Nostalgie

Ветер мягко шевелил покрытую тонким слоем солнечных лучей лошадиную гриву. Такой красивый день был заляпан кровью тысяч людей, оскорблен свистом злых пуль, вымаран взмывавшей вверх от тяжелых ядер землей. Там, внизу, все было видно как на ладони: бегущие солдаты, рваные знамена, взрывы. Здесь — только сухой ветер и напряженная тишина. Император мерил холм шагами, упорно молчал, лишь краем глаза следя за битвой. Офицеры вокруг тихо переговаривались между собой, делая ставки и предположения, бесполезные для хода боя. Маршал Бессьер с трудом сдержал рвущуюся вперед лошадь, напрягая зрение, чтобы получше разглядеть мельтешащих людей внизу. Гвардия пока оставалась не у дел, и Жан-Батист наслаждался редкими мгновениями личного спокойствия. Он скользил взглядом по полю, выхватывая знакомые мундиры, пересчитывая батальоны. Легкий цокот копыт сзади не заставил его обернуться — маршал был слишком занят рассматриванием знакомой черной шевелюры Ланна. Тот размахивал руками, кричал что-то, то ли воодушевляя, то ли припугивая солдат перед скорой атакой, и с высоты это выглядело весьма уморительно. — Ты на войну как на парад, — весело заметил Мюрат, подъехавший сбоку. — А ты как в цирк, — спокойно ответил Бессьер. Он не отрывал заинтересованного взгляда от маленькой фигуры Ланна. Мюрат раскатисто рассмеялся, складываясь пополам и утыкаясь лицом в лошадиную гриву. Его плечи дробно сотрясались в странном порыве веселья. Жан-Батист лишь на мгновение перевел на него взгляд, но тут же вернул его назад, к полю, где уже начиналось наступление. Маршал Ланн, впереди всех своих войск, гордо двинулся первый, не стесняясь ядер и пуль. — Ты стал гораздо развязнее с того дня, — заметил Бессьер аккуратно, продолжая наблюдать. — Конечно, — Мюрат успокоился и мотнул кудрявой головой. — Ведь он должен заметить меня! Жан выгнул бровь. Этот вполне конкретный "он", обещанный гадалкой Иоахиму, уже сейчас не выходил у того из головы, отчего Мюрат весьма раздражающе красовался перед всеми усерднее, одевался ярче и смеялся громче. А ведь та женщина даже не сказала дату встречи будущих партнеров: могли пройти года, но Иоахим жил лишь сегодняшним днем. — Сколько же веры надо иметь... — пробормотал Бессьер, ни к кому конкретно не обращаясь. Мюрат, услышав его по чистой случайности, приосанился. — Я верю потому, — он прищурился от хитрых лучей солнца, — что это дарит мне силы жить. А в нагаданное про смерть... Иоахим вдруг замолчал, и вместе с ним прекратился бесконечный говор пушек, крики, свист, марши — поле боя затихло, словно надвигалась гроза. Жан повернул голову на друга, пытаясь унять внезапно накатившую тревогу. Мюрат перебирал удила с каким-то слепым отчаянием в наступившей пугающей тишине. — ... я не верю, — тихо закончил он. — Гадалка соврала, иного и быть не может. Бессьера передернуло, и он отвернулся, снова цепляя взглядом крошечную фигурку Ланна, такую уязвимую среди огромного поля, открытую всем ветрам, ядрам и штыкам. Она двигалась только вперед, не оглядываясь на солдат, с непрошибаемой уверенностью, с непоколебимым бесстрашием, но разве пули отличают трусов от смелых? — Он ведь и правда... может умереть. В любое мгновение. И он был мне дорог. — Нет! — почти крикнул Мюрат. — Не смей больше говорить так, Жан, иначе... Его гулкий голос перекрыл противный звон в ушах. Бессьер сжал ткань мундира — там, под ней, рубашкой и кожей что-то саднило, чесалось, почти душило. Он приоткрыл рот, вбирая больше воздуха, но тут же зашелся в кашле. Тяжелые хрипы вырывались из легких, царапали