своими словами

в раю наступила белая седьмица — редкий, сияющий промежуток времени, когда войны замирают, караулы ослабляют бдительность, а сами небеса становятся ареной. это древняя традиция, старше многих ангелов, унаследованная ещё от первых, кто касался света до сотворения земли. соревнования среди небесных были созданы не как способ выявить сильнейшего, но как ритуал самопознания, способ напомнить: даже вечные существа могут расти. седьмица длилась семь дней — каждый был посвящён одной добродетели, одному качеству, одной части ангельской сути. соревнования были разные, иногда включали в себя и боевые поединки, и состязания в врачевании, и демонстрации крыльев, и сложнейшие духовные задачи, в которых требовалось не только побеждать, но и не потерять себя. особенно зрелищной были традиционно полеты — испытание мужества, где ангелы парили в вышинах мироздания, соревнуясь за поимку луча света в полёте и стараясь принести его к земле без искажения. победитель получал не только венец из света и признание небесного воинства, но и особое право: прикосновение к сердцу божьей воли — крохотную искру, дающую ему возможность повлиять на исход одного небесного или земного дела. не каждый тратил её сразу. некоторые хранили годами, другие — жертвовали во благо. готовились к седьмице заранее: тренировались, постились, чистили крылья до ослепительной белизны. в лагере витал дух праздника, как будто бы даже воздух стал легче. но под этими приготовлениями что-то тревожно шевелилось. ведь белая седьмица, как и всё на свете, имела две стороны. и кими — как всегда — почуял это первым.

──── • ✤ • ────

кими слушал молча, сидя, как всегда, полусвернувшись, с тонкой прядью волос за ухом, и крыльями, чуть подрагивающими на сквозняке. он кивал — не часто, не усердно, будто пропуская слова сквозь себя, не останавливаясь на смысле, потому что смысл был слишком знаком. "не лезь, куда не просят" — сколько раз он уже это слышал? первым говорил карлос: хмуро, жёстко, но с тем особым вниманием, с каким он всегда касался тем, касающихся кими. его голос был как щит, за которым было безопасно, но и... отчасти тесно. — седьмица — не детская игра. ты видел, на что способны старшие. тебе туда рано, ясно? джордж, в отличие от карлоса, говорил мягче, даже с лаской. он чуть улыбался, искал в голосе свет, но в глазах все равно мелькала тревога, такая же, как у лекарей перед боем. — ты же знаешь, я бы тебя поддержал… но это место — не для новичков. даже я туда не сунусь. это не о таланте, это о памяти. а у тебя её, кими, пока немного. кими молчал. не спорил. он знал, что если начнёт защищаться — они подумают, что он просто обиделся. если согласится — решат, что сдался. а он не обижался, не сдавался, он просто... смотрел. на то, как блестят у кого-то крылья, на то, как звучат их голоса, полные силы и уверенности, на то, как он сам отражается в их глазах — не как равный, а как младший. как тот, кого надо оберегать. он кивнул снова. ушёл, когда разговор закончился. а потом, уже в одиночестве, среди палаток, где ветер трепал флаги с символами добродетелей, кими впервые за долгое время улыбнулся — почти непроизвольно, почти тихо. он всё понял и точно знал, что будет делать. когда звучало имя первого желающего вступить в седьмицу, зал замер, как перед бурей. ангелы, рассевшиеся по кругу на разноцветных подушках, обменивались взглядами, слегка изгибали крылья в предчувствии великого — но ожидаемого — представления. обычно в этот момент вперёд шагали те, у кого за плечами сотни ликов, годы службы, огонь сражений и клеймо ран. а тут, почти не дожидаясь окончания призыва, лёгким движением руки, без пафоса, но с какой-то поразительной гордостью явился кими. он поднял руку — прямо, уверенно, словно не он совсем, не тот, что всего неделю назад тихо сбивался в речи перед старшими. и шагнул вперёд, под взгляды, под тишину, под тяжесть ожидания, которая вонзалась ему в спину, как копьё. джордж застыл, карлос вжался лопатками в скамью, и оба одновременно почувствовали, что это уже не юнец, как к нему обращались многие. кими не смотрел на них. не потому что боялся, а потому что знал: если встретит их глаза, дрогнет; а дрожать не положено было тем, кто вышел из тени. он просто стоял, прямой, как стрела, и ждал, когда его имя запишут в список. он был, как ни странно, спокоен. потому что, как он сам позже скажет, “тут всё просто: выиграю — уважения вдвое больше. проиграю — а у сильного противника не стыдно и упасть”. революционер, первопроходец, золотоглазый мальчишка, решивший, что крылья — это не только дар небес, но и инструмент для взлёта туда, куда никто не решался. и с этого момента всё в седьмице немного изменилось, потому что впервые за много лет в неё вошёл тот, кто был слишком юн, чтобы понимать страх — и потому стал опасен. когда имя кими было записано в список участников, зал притих. всё-таки — младший ангел, впервые допущенный до состязаний. дерзость или глупость? никто толком не знал. умеренность, стоявшая у подножия высокого амфитеатра, в своих длинных, ослепительно белых одеждах — как воплощение рассвета на земле, — подняла взгляд на кими. её голос, ровный и спокойный, раздался, будто звоночек в начале литургии: — ты должен назвать куратора. кими моргнул. — кого? в зале раздался гул. одни хихикнули, другие негромко фыркнули. — он даже не знает, кто такой куратор, — прошептал кто-то из старших. — зачем же он здесь? — смешной малой… но умеренность слегка приподняла руку, и шум смолк так, как будто его выдернули за шиворот. она заговорила снова, мягко, будто объясняя что-то очень важное ребёнку. — куратор — это тот, кто будет рядом с тобой во всех испытаниях. тот, кто готовит тебя, наблюдает, подсказывает, если ты запутался, помогает не сломаться. это не просто наставник. это тот, кому ты доверяешь свою честь, и чью честь взаимно защищаешь. взгляд кими вдруг стал вдруг серьёзнее, чем был за всё время. он прикусил губу, отвёл глаза, после перевёл взгляд на толпу, явно в поисках определённого лица. найдя, он шагнул вперёд, встал чуть ближе к краю и — неуверенно, с едва заметной