, оставив внутри лишь половину своей длины. — Вот… — прошептал он ей в ухо, его дыхание обжигало. — Дыши. Привыкай. Ты создана для этого. Для меня. Поппи, вся в слезах, пыталась послушаться. Ее внутренности судорожно сжимались вокруг него, пытаясь приспособиться к этой невообразимой полноте. Боль отступала, сменяясь жгучим, пульсирующим дискомфортом и странным ощущением растяжения. Она тяжело дышала, прижавшись лбом к его ключице, ее руки все еще цепко держались за него, но уже не для того, чтобы оттолкнуть, а чтобы не упасть. — Все в порядке, — повторил он, и на этот раз в его голосе сквозь металл пробилась темная, опасная нежность. И сделал первый осторожный толчок — не до конца. Она вздохнула — прерывисто, сдавленно. Это все еще было больно, но уже по-другому. Ощущение было грубым, влажным, невероятно интимным. Она чувствовала каждую деталь, каждую пульсацию внутри себя. — Видишь? — он начал двигаться, задавая медленный, глубокий ритм. Его руки крепко держали ее за бедра, пальцы впивались в мягкую плоть. — Ты принимаешь меня. Поцелуи стали другими. Он уже не покорял ее рот, а как будто делился с ней дыханием. Губы скользили по ее щекам, смазывая слезы, целовали веки, уголки губ, где застревали ее тихие всхлипы. Его язык был требовательным, но не грубым, он вылизывал соль с ее кожи, смаковал вкус ее страха и покорности. — Я… ненавижу тебя… — выдохнула Поппи на одном из толчков, который зашел особенно глубоко, задевая что-то внутри, отчего по телу пробежала горячая судорога. Он откинул голову, прикрыл на секунду глаза, его лицо исказила нега чистого, животного наслаждения. — И я тебя люблю, Поппи, — прохрипел он ей прямо в губы, прежде чем снова захватить ее рот в поцелуе. Его движения ускорились. Глухие, влажные звуки их соединения наполнили тишину зала, смешавшись с ее прерывистыми стонами и его тяжелым дыханием. Он нашел угол, который заставлял ее вздрагивать и издавать высокие, неконтролируемые звуки. Он возвращался к нему снова и снова, выбивая из нее последние остатки сопротивления. — Расслабься, — приказал Прототип, но это звучало как мольба. Его пальцы впились в ее ягодицы, раздвигая их, чтобы проникнуть еще глубже. — Доверься мне. Но она не могла. Ее тело было ареной войны между болью и нарастающим, чуждым, постыдным удовольствием. С каждым толчком внутри все сильнее разгорался жар. Поппи чувствовала, как становится мокрой, как ее собственные соки смешиваются с его смазкой, облегчая это грубое скольжение, делая его невыносимо пошлым. Липкость, жар, влажность — все смешалось в один сенсорный узелок. Он сменил угол, и вдруг она почувствовала острую, яркую вспышку где-то в самой глубине. Ее глаза расширились, губы разомкнулись в беззвучном крике. — Вот здесь, да? — он ухмыльнулся, безумно довольный, и начал бить точно в эту точку, короткими, резкими, неумолимыми толчками. Поппи закричала. Не от боли. Ее тело взорвалось изнутри. Спазмы, дикие, неконтролируемые, прокатились по ней, сжимая его с такой силой, что он зарычал. Ее оргазм был тихим ураганом, вырывающим из груди сдавленные вопли, заставляющим слезы катиться градом, а пальцы судорожно вцепляться в его спину. Проотип не остановился. Он продолжал двигаться, используя ее судорожные сокращения, наращивая темп. Его дыхание стало хриплым, лицо — маской напряженного наслаждения. — Смотри на меня, — хрипло приказал он. — Смотри, как я кончаю в тебя. Поппи, в полубессознательном состоянии, повиновалась. Ее мутный взгляд встретился с его горящими, безумными глазами. Он издал низкий стон, похожий на рык, и вогнал себя в нее до упора, замирая. Она почувствовала горячие, пульсирующие толчки глубоко внутри, наполняющие ее. Когда он наконец вышел, она бессильно сползла по стене на пол. Между ее дрожащих бедер потекла теплая, липкая смесь — его семя, ее соки и несколько алых капель ее невинности на пыльном полу. Поппи обхватила себя руками, трясясь, чувствуя, как эта влага стекает по ее внутренней стороне бедра. В ушах звенело, в голове