Crossfire

Он не помнил, как добрался до выхода. Последнее, что Се Лянь ясно видел, — это лицо Цзюнь У, искажённое гневом. Следующее — невыносимая темнота, невозможное возбуждение, которое сжирало всё тело. Только сжав зубы, Се Лянь смог сдержать немного себя, словно кукла. Он был уверен, что дальше будет просто тьма. Вместо этого — шорох ткани, ладонь, скользнувшая под его затылок. Тихий голос, почти нежный: — Слишком красив, чтобы умирать от рук такой мрази. Он открыл глаза и увидел Хуа Чэна. Его не должно было там быть. Он должен был быть по другую сторону закона, по другую сторону войны. Но он был там. А потом — мягкий свет. Кожа. Тишина. Дом. Дом Хуа Чэна. — Пей, — сказал он, протягивая чашку с чем-то горячим. — Ты потерял много жидкости. И чуть не потерял себя. — Почему ты это делаешь? — хрипло спросил Се Лянь, когда пальцы прекратили дрожать, а ясный разум медленно возвращался к нему. — Потому что хотел быть первым, кто увидит, как ты проснёшься, — ответил Хуа Чэн без намёка на улыбку. Но в его глазах было что-то почти нежное. — Потому что знал, что если оставлю тебя… ты исчезнешь. А я этого не допущу. Ночью, он помог ему снять грязную одежду. Медленно, бережно. Глаза не скользили ниже шеи. Хотя тело Се Ляня, худое, натренированное, с лёгкими шрамами и синяками, несло в себе красоту, от которой отводят взгляд — просто чтобы не сгореть. Но Хуа Чэн даже не дрогнул. Только укрыл его рубашкой и уложил на диван. Ночью Се Лянь проснулся. Его тянуло к теплу, но когда он повернулся, чтобы найти его — Хуа Чэн уже сидел рядом. Не спал. Курил. Их взгляды встретились. В этой тишине было столько: страсть, сдержанная силой воли, признание, которое нельзя сказать, желание, за которое в их мире могли убить. Но Хуа Чэн только коснулся его щеки. — Спи. Я никуда не уйду. Он не ушёл. С утра запах жареных яиц и тостов проник сквозь сон, как обещание жизни. Се Лянь открыл глаза. На нём была свежая рубашка, под ним — мягкое покрывало. В окне сияло солнце, а на кухне кто-то тихо ставил кружку кофе на стол. Он встал. На ватных ногах подошёл к кухне. Увидел его — без рубашки, с приподнятыми рукавами, заворачивающего блины с клубникой. — Ты... готовишь? — Я умею быть человеком, гэгэ, — сказал Хуа Чэн, не оборачиваясь. — Когда это того стоит. И тогда Се Лянь понял: он не просто спасён. Он в надёжных руках. С того дня между ними что-то изменилось. Он больше не мог забыть это утро. Эту ночь. Эту тишину, полную чувств. Утро. Запах кофе был терпким, густым. Се Лянь сел за стол, неловко поправив рукав рубашки, которая явно была не его — слишком широкая в плечах, слишком мягкая ткань. И от этого стало странно тепло: носить что-то чужое так близко к коже. Хуа Чэн поставил перед ним тарелку с блинами, сверху клубника и мёд. Всё выглядело слишком красиво, словно не завтрак, а подношение. — Ты правда сам? — не удержался Се Лянь. — А кто ещё? — Хуа Чэн пожал плечами, усаживаясь напротив. Он ел спокойно, уверенно, будто это не было чем-то особенным. — Я привык готовить себе. Но сегодня… не для себя. Се Лянь чуть опустил взгляд. В этом «не для себя» звучало куда больше, чем в любых клятвах. — Не стоило… Я и так… — он хотел сказать: «слишком много отнял», «слишком много должен». Но слова застряли. Хуа Чэн наклонился вперёд, опершись локтем на стол. В его глазах не было ни осуждения, ни укора. Только та же тёплая, почти невыносимая мягкость. — Стоило, — спокойно сказал он. — Потому что я хотел, чтобы ты ел именно это. Чтобы проснулся именно здесь. Чтобы знал — ты в безопасности. Се Лянь поднял взгляд и на миг зацепился. Он увидел не только заботу. Там было желание. Там была привязанность, слишком яркая, чтобы оставаться скрытой. И что-то ещё: такая усталость от долгого ожидания, что захотелось закрыть глаза и просто позволить себе поверить. Он отломил кусочек блина, попробовал. Сладкий вкус клубники и мёда расплылся на языке, и почему-то это показалось не про еду, а про обещание: «Жизнь может быть такой. Теплой. Домашней. Нашей». Се Лянь усмехнулся, тихо, почти сам себе: — Кто бы мог подумать… Хуа Чэн, мафиози, который умеет печь блины. — Для тебя умею всё, — отозвался тот без тени шутки. И снова ни улыбки, ни ухмылки, только правда. Се Лянь смутился, отвёл взгляд. Он не знал, как реагировать. Каждое слово