дрожью в пальцах — протянул руку вперёд, прямо, чётко, в сторону того, кто стоял с краю общей группы. в сторону карлоса. он ничего не сказал и не должен был — ведь ангелам нельзя произносить имена чужие, только если имя тебе доверили. но этого жеста хватило. умеренность чуть кивнула, и в её взгляде промелькнуло что-то почти тёплое. — выбор совершен. куратор — назначен. — она посмотрела на карлоса. — ты принимаешь? а карлос в этот момент стоял как прибитый, и если бы кто-то оказался к нему ближе, услышал бы, как у него бешено стучит сердце. карлос, конечно же, согласился. а как иначе? под прицелом нескольких десятков взглядов, под немым, но таким настойчивым жестом кими — как тут отказаться? он шагнул вперёд, махнул ладонью почти небрежно, как будто это ничего особенного. — принимаю. зал загудел — не громко, но ощутимо. одни снова начали перешёптываться. другие — с усмешкой качали головами. а третьи уже направлялись к карлосу с совершенно определённой целью. первый хлопок по плечу был не особенно дружелюбным — но не злобным. второй — уже посильнее. третий — с коротким, звучным: — удачи тебе, мужик. — ты теперь сам себе враг. — держись, брат. мы за тебя… морально. карлос пытался отмахнуться, но куда там, его плечи и спина за пару минут стали полем для братской артиллерии: щелчков, подзатыльников, постукиваний, похлопываний и коротких «ну ты дал, конечно». а в это время, чуть поодаль, джордж сперва просто уставился, как будто не верил. а потом вскрикнул, смахнул с лица неприлично искреннюю ухмылку, отступил на пару шагов, сел на какую-то скамейку и буквально сложился пополам от смеха, прикрывая лицо ладонью. — господи, — прохрипел он себе в руку, — и ты ж взял его. ты ж его реально взял. ты с ума сошёл. пинок прилетел молниеносно – точный, в бок, нежестокий, но выразительный. — прекращай ржать, — процедил карлос. — или сам будешь его куратором. джордж отмахнулся, всё ещё посмеиваясь, будто не слышал угроз. — нет-нет, ты справишься, ты держи меня в курсе, как оно там, — он сквозь смех кивнул на кими. — я тут просто поболеть останусь. с попкорном и шокотерапией. кими стоял на своем же месте, напряжённый, но гордый. он всё видел. и пусть не до конца понимал, над чем там смеются взрослые, но в сердце у него что-то распустилось — вроде того венка, который он сплёл несколько дней назад. он буквально лучился счастьем; шагал к карлосу так, как будто только что выиграл главный приз на небесной лотерее, раздал автографы и сфоткался с самим херувимом. глаза сияли, спина была прямая, крылья дрожали от возбуждения. — куратор, — выдохнул он с таким почтением, будто вручал титул. — я так рад, что- карлос, не слушая, молча схватил его за шкирку. не грубо — но уверенно. и, наклонившись к самому уху, прошептал с ледяной спокойствием, за которым слышался огонь адского масштаба: — пизда тебе, пацан. кими замер, как олень перед фарами. и не успел даже пикнуть, как его уже тащили прочь из амфитеатра — как нерадивого котёнка, решившего нассать в святую воду. весь зал молчал на секунду, а потом… раздалось сдавленное фырканье, ещё одно, а потом — взрыв смеха, хриплый, неконтролируемый. это джордж наконец-то поднялся, но идти прямо не мог — он согнулся пополам, держась за живот, и пошёл за ними, еле-еле переставляя ноги от смеха. — ой, не могу, — хрипел он. — лицо хоть спрячь, у тебя же вены лопнут от злобы! — завались. — рыкнул карлос, не оборачиваясь. а кими, всё ещё болтающийся в его руках, только пролепетал: — ну ты же согласился… — и тут же получил лёгкий подзатыльник. — я потом сам с собой разберусь, — буркнул карлос. — а тебя пока спасать надо. от всех. и от тебя самого. так, словно три героических идиота, они и вышли. один сияющий, второй проклинающий небо и землю, третий умирающий со смеху. и пусть эти испытания были созданы для силы, чести и добродетели — им предстояло пройти их со стилем. ну, или хотя бы с шумом. карлос, конечно, не тащил кими всю дорогу. в какой-то момент — уже за поворотом, вне поля зрения амфитеатра — он его отпустил. резко, без предупреждения. кими взмахнул руками, чуть не споткнулся, и с обиженным видом расправил крылья. он был, мягко говоря, не в восторге от того, как его выволокли на глазах у половины райской администрации, но язык прикусил. умом понимал: лучше сейчас помолчать, чем получить разбор полётов с оттяжкой. карлос обернулся, смерил его взглядом, как будто прикидывал, на сколько частей кими развалится при первом падении. но ничего не сказал, только выдохнул резко, потерянно, будто уже начал жалеть о своём согласии. словно вишенка на торте, явился джордж, всё ещё с насмешкой в глазах, с уголками губ, предательски дёргающимися от желания вновь заржать, он подошёл к кими, чуть склонился к нему и, прикрывая ладонью рот от карлоса, театрально зашептал: — слушай, если чё, я тебе его придержу. ты только беги быстро и не оглядывайся. а лучше — вообще крыльями маши. прям сильно. максимально. до метеоризма. — до чего?! — в кинул бровь кими и даже повернулся к джордж, хотя остатки ума протестовали убирать карлоса из поля обозрения. джордж пожал плечами: — ну а чё, кто знает, как у тебя с полётами? вдруг с перепугу заведётся мотор. а я тебе там, на земле, махну платочком. проводим героя в последний путь. кими выдал что-то между «фырк» и «ха», покачал головой, но глаза у него явно улыбались. — я вас слышу, ублюдки. — карлос выпрямился, как скала, которой он и был, и скрестил руки на груди. — не сомневались, — фыркнул джордж с более ядовитой интонацией. — ты ж у нас теперь куратор. на все уши слышишь и на все глаза видишь. — я злопамятный, если что, — добавил карлос, развернувшись к ним. — а ты, сопляк, — кивнул он на кими. — запоминай: с этого момента ты под моей ответственностью. так что если облажаешься — я тебя сам в ад отнесу. с ленточкой. — в подарок? — подал голос кими. — в жертву, — отрезал карлос и пошёл прочь, шевеля плечами, будто уже пожалел, что не сбежал первым. кими переглянулся с джоржем. — он же всё равно мне поможет, да? — ага, — усмехнулся тот. — но сначала помучает. в этом вся суть небесного воспитания.