горло и никак не прекращались, сыпались на Жана, словно удары. Он кашлял долго, до тех пор, пока вовсе не лишился воздуха, сипло всасывая его через воспалившуюся глотку. На глаза навернулись слезы, правая рука прострелила непонятной болью, и Бессьер зажмурился, стараясь выровнять дыхание. Понемногу возвращался мир вокруг, звон сменился на нервное бормотание Мюрата под привычные взрывы. Жан-Батист открыл глаза, смаргивая капельки слез. Правой рукой он с силой сжимал гриву своего коня, полусогнувшись к ней, а левой — ткань мундира, до того безупречно выглаженную. — Бессьер, — четко прозвучало над ухом, на плече появилась чужая теплая ладонь, — ты в порядке? Жан в последний раз глубоко вдохнул. Он распрямился, потрепал коня по голове, извиняясь за порыв, и медленно обвел взглядом поле. Ланна не было видно — мешанина из австрийцев, французов и Бог весть кого не оставляла шансов выловить его из толпы. — Все хорошо, — ответил наконец Бессьер, не поворачиваясь. — Простудился. Мюрат смерил его недоверчивым взглядом, но отстал, тоже возвращаясь к созерцанию битвы. Беспочвенная тревога, вспыхнувшая внутри, чуть угасла. Снова музыка войны, приказы, крики, только что-то переменилось, раз и навсегда. Жан-Батист упрямо стиснул зубы, сдерживая новый порыв кашля. — Ты тоже не веришь, — сказал вдруг Мюрат утвердительно. — Все эти гадалки — чепуха. А вон маршал Ланн, целый и невредимый. Бессьер проследил за его взглядом. Весьма потрепанный, однако довольный собой Роланд армии насквозь пронзил противника и теперь отступал для выполнения нового приказа. Он светился от радости жизни, всегда переполнявшей его, почти обжигающей. Ланн был создан, чтобы жить. — Маршал Бессьер! — прикрикнул кто-то со стороны. Жан-Батист развернул коня, чувствуя на себе выжидающий взгляд Мюрата. — Не верю, — бросил он напоследок и дернул за поводья.

***

Следующий день ничем не отличался от предыдущего, только раздражающий кашель повторился снова длинным и непонятным приступом, нарушая такой приятный завтрак в гордом одиночестве. Бессьер только поморщился. Жаловаться на здоровье ему еще не приходилось, однако, кажется, даже его броня дала маленькую трещину. Жан-Батист вздохнул — только заболеть посреди кампании не хватало — и продолжил свой завтрак, заливая размышления хорошим глотком чая. Но становилось хуже. Приступы повторялись, прогрессировали, в конце концов принимая форму нелепой шутки. С каждым днем становилось тяжелее дышать, в глазах надолго темнело, а голос осип от непрекращающегося кашля. Что-то непрерывно чесалось там, в легких, почти сводило с ума, однако Бессьер лишь сжимал челюсти, сдерживая свою болезнь в самом себе. "Простудился", — отвечал он всем, кто обращал внимание на хриплый голос и бледный вид. Так и было. День за днем — кашель сильнее, жестче, воздуха меньше, и больно, сначала легкое покалывание, потом резь в груди, невыносимая, бесконечная — все сложилось в недели, в месяц, два. Не было времени кудахтать над здоровьем: бои шли один тяжелее другого. Давно Великая армия не чувствовала себя такой слабой, а ее солдаты — столь никчемными перед поднабравшимся опыта врагом. Не хватало ни нервов, ни людей, ни поставок; какая-то болезнь лишь отвлекала от дел, и Бессьер игнорировал кашель как мог. Пока мог. Капли крови на ладони после очередного приступа начали обратный отсчет. Теперь Жан-Батист носил с собой черный платок, прикрывая им рот во время кашля. Никто не должен увидеть эту слабость, никто не должен знать, как он мучается, со слезами на глазах пытаясь отдышаться, сидя