пустота, сквозь которую пробивалась лишь одна, ясная и горькая мысль: «Я сломана. Окончательно». Прототип стоял над ней, поправляя одежду, его дыхание постепенно выравнивалось. Взгляд, который он бросил на ее скомканную, испачканную фигурку, был полным холодного, безраздельного триумфа. Прежде чем Поппи успела осознать всю глубину своего падения, железная хватка обхватила ее под мышки и резко дернула вверх. Она вскрикнула от неожиданности, ее ноги, подкашиваясь, нащупали опору. Прототип не дал ей опомниться — он снова прижал ее к холодной стене, своим телом пригвоздив на месте. Его тень полностью накрыла ее хрупкую фигурку. — Думала, уже все? — его голос прозвучал прямо у ее уха, низко, с насмешливой угрозой. Он был так близко, что она чувствовала вибрацию его грудной клетки. — Мы только начали, цветочек. Его руки скользнули вниз, грубо раздвинув ее дрожащие бедра. Он был уже тверд и готов снова, и на этот раз кончик его члена, липкий от их смешанных соков, уперся в ее растерзанное, пульсирующее влажностью входное отверстие. Поппи замерла, ее сердце ушло в пятки. Первая, разрывающая боль утихла, сменившись ноющей, глубокой болезненностью. Она боялась ее возвращения. — Нет… подожди… — выдохнула она, но ее протест растворился в воздухе. Он вошел. Медленнее, чем в первый раз, но с неумолимой, подавляющей силой. Боль была тупой, распирающей, заставляющей сжаться все внутри. Она вскрикнула, но уже не так громко, скорее от страха, чем от реальной агонии. — Тихо, — прошипел он, и его губы прильнули к ее шее, не целуя, а скорее ощупывая пульс под кожей. — Привыкай. Тебе понравится. И тогда он начал двигаться. Это уже не были осторожные толчки первого раза. Он трахал ее. Грубо, мерно, с откровенной, животной пошлостью. Звук их тел, шлепающих друг о друга, влажный, приглушенный хлюп — все это заполнило пространство, стало их частным, грязным саундтреком. Поппи закрыла глаза, пытаясь отстраниться, но сенсорная атака была тотальной. Жар его тела, обволакивающий ее со всех сторон. Влажность между их соединенными телами, липкая, щедрая. Его дыхание — горячее, прерывистое — на ее коже. Его руки, держащие ее за бедра, пальцы впивались в плоть, оставляя отпечатки, направляя каждый его жесткий толчок. Прототип откинул ее голову назад и захватил ее губы в поцелуй. Это было властное, требовательное вторжение. Его язык повторял ритм его бедер — настойчивый, глубокий, лишающий воздуха. Вкус ее собственных слез, смешанный с его слюной, был горьким и возбуждающим одновременно. И Поппи заплакала. Слезы текли по вискам, смешиваясь с потом. Она не рыдала, а тихо, бессильно всхлипывала от переизбытка ощущений, от унижения, от этой невыносимой, растущей внутри физической отзывчивости. И тут она заметила, что каждый раз, когда ее слеза скатывалась по щеке, он ловил ее губами или языком. Каждый тихий, сдавленный стон, каждый вздох, в котором проскальзывало его имя — «Прототип…» — заставлял его тело напрягаться с новой силой, а толчки становились резче, глубже, как будто это было для него чистейшим наркотиком. — Шепчи, — приказал он хрипло, впиваясь зубами в ее плечо, оставляя новый засос на фоне старых. — Шепчи мое имя, Поппи. Проси. — Не буду… — выдохнула она, но тело ее предавало. С каждым мощным толчком, который бил точно в чувствительную точку, внутри разгорался знакомый, пугающий жар. Она не хотела этого, но ее бедра начали встречное движение, мелкое, неуверенное. — Лжешь, — он усмехнулся, и его рука скользнула между их тел, его большой палец нашел ее клитор, набухший и чувствительный. Он надавил, начал водить круги — жестко, безжалостно. — Твое тело говорит за тебя. Оно мое. И оно хочет больше. Поппи застонала, высоко и протяжно. Это был стон не только от боли, но и от нахлынувшего, запретного удовольствия. Она не могла сдержаться. — Прототип… — вырвалось у нее, шепотом, сдавленно, полным стыда и какой-то темной мольбы. Он зарычал от удовлетворения, его движения стали хаотичными, животно-неистовыми. Он вгонял