Хуа Чэна звучало так, будто это признание. И он понял: самое страшное это не то, что тот спас его. Самое страшное, что теперь он уже не хотел, чтобы Хуа Чэн отпускал. Се Лянь долго молчал, вертя вилку в пальцах, будто собирался задать вопрос, но боялся нарушить хрупкую тишину. Наконец решился: — Хуа Чэн… так как ты меня нашёл? — его голос был мягким, но за ним сквозило что-то большее, чем любопытство. — Ты ведь не должен был знать, где я. Хуа Чэн не сразу ответил. Он будто и не слышал. Сосредоточенно убрал со стола пустую тарелку, закурил, затянулся. Только когда дым мягко разошёлся по кухне, он коротко сказал: — Я всегда знаю, где ты. — Голос Хуа Чэна был тихим, но в нём звучало нечто большее, чем просто угроза. Это был приговор. Се Лянь напрягся, сжал руки в замок. — Но… зачем? Единственный глаз полыхнул. Уголок губ Хуа Чэна дрогнул — усмешка была не радостная, а горькая, с тенью ярости. — Потому что я видел, как он смотрит на тебя, — сказал он медленно. — И я знал, чем это закончится. Такой, как он, не остановится. Он ломает, пока человек не треснет, а потом забирает, что хочет. Се Лянь закрыл глаза и выдохнул, будто через силу: — Ты прав… Владыка… он предложил мне выйти за него замуж. — А потом испугался, будто это не должно было быть сказано вслух. Мир будто дрогнул. В тот же миг Хуа Чэн оказался ближе, тень его накрыла Се Ляня. — Что? — в его голосе не было крика. Но эта низкая нота была страшнее любого крика. — Я отказался! — поспешно сказал Се Лянь, поднимая руки, будто защищаясь. Но зачем он оправдывается перед ним?! Какая разница?! Хуа Чэн склонился ближе, взгляд горел так, что трудно было дышать. — Миссию? — тихо переспросил он. — Знаешь, какая у него была «миссия» для тебя? — слова падали, как удары клинка. — Накачать препаратами. Сломать твою волю. Сделать послушным. А потом назвать это браком. Се Лянь побледнел. — …Ты не можешь знать это наверняка. — Я знаю, — жёстко отрезал Хуа Чэн. — В этом мире слишком много тех, кто умеет желать. Он хотел подчинить. Скоро я сотру его имя из истории. Се Лянь вскинул глаза. В них смешались и страх, и возмущение, и предательское тепло. — Хуа Чэн… нельзя решать за меня. Я — агент Бюро. Это моя обязанность! Хуа Чэн чуть усмехнулся — слишком спокойно, слишком уверенно. — Пусть весь мир зовёт тебя агентом, шпионом, кем угодно. Для меня ты только Се Лянь. И я не отдам тебя ни миссиям, ни владыкам, никому. — Его пальцы мягко, но непреклонно коснулись подбородка Ляня, заставляя поднять голову. — Ты — мой. Се Лянь замер. В комнате звенела тишина, и в ней слышно было только, как сердце стучит в груди. — Ты не можешь так говорить, — хрипло выдохнул он. — Я агент Бюро. У есть меня миссия. И никто — никто! — не имеет права решать за меня. Хуа Чэн чуть отстранился, глядя на него сверху вниз. В глазах не было ни капли сомнения. — Ошибаешься, гэгэ, — сказал он тихо, и в этой тишине каждое слово прозвучало, как приговор. — Я решаю за себя. И я решил: тебя я не отпущу. У Се Ляня дыхание сбилось. Слова ударили в самое сердце. Собственнические, резкие, почти дикие, но в них было то, чего он боялся больше всего — истина. — Ты… — голос дрогнул, и Се резко вскочил, словно обжигаясь. — Ты не смеешь! Ты не имеешь права! На губах Хуа Чэна появилась улыбка. Наглая, слишком самоуверенная, будто он уже всё решил. — Может быть, — согласился он с ленивой интонацией. — Но я всё равно не отстану. Эти слова окончательно вывели Ляня из себя. Он схватил схватил свой телефон, вещи, резко отвернулся и пошёл к двери. — Тогда стой здесь и улыбайся, сколько угодно! Но в мою миссию не лезь! — бросил он через плечо. — И не следи за мной! Хуа Чэн не пошевелился. Только смотрел, сидя в полутьме, и уголок его губ оставался приподнятым, словно он знал больше, чем позволял себе сказать. Такси увозило Се Ляня сквозь утренний город. Он смотрел в окно, стиснув кулаки. Сердце разрывалось: злился на Хуа, на его дерзость, на то, что тот посмел решать за него. Агент Бюро не может позволить мафиознику диктовать свои условия. Никогда. И всё же где-то глубоко внутри теплилось странное, предательское тепло. Он прикрыл глаза, и память сама вернула его туда — в ту машину, к Хуа Чэну, к его рукам. К той почти болезненной нежности, которая прожигала сильнее, чем любые вещества в