в лужице собственной крови. Это непростительно для солдата. А потом — нежные лепестки, кремово-белые, если промыть их от крови. Вместе с ними пришла постоянная боль, будто режущая изнутри, высасывающая все силы до последней капли. Все больше и больше, дробные лепестки превратились в бутоны, совсем нежные цветы — шиповник. Бессьер держал в руках то, что убивало его изнутри, о чем не получалось забыть от боли, что дарило лишь бесконечное отчаяние и было таким... трепетным. Совсем хрупким, даже со своими шипами, обвившими легкие навсегда. Но, может быть, это пройдет. Жан в последний раз провел пальцами по покрытому склизкой жидкостью бутону и смял его. Он, маршал империи, стоял на коленях, сгибаясь в три погибели от бьющей дрожи и подступающей тошноты, перед десятком таких же цветков, обласканных его кровью. Бессьер убеждал себя не поддаваться отчаянию, и это получалось — он ведь не знал, что происходит, не хотел знать. В душе давно стало ясно: это нечто смертельное, а кто хочет узнать, что он смертельно болен? Но всякий раз, когда ненавистные цветы застревали в горле, когда каждый вздох мог стать последним, он бросался в тщетной попытке встать, позвать кого-то, мычал, почти плакал от липкой паники. Никто не замечал. Император выговаривал ему за бледность и усталый вид, товарищи ругали, что маршал почти не ест, но одного "приболел" казалось достаточно, чтобы они грубо хлопали по плечу, громко желая здоровья. — Черт бы побрал твое джентельменство, — проворчал Мюрат, краем глаза наблюдая, как Жан-Батист достает черный платок чуть дрожащими руками в который раз за день. — Это не джентельменство, а приличие, — протянул в ответ Бессьер, покрепче сжимая поводья лошади и ненавистный платок. В горле жгло от подходящих бутонов. Они все порывались вырваться из своей клетки — тела человека — то отступая, то снова накатывая волнами тошноты. Пока они стояли в ожидании перехода через мост, Иоахим маялся от скуки. Он бесцельно глазел по сторонам, надеясь подметить что-нибудь веселое. Наконец взгляд его зацепился за двух пьяных гренадеров, поддерживающих друг друга, и Мюрат издевательски хихикнул. — Посмотри, — он толкнул Бессьера локтем в бок. — И это Великая армия! Жан-Батист окинул бедняг незаинтересованным взглядом, сосредоточенный на том, чтобы держать лицо. Нестерпимо жгло в легких, порывы тошноты росли и снова уменьшались, перед глазами стояла неприятная белая пелена. — Ты от них отличаешься лишь тем, что ты на коне, — с напускным раздражением ответил Бессьер. — Эй! Я же не оскорбляю тебя за то, что ты такой... — Иоахим замялся. Нелегко было найти изъян в идеальном маршале Империи. — За то, что ты такой заболевший! Жан, уличенный, уставился на Мюрата. Неужели дошло до того, что даже он заметил шаткое состояние, в котором находился Бессьер? Это было плохо, весьма... Резкий приступ согнул Жана пополам, не давая опомниться. Маршал содрогнулся, в беззвучном крике распахнув рот, сжимая себя руками за предплечья, стараясь держать равновесие, лишь бы не упасть с коня. Его словно выворачивало наружу, раз за разом все сильнее, словно некто — кто? может, Бог? — желал видеть все его внутренности. На снежно-белую, мягкую гриву лошади упали тяжелые капли крови. За ними плавно спустились несколько лепестков, чудом не тронутые проклятьем, девственно чистые... Бессьер приоткрыл слезившиеся глаза, хватая ртом воздух. — Жан, — Мюрат не двигался, не кричал, лишь смотрел на друга широко распахнутыми глазами, полными самого настоящего страха, так ему несвойственного. — Что это?..