себя в нее с такой силой, что ее спина терлась о шершавую стену. Ее имя на его губах превратилось в хриплую, разорванную мантру. — Поппи… Поппи… Цветочек мой… Смотри на меня, смотри, как ты принимаешь своего творца… Ее взгляд, затуманенный слезами, встретился с его горящим, безумным взором. В этот момент не было ненависти, не было борьбы. Была лишь грубая, пошлая, всепоглощающая физиология. Чувство его внутри, растягивающего, заполняющего каждую частичку. Жар, поднимающийся из самых глубин. Влажность, липкость, звуки их тел. — Я… я… Она не успела договорить. Второй оргазм накрыл ее, более мощный и всеразрушающий, чем первый. Ее тело затряслось в судорогах, внутренности судорожно сжались вокруг него, выжимая из него низкий, торжествующий стон. Он кончил в нее снова, горячо и обильно, и на этот раз она почувствовала, как эта влага переполняет ее, вытекает по ее бедрам, смешиваясь с ее собственными соками. Прототип оставался внутри еще несколько мгновений, тяжело дыша, его лоб прижался к стене над ее головой. Затем медленно, с мокрым, неприличным звуком, вышел из нее. На этот раз он позволил ей соскользнуть на пол, как тряпичной кукле. Колени Поппи дрожали, раздвинутые бедра обнажали всю сцену ее опустошения — смуглую, липкую смесь, стекающую по внутренней стороне бедер на пыльный пол. Она сидела, опершись спиной о стену, глаза остекленевшие, дыхание прерывистое. Но Прототип не отступил. Он опустился на колени перед ней, его высокая фигура все еще нависала, доминировала. Он наклонился, уперся ладонями в стену по бокам от ее головы, заточив ее в клетку из своего тела. Его лицо было так близко, что она видела каждый неестественный блеск в его глазах, каждую каплю пота на виске. Медленно, почти задумчиво, он поднял руку и большим пальцем приподнял ее подбородок, заставив встретиться с его взглядом. — Я дал тебе почувствовать что-то кроме боли, цветочек, — прошептал он, и его голос был обволакивающе мягким, как ядовитый мед. — Это было приятно, да? Даже дважды сделал это. Другие мечтают оказаться на твоем месте. Его палец скользнул по ее мокрой от слез щеке, собрал каплю и поднес к своим губам. Он облизал его, не отрывая от нее глаз, с видом гурмана. — А теперь, — Прототип продолжил, и его губы растянулись в том самой жуткой, знающей усмешке, — черед за тобой. Поработай немного. Прояви благодарность. Поппи непонимающе моргнула, ее разум, затуманенный болью и остаточными вспышками удовольствия, медленно соображал. Он уловил ее замешательство и тихо усмехнулся. Одной рукой он взял ее за руку и направил ее дрожащие пальцы вниз, к своему члену. Он все еще был тверд, горяч и покрыт их общей влагой — его смазкой, ее соками, всем этим липким, пахнущим сексом и солью месивом. От прикосновения к этой пульсирующей, требовательной плоти Поппи вздрогнула, пытаясь отдернуть руку, но его хватка была железной. — Не бойся, — прошептал он фальшиво-ласково, его губы коснулись ее мочки уха. — Просто делай, как я скажу. Ты же умная девочка. Он заставил ее пальцы обхватить его ствол. Кожа под ее ладонью была горячей, почти обжигающей, бархатистой и невероятно напряженной. Он медленно повел ее рукой вверх-вниз, показывая ритм. Звук был влажным, пошлым. — Вот так, цветочек. Медленно. Потом быстрее. Поппи, покорная и опустошенная, машинально повторяла движение. Ее взгляд был прикован к тому, как ее маленькая, бледная рука скользит по его темной, внушительной плоти. Чувство стыда было таким острым, что перехватывало дыхание. Но было и другое — извращенное, леденящее осознание власти, которую он ей сейчас делегировал, и которую она, по своей воле, исполняла. — Хорошая девочка, — он хрипло выдохнул, его голова откинулась назад. Но его контроль не ослабевал. Другой рукой он снова взял ее за подбородок, но теперь не для ласки. Прототип направил свой член к ее лицу. Теплая, влажная головка, липкая от выделений, коснулась ее подбородка, оставив скользкий след. Затем поползла выше, по скуле, к уголку ее дрожащих губ. — Открой, — приказал