──── • ✤ • ────

в первый день кими проснулся от шороха. поначалу ему показалось, что он всё ещё во сне — слишком уж мягкая трава под щекой, слишком тёплый ветер, слишком душный воздух, пахнущий лесной сыростью и чем-то животным. он приподнялся на локтях, тряхнул головой, пытаясь прийти в себя, и... замер. вокруг не было ничего знакомого. никаких палаток, никаких голосов, никаких флагов, ни даже костровых огоньков, что обычно едва теплились в утренних сумерках. вместо лагеря — только густой лес, плотный, тёмный, как будто вырезанный из чьего-то старого кошмара. — что за чёрт?.. — пробормотал кими и встал, отряхивая с колен мелкие иголки и сухие листики. он шагнул вперёд — под ногой хрустнула ветка. тишина ответила ему. — карлос?.. — осторожно позвал он, надеясь, что ему не прилетит за вольность позвать по имени. — джордж?.. кто-нибудь? но слышны были только птицы, только шелест листвы, только собственное дыхание, слишком громкое в этой тишине. кими нахмурился. похоже, его перебросили прямо во время сна — магией, без предупреждения. старшие ангелы так любили делать: «не расслабляйся никогда» — вот их вечный девиз. только в этот раз всё ощущалось… по-другому. не похоже на обряд, не похоже на вызов. просто глушь, и он — один. кими сделал ещё пару шагов, надеясь на чудо — может, за следующими деревьями будет дорога. или человек. или хоть чёртов указатель. потом его осенило: он же мог улететь, он же был ангелом; подняться в воздух, проверить периметр, найти всех остальных. он развернул плечи, взмахнул спиной — и оступился от внезапного ощущения пустоты. ничего. ни лёгкой тяжести, ни привычного тянущего давления между лопатами. кими резко обернулся, пытаясь нащупать крылья руками — и не нашёл. ничего. гладкая кожа. ткань рубашки. пустота. сердце бухнуло в грудной клетке. — какого... что это? — прошептал он. никто не ответил. его лишили крыльев. не навсегда — он это знал. это часть испытания. скорее всего. он должен был паниковать, может быть, даже заплакать, но он стоял молча. хотя губы дрогнули; если у тебя отняли то, чем ты определяешь себя — ты начинаешь спрашивать: а кто ты теперь? возможно, в этом и была суть. кими вдохнул глубоко. лес встретил его гулкой тишиной. и тут он услышал треск где-то слева – резкий, громкий. потом шаг, тяжёлый, словно копытом. ещё шаг. ветви разошлись — и что-то вышло к нему на поляну. это не было просто зверем, не было и просто тварью. в первую секунду кими не мог разобрать, на что именно он смотрит. существо было слишком многосоставным, слишком живым. лапа — волчья; грива — как у льва, только искрилась, будто звёздная пыль. один бок — пятнистый, как у леопарда, другой — гладкий, как у чешуйчатого змея. на спине — птичьи крылья, но растрёпанные, несимметричные, цвета — разномастные: одно алое, другое лиловое, третье — почти прозрачное, будто из стекла. лицо... лицо зверя не имело формы; оно менялось. оно было то лисьим, то человечьим, то вдруг не имело ничего, кроме двух светящихся глаз. но одно оставалось постоянным: два чёрных рога, изогнутых, отполированных до блеска, словно отпетый контраст его белокурой головы. он смотрел на кими, кими смотрел на него. сердце сжалось до точки. что бы это ни было — оно смотрело на него, будто... знало; не просто видело, а знало. и чем дольше зверь молчал, тем сильнее ощущалась тяжесть взгляда. кими отступил. один шаг, второй. ветка под ногой хрустнула — и он вздрогнул, словно раздался выстрел. — отойди, — глухо сказал он. — я не знаю, кто ты. — существо склонило голову. медленно, почти по-человечески. — я серьёзно, не подходи, — голос дрожал, предательски срывался. — не смей. зверь остановился, но не отошёл; даже ноборот, он сделал шаг вперёд. лапа — огромная, с чернильными когтями — опустилась в траву бесшумно, затем вторая, третья, он шёл неторопливо, будто не хотел напугать, будто сам боялся. кими в панике протянул руку вперёд, как щит: — я сказал СТОЙ! и всё равно зверь шёл, не рычал, не угрожал, просто смотрел; в его глазах не было злобы, но и милости там не было. только... тоска. странная, неуместная, тяжёлая тоска, от которой захотелось расплакаться. кими задыхался; легкие будто сжались. он отступал дальше — неловко, споткнулся о корень, почти упал. встал, дёрнулся, глядя, как существо приближается... и остановилось всего в двух шагах. — ты что такое?! — выдохнул кими. его сердце билось где-то в горле. он не знал, стоит ли звать на помощь — кого он позовёт? да и голос всё равно бы утонул в этой проклятой тишине. — ты иллюзия?.. демон?.. испытание?.. — выдыхал он торопливо, срываясь. — говори! зверь не ответил, вместо этого он аккуратно лёг, подогнув лапы под себя так аккуратно, будто кто-то когда-то учил его позировать, будто ему говорили: «сядь красиво, лапки вместе», и взгляд не отводил. вся морда выражала не что-то грозное — а... ожидание? терпение? хвост свой — пышный, как у тигра, — завернул вокруг тела прямо у ног кими и смотрел. паника кими ещё держалась внутри, пульс будто не понимал, что тревога миновала, — но руки уже не дрожали, а дыхание потихоньку выравнивалось. он стиснул зубы. хотел отступить — но ноги не слушались. от злости — или усталости — он нагнулся, подхватил тонкую корягу у ног и со злостью кинул её в сторону: — иди! — выдохнул он резко. — играй! отстань! хватит! и... зверь дёрнулся. не сразу. сначала непонимающе склонил голову, потом глянул туда, куда улетела палка, потом — на кими, а потом рванул; вот прям — с разбега, смешно, нелепо, чуть не споткнувшись. ветки хлестнули по бокам, трава всплеснула — и существо нырнуло в заросли, а через пару секунд вернулось обратно, запыхавшись, с палкой в зубах. и уложил её перед ногами кими, осторожно, почти с гордостью. потом сел на задние лапы; передние прижал к груди, выгнулся, морда поднята, взгляд — снизу вверх, как у дрессированной собаки, что хочет поощрения. ну то есть... чудовищный, тёмный, тревожный зверь с глазами как у самого кими — сидел перед ним, как щенок, которого научили трюкам. кими застыл, а потом рассмеялся. как смеются, когда от неожиданности становится легче. — ты и правда, — выдохнул он, — такой же дурак, как и я. зверь моргнул. кими сел на корточки; они были почти на одном уровне. он посмотрел в эти глаза — в отражения, в искажения, в