***

— Я только приболел, не было нужды требовать доктора, — вяло попытался Бессьер, но Иоахим усадил его на кровать, с самым что ни на есть серьезным лицом, полным невысказанной тревоги, начиная расхаживать по палатке. Было странно видеть его без прежней улыбки, и Жан-Батист похолодел, наконец осознавая, что все, кажется, и впрямь плохо, раз даже Мюрат... Особенно Мюрат. Полы палатки раздвинулись с тихим шелестом, пропуская внутрь маленького круглого доктора со смешными очками. За ним, стараясь пройти незамеченным, следовал Наполеон, сосредоточенный до предела. Бессьер по привычке встал. — Сидеть! — рявкнули Мюрат и Бонапарт одновременно, да так, что бедный доктор икнул от страха. Жан-Батист послушно уселся на место. — Месье, — начал врач тихо, — вы больны редкой хворью. За всю свою жизнь я видел ее лишь единожды: молодая женщина скончалась, задыхаясь цветами... от неразделенной любви. Бессьер затаил дыхание, стараясь не срываться раньше времени. Все это было неправильно... Мюрат напряженно постукивал ногой по земле, император же лишь хмурился, скорбно прикрывая глаза. Ему диагноз был уже известен. — Про эту болезнь мало пишут, говорят и того меньше: она — пятно человеческого рода... — продолжил доктор, нервно сжимая собственные пальцы. — Но известен лишь один способ лечения. Вам нужно получить взаимный поцелуй человека, в которого вы влюблены. Повисла душная тишина. Бессьер чувствовал на себе тревожные взгляды всех, находящихся в палатке, но сам смотрел только на собственные сапоги. Что-то непомерно огромное заворочалось в его груди, надавило сильнее надоевших цветов. Мир будто стал дальше, страннее. Надо только не потерять рассудок. — Неужели нет другого пути? — спросил Иоахим шепотом. — Нет. Месье... умрет. И не столь важно, вопьются ли шипы в его сердце, проколят ли легкие, потеряется ли слишком много крови... Лекарства нет. Только поцелуй. Доктор бросил на пациента полный жалости взгляд из-под толстых стекол очков, и Жана вдруг затошнило, но вовсе не от цветов. Ладони чуть подрагивали, перед глазами стояла неясная пелена, дышать становилось тяжелее, будто цветы уже успели заменить все его органы. — В кого ты влюблен? — резко спросил Наполеон, на мгновение вырывая Бессьера из пучины. — Не знаю. — Жан, — Мюрат нахмурился, — ты должен сказать нам. От этого зависит... — Я не знаю! — крикнул вдруг Бессьер, но тут же стушевался, пряча глаза и поджимая губы. Нельзя срываться, не в чужом присутствии, не при императоре. — Уже много лет я не испытывал... влюбленности. — Не может быть, — доктор дернул бровями. — Ты уверен? — спросил Наполеон вместо всего. — Да, сир, — Жан потянулся и сжал собственное горло, надеясь прогнать ненавистную тошноту. — Отдыхай, — слишком мягко произнес Бонапарт. — Остальное потом. Доктор Верн будет присматривать за тобой. Бессьер невпопад кивнул, желая только, чтобы все убрались. В голове набатом стучали мысли, пелена вернулась сильнее, чем прежде, стало вдруг холодно, словно и не было лета вокруг. Маршал обхватил себя руками, глядя в землю. — Жан, я... — начал было Мюрат. — Оставь, — выдавил Бессьер, — оставь меня. — Иоахим! — позвал император где-то вдалеке. Мюрат нервно дернулся, по лицу его пробежалась болезненная судорога. Он быстро тронул плечо друга и отстранился, шумно дыша. — Хорошо. Если что... Я тут. Тканевые полы дрогнули за ним, оставляя Жана в отвратительном, желанном одиночестве. Неужели это правда? Все то, что Бессьер здесь услышал. Его жизнь не имеет смысла, он сам в этом мире на птичьих правах, и страшно... Страшно умереть. Кто решил, что он должен? Будь Бог столь суров, отчего не предъявил список грехов, почему закрыл их смешной "любовью", которой, может, и нет вовсе? Почему? Бессьер встал, потерянно обошел свою палатку, не останавливаясь нигде. Горло резко сдавил спазм — цветы, спавшие до поры до времени, напомнили о себе очередным приступом лающего кашля, согнувшего Жана напополам. Маршал так и остался, сползая на землю, не в силах встать. Все тело дрожало, с губ сорвался непрошеный, полный боли стон и тут же прервался порывистым дыханием. — Почему? — спросил у кого-то Бессьер обескровленными губами. — Не может быть. Позорные, горячие слезы хлынули по щекам, наконец найдя себе выход. Жан-Батист никогда не смел плакать, но сейчас, сидя в грязи, смешанной с его кровью, он рыдал, как последний мальчишка, некрасиво, громко, всхлипывая через раз. Шиповник ведь такие нежные цветы...