крови. Дверь, которую он сам, собственными руками, захлопнул перед изумлённым лицом Инь Юя. Щелчок замков. Мир остался снаружи. Мир, их долг, его миссия — всё было отброшено. Остался только он и Хуа. И то, как он, Се Лянь, не ждал, не просил — сам потянулся. Сам поймал губы Хуа Чэна, целовал жадно, бездумно, будто владел им. Его руки дрожали, но не останавливались — скользили по плечам, тянулись к шее, цеплялись, не давая вырваться. Он не просил позволения, он брал. Воспоминание о том, как Хуа застыл, ошеломлённый, как его дыхание сбилось, а потом всё равно поддался, отвечая на поцелуй, отозвалось у Се Ляня горячей волной по коже. Он закрыл лицо ладонями. Что я делал?.. Он — агент, воспитанный сдерживать себя, всегда контролировать. Но там, в машине… он горел, как будто внутри него прорвался огонь, и он не стеснялся обжечь другого. Перед глазами снова вспыхнул момент — он на коленях, залезающий к Хуа Чэну, его стон в собственные губы, хриплый, требовательный. Его голос, сорвавшийся на отчаянное: «Прошу… не оставляй меня…». Щёки Се Ляня вспыхнули. Он почти физически сжался в такси, будто боясь, что водитель услышит его мысли. И всё же внутри звучало другое — пугающее признание: впервые он не был тем, кого удерживали, защищали, прятали. Он сам захлопнул дверь. Сам взял, что хотел. Сам, властно, как никогда в жизни, прижал к себе Хуа Чэна. От этого воспоминания дыхание перехватило. Он знал, что это было вещество, кровь, безумие. Но знание не делало воспоминание слабее. Я пользовался им… а он позволил. Он позволил всё. Такси свернуло к его улице. Се Лянь глубоко вздохнул, как будто хотел вытолкнуть из себя эту картину. Но стоило прикрыть глаза — и он снова ощущал вкус, дыхание, шёпот. Он тихо пробормотал сам себе: — Глупец… Дом уже встретил его тишиной. Он собирался хлопнуть дверью, когда заметил на столике у входа аккуратно положенную записку. «Я же сказал — не отпущу. Поешь. Пока горячие». Рядом стояла коробка. В ней — блинчики. Румяные, мягкие, только что со сковороды. Пар ещё поднимался. Се Лянь замер. Сердце предательски дрогнуло. Он вздохнул, закрыл глаза и едва слышно пробормотал: — Чёртов демон… И всё же руку протянул — к теплу, к тому, чего, как он думал, больше никогда не будет у него в жизни. **** Но всё усложнялось… Се Лянь жил на границе. Утром — в строгом костюме, под светом холодных ламп, среди сухих отчётов и приказов начальства. Вечером — в переулках, где асфальт пах гарью, а каждый взгляд мог стоить жизни. Он возвращался в Бюро, приносил «результаты» и держал лицо дисциплинированного, безупречного агента. А за его спиной уже давно шёл шёпот: «Ему чертовски везёт». Никто не говорил вслух, что удача имела имя. В преступном мире всё знали. Достаточно было одного взгляда: если рядом с ним мелькала фигура в чёрном, с повязкой на глазу, значит, это Хуа Чэн. А если нет… всё равно знали, что он где-то рядом. Слухи расползались, и со временем даже самые отбитые головорезы перестали подходить к Се Ляню слишком близко. Потому что за ним стояла тень, от которой не скрыться. Хуа Чэн был безжалостен. И собственническим до безумия. Он мог улыбаться спокойно, но в каждом жесте чувствовалась угроза: прикосновение Се — это его территория. Его бог. Его слабость и его сила. Их жизнь стала тайным ритмом. В Бюро — звонки по защищённой линии, «случайные» пакеты данных, оставленные под дверью. В городе — короткие встречи в машинах с тонированными стёклами, редкие взгляды, от которых перехватывало дыхание. Се Лянь всё ещё пытался держать нейтралитет. Он говорил себе, что это просто «встречи», что всё не всерьёз. Он не выбирал сторону — его выбрали. А Хуа Чэн? Он не задавал вопросов. Никогда не просил слов, не ждал признаний. Он просто действовал. Делал всю грязную работу за Ляня, убирал с его дороги тех, кто осмеливался косо взглянуть. И если кто-то слишком нагло заговаривал с агентом Бюро, то через пару дней его «не находили». Хуа не прятал одержимости. Для него не было «нейтралитета» — был только один человек, ради которого он держал город в кулаке. Каждый день Лянь возвращался в светлый мир закона. Каждый день Хуа оставался в тени, где законы писались кровью и пулями. Но всё равно они тянулись друг к другу — будто между ними давно заключён договор. Глубже, чем долг, опаснее, чем страсть.