суть — и внезапно увидел всё. страх — такой, который держал его ночами, не давал спать, заставлял сжиматься от звуков шагов. гнев — мгновенный, как вспышка, когда кто-то обижал его друзей. ревность — потому что ему хотелось быть нужным, единственным, любимым. тоску — по дому, по теплу, по семье, которую он не помнил. стыд — за слабости, за неуверенность, за то, что он был не как другие. и упрямство — слепое, дикое, когда он продолжал идти вперёд даже в темноте. и доверие — слишком щедрое, и от этого болезненное. и надежду, такую яркую, что от неё резало глаза. всё это было в нём, и это он. тренированный, глуповатый, упрямый, странный, не всегда идеальный, не всегда сильный, но настоящий. — ты — я, да? — тихо спросил он. — такой вот... весь. зверь не ответил, только медленно подполз ближе — и ткнулся лбом ему в плечо. осторожно, как делают это собаки, которым можно доверять. кими поднял руку, и впервые не отдёрнул её; он провёл по шерсти — густой, странной, то мягкой, то жёсткой, будто она сама не знала, кем быть. кими обнял зверя, ощущая тепло его шерсти и мягкость в сердце. зверь вздрогнул от неожиданности, затем замурлыкал — получился глубокий, вибрирующий звук, который будто исходил не только из горла, но и из самых глубин мироздания. это было урчание принятия, доверия, пробуждения — ответ, который долго ждал кими от самого себя. он крепче прижал зверя к груди, шепча слова, которые впервые произнёс вслух: «ты не страшен, ты я, и это нормально». зверь начал исчезать, растворяться в воздухе, как утренний туман, как сон, который постепенно покидает сознание при пробуждении. руки кими опустились, пальцы расслабились, и он понял, что снова стоит один — без зверя, без крыльев, без защиты, но с чем-то гораздо более важным — с принятием себя. вдруг он ощутил взгляды. вокруг собралась толпа ангелов — старших и младших, наблюдателей и судей, и все смотрели на него с ошеломлением и неприкрытым восхищением. они будто не могли поверить, что такой юный, почти ребёнок, сумел принять в себе всё: свет и тьму, страхи и надежды, слабости и силу. никто из них прежде, видимо, не видел подобного — первого, кто не отверг свою тень, а обнял её. из толпы раздалось тихое, растущее по силе шептание: «он сделал это… он принял себя… первым…» вскоре этот шёпот перерос в осторожные аплодисменты, которые быстро распространились по всей поляне, заполняя пространство радостью и признанием. кими растерянно оглядывался вокруг, не веря своим глазам и ушам. он ожидал услышать: «ошибка, ты провалился», но вместо этого в толпу прорвался карлос, отчаянно раздвигая ангелов, и, достигнув кими, схватил его в объятия, — ты малявка, ты гений, ты мой любимый проклятый ребёнок!!

вечер уже опускался на лагерь, тёплые краски заката играли на небе, когда кими, карлос и джордж устроились на скале чуть поодаль от палаток. вокруг было тихо — кто-то ужинал, кто-то отдыхал после тяжёлого дня испытаний. кими неспешно жевал рагу, глядя на своих старших спутников и наставников. — а почему вы, старшие, сами не участвуете в этих испытаниях? каждый год одни и те же ребята бегают, доказывают что-то, а вы — нет. не хотите себя показать? завоевать уважение? — спросил он, дожевывая остатки. джордж усмехнулся и пожал плечами. — не то чтобы не хотим. просто испытания — это один раз в жизни. как экзамен, который не пересдаёшь. — он расправил крылья и закинул ногу на ногу, поставив всего себя прохладном сквозняку. — а ещё, скажу честно, не все любят рисковать ради этого «уважения». мало кто готов пройти через ад, чтобы потом блеснуть перед остальными. кими хитро улыбнулся. его вполне удовлетворил этот ответ, но он делал узнать ещё одну позицию. — ну, а ты? — спросил он, толкнув карлоса в ребро. карлос вздохнул, посмотрел на звёзды, словно философ из древнего мира (которых, к слову, в раю порядком хватало). — я не участвую, потому что знаю, зачем вообще нужен этот цирк. я приключений сам себе найти могу, это ты знаешь. я выбрал быть здесь, с вами, помогать, а не соревноваться. кими усмехнулся, довольный, как кот. — ты что, стал занудой? карлос улыбнулся в ответ. — занудой? — переспросил он и потянулся, чтобы влепить кими подзатыльник. — возможно. но зато надежным. — да, юнец, у тебя есть с кого брать пример. — выдал джордж и развалился на скале, будто модель.

──── • ✤ • ────

в день очередного испытания кими пришлось побегать. в прямом смысле слова. с утра, только он успел умыться и выползти из палатки, как раздался знакомый окрик: мол, за ним пришли. у ворот лагеря стоял высокий хмурый ангел из старших, с лицом, будто он целую ночь спорил с богом о налогах на дыхание. кими молча натянул лёгкую рубашку, всё равно брони нормальной у него почти не было — то прожгло, то порвал, то сам скинул, чтобы не мешала; ноги он оставил босыми, как были. политика была простая: не собираются же его там убивать, верно? да и, первое испытание не было таким уж жестоким, скорее всего, и дальше та пойдёт. он шагнул за ангелом; идущий впереди не проронил ни слова, не завёл разговор ни про испытание, ни про его суть. просто шёл, и кими шёл следом, зевая на весь рассвет. они вышли к краю. пропасть была такая, что у кими заложило уши от одной только мысли, как глубоко там внизу. прямо над бездной, в лёгкой дымке, дрожал воздух. ни моста, ни камней, ни лестницы — ничего. только табличка, на которой простым языком было написано: «беги». никаких инструкций, никаких пояснений. кто бежит? куда? зачем? кими покрутил головой и понял: не он один был в шоке. вокруг столпились и другие участники. кто-то уже разминался, кто-то смотрел в бездну, явно борясь с приступом паники. рядом кто-то тихо бормотал молитву, ещё один отходил за кустами. кими сдвинул брови. он ещё раз обернулся — и тут увидел карлоса. тот стоял чуть поодаль, опустив взгляд, и даже рукой прикрыл лицо. не потому что солнце светило — просто, похоже, ему искренне стыдно было, что его юный подопечный сейчас будет прыгать в бездну. кими прочёл в этом жесте всё: «пацан, тут ты сам. я вообще не побегунчик». впрочем, кими знал, что карлос бегать не любитель, но было все равно обидно. “всё равно, подумал кими, если здесь надо прыгать, то чем меньше думаешь, тем лучше”. тактика у него всегда была простая: если не знаешь, как