он, и в его голосе уже не было и тени нежности, только чистая, грубая требовательность. Поппи зажмурилась. Слезы снова потекли по ее щекам, смешиваясь с его смазкой. Она медленно разомкнула губы. — Шире, цветочек. Ты же не хочешь меня разочаровать? Не будь неблагодарной. Он просунул головку ей в рот. Вкус был соленым, горьковатым, абсолютно чужим и отталкивающим. Она попыталась отодвинуться, но его рука на затылке была неумолима. — Вот и умница, — прошептал он, и в его глазах вспыхнуло торжество. — Аккуратнее с зубками, цветочек. Не испорть игрушку. Прототип не стал двигаться, давая ей привыкнуть к ощущению полноты во рту, к весу и теплу на ее языке. — Цветочек… — прошептал он, и его пальцы нежно вплелись в ее маковые волосы, жестокая пародия на ласку. — Теперь води языком. Да, именно там, внизу головки. Молодец. Его фальшивые подбадривания, эти слащавые «цветочек», «умничка», звучали в сто раз унизительнее прямых оскорблений. Они подчеркивали всю мерзость происходящего — он заставлял ее выполнять самое интимное, похабное действие, притворяясь, будто это урок нежности. Он начал двигать бедрами, совсем чуть-чуть, вводя себя глубже. Поппи давилась, слезы текли ручьями. Звуки, которые она издавала, — хлюпающие, задыхающиеся — казалось, возбуждали его не меньше, чем ее стоны ранее. — Да, плачь, — прохрипел он, наблюдая, как ее слезы капают на его основание. — Твои слезы — лучшая смазка. Он ускорился. Движения стали резче, глубже, он входил ей в горло, игнорируя ее рвотные позывы. Его пальцы в ее волосах сжались, направляя ее голову в нужном ему ритме. Вся сцена была невыносимо чувственной в своей грубости: жар его тела, влажность во рту, липкость на ее подбородке, звуки удушья и удовлетворения, вкус его и ее собственных слез. — Руки, — скомандовал он коротко. — Не просто лежат. Работай. Она беспомощно опустила взгляд на свои дрожащие руки, а затем, повинуясь, обхватила его у основания. Кожа под ее пальцами была горячей, натянутой, скользкой от смазки. Ее собственные пальцы стали липкими. Это была унизительная, откровенно пошлая близость. Звуки были срамными: хлюпающие, причмокивающие, его сдавленные стоны. Воздух был густым от их запахов. Он нависал над ней, ее мир сузился до этого мужчины, до его тела, до этой грязной, животной услуги, которую она оказывала. — Глотай, цветочек, — раздался хриплый, на грани оргазма, голос Прототипа. — Не пролей ни капли. Она почувствовала, как его тело напряглось, как пульсация у нее во рту стала дикой и неконтролируемой. И затем горькая, теплая волна заполнила ее горло. Она попыталась сопротивляться, но он держал ее намертво, заставляя принять все. Только тогда он отпустил ее. Поппи отпрянула, тяжело дыша, слюна и его семя стекали по ее подбородку. Она чувствовала вкус его во рту, в горле, и это ощущение казалось теперь неотъемлемой частью ее самой. Прототип откинулся назад, с удовлетворением наблюдая, как она, полубессознательная, пытается протереть лицо. Он выглядел победоносно, утоленно, абсолютным хозяином положения. Он провел большим пальцем по ее окровавленным, опухшим губам, собирая излишки, и облизал его. — Неплохо, — констатировал он, словно оценивая работу механизма. — Для первого раза. В следующий раз научишься лучше. Тишина повисла в заброшенном цеху густой, тягучей пеленой, сквозь которую лишь изредка прорывался далекий звук падающей капли воды. Запах секса, пыли и пота медленно начал вытесняться другим — едким, смолистым, знакомым. Поппи лежала на боку, подобрав под себя дрожащие колени, прикрывшись лоскутом старого одеяла, которое нашла среди подушек. Оно пахло плесенью, но этот запах был предпочтительнее того, что исходил от нее самой. От нее, от него, от всего, что только что произошло. Она смотрела в стену, стараясь дышать ровно, но каждое движение отзывалось глубокой, разлитой по всему телу болью. Щелчок зажигалки нарушил тишину, резкий и яркий в полумраке. Затем — долгий вдох, и в воздухе поплыла первая струйка сизого