***

— Как вы себя чувствуете? — доктор поправил очки на носу, заглядывая Бессьеру прямо в глаза. — Нормально. С их первого разговора прошла всего неделя. За это время Верн успел приесться глазу, вечно снуя где-то рядом со своими бумажками, пока Жан-Батист занимался своими непосредственными обязанностями. Пусть Наполеон и прислал небольшое письмо, где извещал, что Бессьеру желательно отдыхать больше, маршал легко его проигнорировал. В битве с цветами не хотелось пасовать. — Что с вами происходит? — задал следующий привычный вопрос доктор. — Ничего, — бросил Жан, чуть помолчав. Верн поднял на него недоверчивый взгляд. — Приступы кончились? — Это не приступы, — со скрытым раздражением пояснил Бессьер. — Только простуда. Поверьте, ничего не происходит. Совсем. — Месье, вы должны понимать... Верн замолчал, потирая переносицу. Он, кругловатый, маленького роста, выглядел уставшим от того веса ответственности, легшего на покатые плечи. Жалость к нему терзала сердце, но Жан не знал, как мог помочь. Каждый должен делать свою работу. — Пожалуйста, скажите мне, если вам станет хуже, — наконец произнес доктор тихо. — Конечно. Верн остался сидеть, сгорбленный и задумчивый, а Бессьер направился к выходу из палатки. Слишком ярко светило солнце, ни одного облачка не было видно на высоком, голубом небе. Красиво цвело поле — лагерь войск — взрываясь новыми красками летних цветов. — Коня, — приказал Жан-Батист своему адъютанту. Мальчишка поклонился и шустро дернулся отвязывать уздечку. Император задумал интересный маневр, в тонкости которого посвятил разве что свой табурет, но как удачно, что проходил он как раз мимо того города... — Может, вам не стоит? — попробовал было адъютант, все равно передавая уздечку в руки маршала. — Что? — Вы выглядите нездорово, — совсем стушевался мальчишка, опуская глаза. Бессьер ничего не ответил, только похлопал его по плечу, запрыгнул на коня. Какой из него солдат, раз он не может ездить на лошади? Дорога не заняла много времени: эти затхлые, узкие улицы снились Жану в горячечных снах, кладбище, умиротворяющее своим спокойствием, являлось его могилой. Бессьер не смотрел по сторонам: впереди виднелась землянка, и что-то ухнуло в сердце, цветы в груди зашевелились, волнуясь, но маршал упрямо стиснул зубы. Он пригнул голову, спасаясь от веток, проехал чуть дальше, спрыгнул и оставил коня, прежде огладив вытянутую морду для успокоения то ли животного, то ли самого себя. Жан не стал стучать — гадалка, должно быть, знала о его приходе — потому, толкнув дверь, он сразу вошел внутрь. — Маршал Бессьер, — поприветствовала женщина, уже сидящая в ожидании. — Что ты сделала со мной? Жан тяжело оперся на стол, нависая над гадалкой. Сердце стучало где-то в ушах, в горле стоял ком. Женщина спокойно смотрела в его бледное лицо, не двигаясь. — Поверьте, ничего. Я больше всех хочу вашего счастья... — Тогда что это? Почему? — с небывалой раньше злости Бессьер чуть не ударил стол, но вовремя сдержался, лишь стиснув кулак. — Вы можете спросить у карт, — гадалка выудила свою извечную колоду, — но только один вопрос. Что волнует вас больше всего? — Кто решил, что я должен умереть? — прошептал Жан. — И почему он имеет на это право? — Это я вам отвечу и без карт, мой маршал, — женщина странно улыбнулась. — Никто. Бессьер поперхнулся воздухом. Верно, но... — Что мне делать? — Ведь я говорила вам, — гадалка покачала головой. — Примите себя. Вспомните. — Бесполезно, — процедил Жан сквозь зубы, развернулся и направился к двери. — Пейте чай! — прилетело ему вдогонку. — С ромашкой! Обязательно!