победить — делай вид, что тебе плевать. наверное, от олли набрался, черт бы побрал этих адских создание. ему махнули рукой. первый шаг был самым трудным. не в физическом смысле — просто он наступил в воздух. под ногой ничего не было, ни плотности, ни опоры; только пустота. и кими полетел, но не вниз. под босой ступнёй с дрожью вспыхнула тонкая линия света. узкая полоска, которая, как мост, тянулась за ним. всё было предельно просто: пока ты веришь, что можешь идти — путь появляется. стоишь — он исчезает. тормозишь — падаешь. бежишь — держится. сначала он старался. шаг был ровный, дыхание контролировалось, взгляд был направлен вперёд. но вокруг кто-то уже падал — с криками, с проклятьями, с плачем. а он пока держался, и всё равно чувствовал, как с каждым шагом напрягается спина, как подгибаются колени. в один момент, когда он рискнул оглянуться, не остававливаясь, через плечо, и увидел очередную пустоту — куда тогда они, черт возьми, бежали? — его прошибла знакомая мысль. да ну всё это к черту, правда; он не олимпиец, он не святой. он не просыпался по утрам, чтобы лизать ботинки небесам. он — кими. обычный парень с крыльями, которому просто хотелось дожить до вечера и сожрать чего-нибудь тёплого. прикину в в голове потенциально выживших соперников, кими разжал руки, раскинул их в стороны, будто крылья. не для полёта — для свободы. откинул голову назад и заорал. не от страха — от веселья. он подпрыгнул, шагнул вбок, снова вперёд. мост под ним дрожал, но не исчезал. он не верил — он знал; не верил, что мост есть — знал, что он будет. потому что он идёт; потому что двигается; потому что у него выбора нет. и чёрт с ним, что там думают сверху. он, может, не святой — зато живой; и пусть так будет дальше. в ушах свистел ветер, и крылья ловили потоки воздуха, удерживая баланс. а он просто бежал. смеялся, плевался в пропасть, подмигиваю попадавшимся на пути ангелам, которые оставались позади. один из них упал прямо у кими на глазах — отвлёкся, поскользнулся, потерял веру, и всё. исчез. кими не обернулся. не потому что не жалко — просто если начнёт думать, то сам грохнется. он вспомнил, как демоны живут; не то чтобы хорошо — но весело, без этих моралей, без правил, без страха. если и падают — то хотя бы не из-за собственного недоверия. “вот и я так буду, — решил кими, — плевать. всё, что будет — будет. а я побежал”. в какой-то момент он начал петь. громко, фальшиво, что-то древнее, что пели некоторые девушки, что-то про солнце и воду. и под каждым словом мост пульсировал светом. он даже не заметил, как преодолел половину, предоставленную добродетели для участников. в самом конце он разогнался. на последних метрах, где воздух дрожал, а мост исчезал под каждым шагом почти сразу, он прыгнул. летел он секунду. может, меньше. и приземлился — на твёрдую, пыльную землю. замер. оглянулся. земля? настоящая? мост исчез. полностью. будто и не было. он вдохнул. потом выдохнул. сел прямо на землю и улыбнулся широко, почти просиял. не потому что выиграл. просто — получилось, без подвоха, просто получилось. он услышал аплодисменты. не громкие, редкие, уже более сухие, но искренние. карлос всё ещё прикрывал лицо рукой, но на этот раз — чтобы скрыть усмешку. кими едва не показал ему средний палец, но с любовью.

──── • ✤ • ────

на следующий день всё началось с тишины. не той, в которой птички молчат, и даже ветер, кажется, затаил дыхание, а той, что будто пропитала кости, залезла под ногти и вжимала пальцы в ладони. кими стоял у входа в лабиринт, в котором не было ничего. не было ни намёка на выход, ни обещания конца. просто стены — высокие, серые, безмолвные. и небо над головой было таким же серым, не то облака, не то потолок. и когда один из старших ангелов, тот, что с глубокими морщинами у глаз, сказал “иди”, — кими даже не ответил. просто сделал шаг. он был не то чтобы спокоен — скорее, пуст. после моста, после зверя, после всего, что уже случилось, и мыслей о том, что ещё могли придумать добродетели, в нём будто бы что-то выгорело. остался пепел, шуршащий при каждом движении. первые шаги по каменным плитам лабиринта казались обычными. налево. потом направо. потом прямо. лабиринт сначала даже играл в честность — позволяя двигаться, как будто по закону. и только где-то на двадцатом повороте, когда кими попытался сориентироваться, вдруг понял — следов нет. ни его, ни других. стены гладкие. никакой пыли. и всё одинаковое. каждый угол, каждый поворот — как будто копия предыдущего. он попробовал царапать стену ногтем, но она оставалась девственно гладкой, будто не хотела помнить его прикосновений. кими вздохнул. — ладно, — сказал он вслух, хотя никого рядом не было. — поиграем. время исчезло быстро. сначала он пытался его отмерять: шагами, дыханием, биением сердца. потом пытался петь, чтобы не забыть звук, но даже голос исчезал в этих серых коридорах, глохнув, не отразившись ни разу. потом он стал говорить сам с собой, сначала тихо, потом громче, потом шептать, а потом вовсе замолчал. потому что понял: лабиринт не отвечает. он не злой, не добрый; он просто есть. как гравитация, как смерть. кими шёл. иногда с упрямством, иногда с отчаянием, иногда с таким злым весельем, будто хотел насмехаться: “я вас всех переживу, твари небесные, вы тут меня не сломаете”. но каждый новый поворот давил. каждый новый прямой отрезок пути был как удар. он ел что-то сухое и пресное, что дали перед испытанием. пил воду, которой было достаточно, но она казалась не настоящей. спал, прислонившись к стене. просыпался. и шёл. шёл. ш ё л. однажды он подумал: “а вдруг я умер?” вдруг это и есть ад? нет ни крика, ни боли, ни демонов, ни олли, хихикающего от глупых шуток и лопающего лавовые пузырьки. просто вечная дорога, без цели, без конца. и он даже не будет знать, сколько вечностей прошло. просто будет идти. ещё шаг. ещё поворот. и ещё. и ещё. и ничего. он начал терять ориентиры, стал сомневаться, ходил ли он тут раньше, стал забывать, что было утром. был ли вообще день. было ли утро? было ли хоть что-то? всё, что оставалось — это шаг. левый. правый. снова левый. дыши. шагай. однажды он заплакал. просто пошёл и заплакал. не от боли, не от страха, ат пустоты. от того, что мир — серый, и он тоже, и что никакого света, никакой надежды — нет, что он