дыма. Прототип прислонился к старому станку неподалеку. Он был почти одет, если не считать расстегнутой рубашки, открывавшей бледную, могущественную грудь. Сигарета в его длинных пальцах тлела, как красный глаз в темноте. Он затянулся, выпустил дым когтистыми балками заводского света, и его профиль в этом освещении казался высеченным из мрамора — прекрасным и абсолютно бесчувственным. — Жалеешь? — его голос прозвучал негромко, без привычной насмешки, почти нейтрально. Просто констатация. Поппи не ответила сразу. Она прижала подбородок к коленям, чувствуя, как ее волосы, мокрые от пота и слез, прилипли к шее. — О чем? — наконец выдохнула она, и ее голос был хриплым, чужим. — Что позволила тебе это сделать? Или… что ответила тебе? Он фыркнул, еще раз затянулся. Дым выдыхал медленно, следя за тем, как кольца тают в темноте. — О втором, пожалуй. Жалеешь, что ответила. Что почувствовала то, что чувствовала. Она снова замолчала. Стыд, жгучий и всепоглощающий, подступал к горлу. Она не могла отрицать это даже перед собой. В какой-то момент, сквозь боль, унижение и страх, прорвалось что-то иное. Что-то темное, влажное, порочное. Что-то, что заставило ее тело отозваться ему, а губы — прошептать его имя. — Это… не я, — прошептала она в одеяло. — Ты заставил. — Я заставляю много кого много чего делать, — парировал он, его голос обрел легкий, знакомый оттенок издевки. — Но я не могу заставить нервные окончания посылать в мозг сигналы удовольствия. Не могу заставить мышцы влагалища сокращаться в экстазе. Это была твоя физиология, Поппи. Твое собственное, предательское тело. Его слова били точно в цель, как всегда. Она сжалась сильнее. — Зачем ты это сделал? — спросила она, и в ее голосе вдруг прозвучала не детская обида, а усталая, почти философская усталость. — Чтобы доказать, что можешь? Это и так было очевидно. Прототип задумчиво посмотрел на тлеющий кончик. Он сделал еще одну затяжку, и в оранжевом свете на миг вспыхнули его неестественные глаза. — Нет, — ответил он на удивление честно. — Чтобы доказать тебе, кем ты стала. Ты не та маленькая девочка в красненьком платьице, которая боялась темноты и тех тварей в подвале фабрики. Ты не жертва. Ты — продукт. Продукт фабрики, насилия, боли… и меня. И сегодня ты наконец ощутила эту свою… природу. Изнутри. Он оторвался от станка, сделал несколько шагов в ее сторону, но не приблизился, а просто стоял, глядя сверху вниз. Дым струился от него, как дым от тлеющих развалин. — Боль — это просто стартовая точка, Поппи. Как боль при рождении. Потом начинается настоящая жизнь. Грязная, неприглядная, полная противоестественных удовольствий. Как твое сегодня. — Я не хочу такой жизни, — прошептала она, но в ее словах не было уже прежней силы, только безнадежность. — Неважно, — он бросил окурок на пол, раздавил его каблуком с медленной, окончательной решимостью. — Хочешь ты или нет — ты уже в ней. И я — единственный, кто видит тебя настоящую. Кто принимает. Со всеми этими… противоречиями. Он наклонился, протянул руку. Не чтобы ударить или схватить, а просто положил ладонь на ее голову, в ее растрепанные маковые волосы. Прикосновение было тяжелым, собственническим, но в нем не было новой угрозы. Это была печать. Клеймо. — Отдыхай, цветочек. Скоро начнется новый день. И мы продолжим. Мне еще много чему тебя надо научить. Прототип выпрямился, расправив широкие плечи, и, не оглядываясь, медленно зашагал вглубь фабрики, его шаги постепенно растворяясь в тишине. Поппи осталась лежать, ощущая на волосах жар от его ладони и ледяной холод внутри. Его слова висели в воздухе, гуще сигаретного дыма. Он не изнасиловал просто тело. Он насильно открыл ей дверь в какой-то новый, чудовищный мир внутри нее самой. И теперь, ненавидя его больше, чем когда-либо, она с ужасом понимала, что он стал единственной понятной, неоспоримой константой в этой новой, сломанной реальности. Ее творцом. Ее владельцем. И, возможно, единственным, кто больше никогда не позволит ей притворяться кем-то другим.