будет идти и идти, и никто не придёт. никто не выведет. никто не скажет “достаточно”. никто не похвалит. и даже если он умрёт — никто не заметит. в какой-то момент он стал петь. не ради звука — ради привычки, потом замолчал, потом говорил стихи, потом стал врать. сам себе. придумывал, что где-то там, за следующим поворотом, будет выход. будет карлос с его хриплым смехом, будет джордж с улыбкой до ушей, будет олли со своими глупыми шутками и провокациями. будет вечер у костра. будет небо, по-настоящему синее, а не это, нарисованное, искусственное. будет дом. но за поворотом была только стена. и ещё один угол. и ещё одна прямая. и пустота. он начал разговаривать с лабиринтом. — ты, конечно, ужасное создание, — говорил он. — но я тебя понимаю. у тебя работа такая — сводить с ума. лабиринт не отвечал. и это бесило сильнее всего, потому что даже злиться было не на кого. и тогда кими смеялся, так, как смеются люди, стоящие на краю крыши. он шёл и ржал, и это было страшно. потому что смех раздавался в сером воздухе, и никто его не глушил, и потому что он сам не знал, почему смеётся. потом что-то изменилось. не в стенах, не в свете, а в нём самом. он перестал ждать, перестал надеяться, перестал злиться. просто начал идти., не думая, не оценивая. просто шёл, и каждый шаг становился молитвой. не к богу — к себе. “ещё раз. ещё. ты можешь. ты идёшь. всё, что ты можешь — идти”. и так — день за днём, или час за часом, или век за веком. неважно; он не считал. в один момент, после какого-то особенно длинного поворота, когда кими уже не помнил, сколько раз моргнул, он заметил: воздух стал чище, небо стало... чуть светлее, и дорога... не изменилась, нет, но вдруг появилась тень. лёгкая, почти незаметная. и шаг вдруг прозвучал иначе. не глухо, не сквозь вату, а как-то... настояще. он остановился, не поверил сначала. подумал: глюк, обман, снова ловушка, снова круг. но сделал шаг вперёд. и ещё. и ещё. и за следующим поворотом — ничего не случилось. но чуть дальше... ветер. настоящий, лёгкий, прохладный, в лицо; он пах пылью и свободой. и тогда кими заплакал снова, но теперь — иначе. потому что понял: конец был, и он его нашёл. не потому что знал, не потому что верил, а потому что продолжал идти, когда всё внутри говорило «остановись». он вышел в свет, и впервые за всё это время — закрыл глаза. потому что было можно, потому что солнце было настоящее, потому что ветер — живой, потому что небо — синее, и он — живой. вдалеке стоял карлос. стоял, нахмурившись, сжатыми кулаками, и когда кими подошёл, тот не стал спрашивать, как было, просто похлопал по плечу. кими уселся на траву. не просто сидел — будто утонул в ней, сполз внутрь этого мира, где не было серых стен, не было шагов, не было пустоты. просто трава, мягкая, прохладная, чуть влажная от утренней росы. ноги гудели — от бессилия, от ощущения, что их больше не существует, что они стали продолжением земли. голова слегка кружилась, и глаза, даже на свету, норовили закрыться. но не давал — не сейчас, не сразу. надо было просто чуть-чуть переварить, чуть-чуть вернуться, чуть-чуть убедиться, что он действительно здесь, а не за очередным поворотом. джордж подошёл почти бесшумно, сел рядом, протянул булку. тёплую. с корицей и чем-то липким внутри. кими только кивнул — и укусил, не думая. просто жуя — как зверёк, который ест, чтобы не умереть. — ты как? — спросил джордж, тихо, не нарушая зыбкого покоя этого дня. кими пожал плечами, не отрываясь от булки. — живой, — сказал он, и в этом слове было больше смысла, чем в любой лекции о стойкости духа. рядом сел карлос, вытянув ноги, чуть отклонившись назад, облокотившись на руки. — четыре часа, — сказал он, не глядя. кими замер. — что? — ты там был четыре часа. — он повернулся, усмехнулся как-то устало. — ну, тут. у нас. кими вытаращился. — четыре часа? — ага. кими моргнул. — врешь. — без шуток. — не может быть. карлос кивнул в сторону одного из старших, не полного, но мускулистого, с чуть седыми волосами и неспешной походкой, как у человека, у которого никогда никуда не горит. — фернандо вышел за тридцать минут. кими посмотрел на фернандо, потом на булку, потом опять на фернандо. — как, черт возьми? — вот и мы спрашиваем каждый год. фернандо как раз подошёл поближе, потягиваясь, разминая плечи. заметив взгляд кими, чуть наклонил голову. — ну что, ты жив? кими вытер рот тыльной стороной руки, чуть кивнул. — не знаю. наверное. пока булка есть — чувствую пульс. фернандо уселся в нескольких шагах, вытянул ноги, стал аккуратно разминать голеностоп. — хорошо шёл. я слышал, как ты ржал где-то в середине. кими криво усмехнулся. — если не смеяться — сдохнешь. — верно. — ты правда прошёл его за полчаса? — тридцать две минуты и сколько-то сентимо. — как ты это сделал? фернандо пожал плечами. — опыт. да и у меня в голове бардак, лабиринт не успевает дезориентировать. кими уставился на него. — это ты сейчас серьёзно? — вполне. чем хуже у тебя внутри, тем меньше лабиринт тебя колбасит. — гениально, — сказал кими, отпивая воду из фляги. — то есть, чтоб пройти испытание терпения, надо быть морально разваленным? — вот именно, — хмыкнул фернандо. — уравнение простое: нет душевного порядка — нет, чего ломать. — круто, — выдохнул кими. — тогда я, считай, на полпути к просветлению. джордж усмехнулся, похлопал кими по плечу. — мы все на пути. только кто-то по прямой, а кто-то через чёртов лабиринт. они сидели ещё долго, не торопясь. солнце поднималось лениво. с другой стороны поля начали появляться новые участники — кто-то возвращался, кто-то ещё плутал. но все уже поняли: до тех пор, пока не выйдут последние, никто не уходит. это было правилом и уважением, и, может быть, даже частью самого испытания — ждать. не просто пройти, но дождаться тех, кто идёт дольше. кими прищурился на горизонт, жуя остатки булки. — и сколько нас ещё там? — семеро, — ответил карлос. — один вообще, кажется, сел и сидит. просто ждёт. — может, он умнее всех нас, — пробормотал кими. — просто понял, что выхода нет. — или понял, что он есть, — сказал фернандо, поднимаясь и снова разминая плечи. — но только тогда, когда ты сдашься, и всё равно продолжишь идти. кими закрыл глаза и склонил голову на плечо джорджа, готовый уснуть прямо так. — задрали вы со своей философией.

──── • ✤ • ────

в следующий раз кими проснулся с лёгким раздражением, потому что сон прервался не от света, не от голосов, не от привычного шороха лагеря — а от собственного беспокойства. внутри было ощущение, будто кто-то вызывал его по имени, только не слухом, а чем-то более глубоким, искрящимся за грудной костью. он потянулся, зевнул, промурлыкал себе что-то ободряющее — вроде "ну уж если и сегодня меня не разорвёт на части, то я вообще, наверное, бессмертный" — и вылез из палатки, не утруждая себя как-либо приглаживать волосы. не успел он сделать и десятка шагов, как к нему подошёл старший ангел. высокий, вечно с нахмуренным лбом и голосом, в котором было столько мягкости, сколько в лезвии клинка. — за мной, — сказал старший, и пошёл прочь. без приветствия, без объяснений, будто вёл на казнь. кими, конечно, зашёлся глазами, внутренне простонал свое недовольство, но пошёл следом. старший молчал всю дорогу, пока не вывел его к белой палатке. — тебе туда. — а если я спрошу — зачем? — не получишь ответа. — кими фыркнул и скрестил руки на груди. — хотя бы... ну, типа... больно будет? — может быть. — и он ушёл. кими остался стоять один. в голове мелькали мысли о проклятых магических коробках и всяких зверях, но эта палатка не выглядела как что-то звериное. она выглядела... странно. неугрожающе. слишком обыденно. он вздохнул и вошёл. воздух внутри был затхлым, тяжёлым, пахнущим пылью и потом, будто все эти люди ждали здесь слишком долго. свет падал сверху ровно и без источника, сероватый, почти туманный. в углах лежали тени, сжавшиеся в комки, как животные. и были они. первой, кого заметил кими, была женщина. она стояла у дальней стены, опершись на тонкую стойку с растрескавшейся поверхностью. высокая, сухая, как виноградная лоза после пожара. волосы цвета старого золота — в них прятались седые пряди. кожа смуглая, губы тонкие, глаза, медные, безжалостные, как ножи. она посмотрела на кими — и оскалилась. рычание вырвалось у неё из груди не как у животного, а как у человека, которому до тошноты надоело сдерживаться. — серьёзно?.. — процедила она. — вот это… это он, да? вторым был громила. сидел, почти развалившись, на массивном ящике. руки, будто обтянутые сетью из ожогов. каждая линия, каждая морщина на лице — словно отрезок пути, которым шли тяжести, кулаки и проклятья. глаза — тёмные, беспросветные, в которых давно потух свет. он поднял голову, взглянул на кими и скалился. — они издеваются, — буркнул он. — другого объяснения у меня нет. малыш, ты заблудился? третий сидел отдельно. худой, почти болезненный. будто извиняющийся за само своё существование. он был моложе двоих других — лет сорока на вид, с тусклыми глазами, волосами цвета дождевой воды и руками, сцепленными в узел на коленях. — это… суд? — презрительно протянул он, будто выдыхая грязь. — они прислали ребёнка нас судить? ангелы совсем голову потеряли. кими остановился на пороге. он чувствовал, как на него давит всё — воздух, взгляды, стены палатки; это было не просто испытание — это было испытание им. тем, что они в нём видели, и тем, что он сам в себе пытался найти. — эм… — начал он, стараясь выглядеть чуть увереннее, чем чувствовал. — доброе утро? или день? или что здесь вообще по времени суток? никто не ответил. вместо этого к нему подошёл один из добродетелей — справедливость — высокий, почти лишённый черт, будто вырезанный из света и теней. — ты здесь, — сказал он. — чтобы вынести решение. кими моргнул. — решение? какое? я же даже... я не знаю, в чём дело! — и тем не менее, — голос добродетеля был ровным, как всегда. — ты должен узнать. слушай. смотри. взвешивай. он растворился — просто исчез, будто и не было. кими остался наедине с тремя парами глаз. женщина продолжала буравить его взглядом, с насмешкой и злостью. громила скалился и что-то выжидал, явно уже придумав, как оспорить любой его вопрос. и только третий — молчал, чуть дрожал, будто не хотел быть тут совсем. кими выдохнул. он все ещё стоял — немного сбоку, будто искал, к чему бы прижаться спиной, но в палатке ничего не было — только воздух, пахнущий выдохами, и три человека, глядящих, будто он — мясо на весах. — хорошо, — сказал он наконец, подняв руки. — я… я хочу выслушать. каждого. скажите, что произошло. без прикрас. я не буду перебивать. он сел. под ним возник стул — не было его, и вдруг был, будто испытание решило: раз уж ты лезешь в это — вот тебе хоть сиденье. первой заговорила женщина. — всё это... — начала она, бросив взгляд на других. — произошло из-за жадности. и страха. она выпрямилась, заговорила спокойно, будто читала показания в зале суда, но в голосе дрожала нота чего-то слишком личного. — моё имя дориана. мы были втроём, на вылазке, и нашли камень. светящийся, сильный артефакт. как я поняла — он исполняет желания или, по крайней мере, делает возможным невозможное. я… я не стала ничего говорить остальным, не сразу. я просто… держала при себе. думала, вдруг… вдруг смогу спасти сына. — ее голос стал тише. — вы же не понимаете, — сказала она, — что такое, когда ангел отказывается лечить твоего ребёнка. потому что "не положено". потому что "испытание". я просто хотела хоть раз получить то, чего хочу, хоть раз в жизни. второй — громила — рассмеялся; получился кислый противный звук, который никак не сочетался со внешностью. — враньё, — сказал он. — она первая сказала “давайте скроем это”, а потом ещё и пыталась меня обвинить. — да ты сам!.. — резко повернулась она. но громила уже говорил, не обращая на её восклицание внимания, с кими. — я не хотел красть. не хотел врать. но я… я знал, что она скрывает что-то. я видел, как она отходит в сторону. и когда нашёл его — камень, этот… кусок света — он уже был в её сумке. и я взял. украл у воровки, чтобы никто не украл у меня. — и ты не сказал! — вспыхнула она, взмахнув руками, будто готовясь лично задушить преступника. — А ТЫ СКАЗАЛА?! — взревел он. кими поднял руки: — пожалуйста, тише! дайте выговориться третьему… третий — худой, молчаливый — медленно поднял взгляд. — я… я не знал. правда. когда они начали ссориться, я уже понял, что что-то не так. но… я… когда они заговорили про камень… я подумал, что смогу… может быть… вернуть… — его голос дрогнул. — я украл. я. да. но не потому что… не потому что хотел кому-то зла. просто… я думал, у меня больше ничего не будет. я был так напуган, что что-то случится. трое замолчали. кими сидел в тишине, которая сначала звенела, а потом просто болела. — итак… — выдохнул он. — каждый из вас взял камень, но ни один не сказал другим. — я сказала! — бросила женщина. — ПОСЛЕ. когда я уже увидел, — рявкнул громила. — никто из вас не сказал сразу. — кими чувствовал, как у него гудит голова, он опустил взгляд и подпер голову руками, чтобы хоть как-то держать себя целым. — и теперь все трое обвиняете друг друга. но все трое… сделали одно и то же. — в груди было ощущение, будто его забили мокрым песком. — и я должен… решить. кто из вас был прав? кто виноват? — мы все виноваты. — тихо сказал третий. — да нет же! — женщина шагнула вперёд. — я поступила так из-за любви. они — из-за страха и жадности. это не одно и то же! — а ты, конечно, у нас вся в белом, — огрызнулся громила. кими сидел, подбородок уткнулся в сцепленные пальцы; он не слышал больше ни их голосов, ни дыхания, только гул внутри головы. если бы у тебя был друг, смертельно больной… что бы ты сделал? — он представил джорджа, его улыбку, то, как тот трепал его по волосам, как прикладывал к плечу, когда кими плакал. если бы сказали: "только этот камень сможет его спасти". первым желанием было: отдал бы всё, украл бы, утащил, соврал бы, если нужно, и плевать, что скажут остальные, пусть потом судят — но пусть он будет жив. кими вскинул голову. губы чуть приоткрылись — сам от себя не ожидал этой мысли. и всё же… это была правда. а если бы речь шла не о друге… а о ребёнке? — подкинул внутренний голос. — своём. или чужом, но умирающем. он судорожно втянул воздух. это было… другое. глубже. больнее. невыносимо. если бы ты стоял с этим камнем в руке. знал, что у тебя — шанс, а вокруг правила, законы, чьи-то чистые мантии и великие слова. он видел, как сжимает камень в руке, видит сияние. и как прикусывает губу: кому рассказывать? зачем? всё равно не поймут… руки задрожали. он опустил их в колени. а если бы ты знал, что один из товарищей врёт? что камень уже кто-то прибрал. и ты — просто не хочешь остаться с пустыми руками? — в голове возник образ: кто-то из товарищей быстро убирает сверкающий артефакт себе за спину. а ты стоишь, глядя, как он уходит. и чувствуешь — несправедливо, и тоже тянешь руку. а если бы ты вообще не знал, что происходит, и просто испугался всё потерять? — третий. тот самый, тихий. его глаза, полные сожаления. — если бы ты просто устал быть последним. устал жить без шанса. и, когда этот шанс появился — сжал его, как мог. кими закрыл глаза. что бы ты сделал, кими? воздух в палатке будто стал гуще, все образы в голове начали перемешиваться. друг, ребёнок, страх, одиночество. правда каждого из них — словно одеяло, натянутое на чужой каркас, но примеренное на собственные кости. он глубоко ушёл в себя. слишком глубоко. перестал замечать, как на него смотрят. как молчат. как напряжение в палатке стало ощутимым, как натянутый нерв. — видишь?! — голос женщины хлестнул, как плеть. — вот, юнец, к чему приводит их “великая мудрость”! посылают ребёнка — судить! да у него лица нет уже! — кими резко моргнул, как будто его выдернули из сновидения. женщина шагнула ближе, пальцы дрожали. — не справляешься — так и скажи. брось этот фарс. у тебя даже усов нет, а ты сидишь и размышляешь, кого бы отправить в забвение. ты знаешь, что это значит? что это вообще за место — небесный суд?! другой мужчина — тот, что грубее — фыркнул: — да уж, ангелы совсем выродились. раньше таких посылали пыль мести вытирать. а теперь вот — судьбу решают. третий ничего не сказал. но его взгляд был пронзительный. и — что хуже всего — сочувственный. кими вскочил. — я не ребёнок, и я не спрашивал, достоин ли я сидеть здесь. меня сюда послали. — рявкнула он грубее, чем хотел. — и, если вы думаете, что я хочу судить кого-то — вы ошибаетесь. — он сделал шаг вперёд. губы дрожали, но взгляд уже не отводил. — мне больно от того, что вы сделали. мне тошно от мысли, что я должен взвешивать вашу боль на весах, будто я знаю, как правильно. не знаю. но я пытаюсь понять. он выдохнул. — и даже если в этом нет смысла, даже если моё решение ничего не изменит —я всё равно попытаюсь. потому что вы, кажется, давно забыли, что пытаться — это уже честнее, чем делать вид, будто всё ясно. — голоса оборвались. — я… я не знаю. — сказал он. — я не знаю, кто из вас прав. у каждого есть правда. у каждого — ложь. и всё перемешано. желания, страх, боль… каждый из вас потерял что-то. каждый — хотел спасти кого-то. но камень был один. и вы порвали друг друга. он закрыл глаза. ему казалось, что это уже не просто игра, не иллюзия, не испытание. а что-то настоящее. кого-то ведь осудят, правда? кого-то ведь заберут, кто-то потеряет крылья или свободу... — я не могу... — выдохнул он. — я не могу просто ткнуть в кого-то пальцем. это не... справедливость. это рулетка. —пауза. тишина. все трое смотрели на него. — но... — продолжил он. — если уж надо... если уж действительно нельзя оставить всё так... он оглядел их. медленно. он тяжело вдохнул, собрал последние крупицы смелости и сказал ровно, тихо, но так, что все услышали: — страх — это не чувство. это яд. он не болит — он разрушает изнутри, медленно и тихо. ты не украл камень. ты украл шанс на доверие, и потому — я выбираю тебя. мужчина, на которого указывал кими, опустил глаза. в его взгляде сверкнуло что-то извиняющееся и разбитое. остальные замерли. женщина, рыжеволосая и пылающая, больше не кричала, а мужчина, сжатый в напряжении, сжал губы. тишина, тяжелая и густая, накрыла палатку. кими почувствовал, как сердце колотится в груди, словно он прошёл через пожар — горячий и жгучий. он не знал, правильно ли сделал, но внутри не было лжи. он вышел в прохладный воздух лагеря, грудь сжимало от смеси облегчения и боли. вокруг было тихо, но кими знал — внутри него всё ещё бушевала буря. он, ещё слегка дрожа, взглянул на карлоса. глаза ангела были суровы, как всегда, но в уголках рта блеснула чуть заметная улыбка. наверное, он все сделал правильно. хотя чувствовалось другое.