Мне обязательно спрашивать?

Равенна была женщиной, не склонной к сожалениям. Тем не менее, этот факт не мешал ей жалеть, что она не отправилась на север раньше, до того, как необходимость буквально вынудила ее это сделать. Эльфийские боги. Завеса. Солас. Варрик… Его похороны стали достойным прощанием с прекрасным гномом. Сидя в банкетном зале Скайхолда в окружении небольшой группы своих друзей, и, судя по всему, половины жителей Тедаса, она находила утешение в том, что видела так много лиц, как старых, так и новых, танцующих и смеющихся у очага. Равенна надеялась, что они запомнят Варрика таким же, каким его помнила она — добрым, крепким и стойким, безгранично любящим людей, которым он служил. Этот писатель был лучше большинства воинов, которые его презирали. Гном, который с теплотой и юмором проводил свою команду через самые тяжелые времена, теперь сам… Но этот удар Инквизитору в конце концов удалось пережить. Она не общалась в ним много лет, поэтому воспоминания о нем остались лиши смутные, но приятные — как о хорошем друге, который травил самые смешные байки. Варрик бы не хотел, чтобы они горевали. Может быть именно поэтому, Каллен решил написать ей, зная, что она не упустит возможности попрощаться. Каллен, который до сих пор смеялся как осел и бил как бык, и даже в лучшие дни становился глупее обоих, когда дело не касается военных стратегий. Равенна наблюдала за Калленом из-за чашки эля, такого же гадкого, как и много лет назад (радостно, что Скайхолд не изменяет своим привычкам), улыбаясь про себя. Последние годы изменили их обоих: они постарели, немного поседели, их кожа покрылась шрамами, хранящими истории их жизней. Словно кольца древесной коры. Все то время, после распада Инквизиции, в Скайхолде командование взял на себя Каллен. Пусть официально это и назвали «распадом», но многие так и не ушли оттуда, а Каллен встал во главе, поэтому сейчас на правах хозяина принимал гостей. Там, где раньше была Равенна. И все же сейчас он сидел так же, как и несколько лет назад — расслабленно и слегка сутулясь, лениво покачивая коленом, разговаривая с группой подчиненных, по очереди склоняющихся перед ним. Полный непринужденной уверенности сильного командира. «Он действительно выглядит так, будто ему место во главе стола», — подумала Равенна про себя. Удивляться ей не стоило, но эта мысль все равно приятно осела у нее в голове. Сейчас в нем появилась какая-то едва уловимая искра в глазах. Столько лет во главе солдат оставили свой отпечаток. Из плеч ушла смущенная скованность, уступив место дерзкому наклону головы и цепкому ехидству во взгляде. Ехидству? У командира Резерфорда? Создатель, помоги им. Мир точно разрушился. Сейчас это был совершенно незнакомый человек. Но будь она проклята, если позволит своим мыслям трактовать ее действия. Она будет вести себя, как раньше… если сможет. Все же, прошли те времена, когда она, возможно, считала себя вправе рассчитывать на его безраздельное внимание, но знакомое волнение разлилось по ее животу, когда Каллен, высокий и дерзкий, как всегда, резко поднялся и пересек коридор, чтобы сесть рядом с ней. Он заглянул за край ее чашки и фыркнул, его глаза цвета заходящего солнца сверкнули. — Равенна просто потягивает эль на пиру? Я никогда такого прежде не видал. Ты заболела? Или возраст заржавел твой железный желудок? О, он стал более наглым. Что это и где он подобного понахватался? Равенна делает долгий, обдуманный глоток, прежде чем ответить: — Ни то, ни другое. Я просто вспомнила, что попытки угнаться за пьянством Быка заканчивались лишь пульсирующей головной болью и непотребствами. У некоторых и так хватает подобных воспоминаний обо мне из Орлея. Она ухмыльнулась, когда Каллен громко засмеялся и хлопнул по спинке ее стула. С тех пор, как она в последний раз сражалась рядом с ним, он ничуть не утратил своей силы. Когда его смех стихает, Равенна пользуется случаем, чтобы наклониться к нему ближе. Он больше не нуждался в ней так, как нуждался после отказа от лириума. Она будет использовать в своих эгоистичных интересах любые мимолетные моменты близости, какими бы незначительными они ни были. Дура. — Трон тебе очень идет, Кудряшек, — тихо сказала она. — Я рада, что у меня была еще одна возможность увидеть тебя на нем, несмотря на обстоятельства. Эти искренние слова, прозвище, данное командиру от Варрика, и выражение лица Каллена смягчилось. На мгновение кажется, будто они снова в Орлее после банкета, сидят в одном из многочисленных залов, стянув со столов недопитые чашки и сладости, чтобы устроить свой собственный пир. — Я надеялся, что вы все когда-нибудь перестанете обзывать меня глупыми прозвищами, но, увы, похоже, меня будет высмеивать на минуточку, ни кто иной, как Вороненок, пока я не отправлюсь в обьятия Создателя, — вздыхает Каллен. Равенна нахмурилась, услышав ее старое прозвище. Варрик бы изобретателен, что сказать. Каллен постучал по дну ее чашки, поднося сосуд к ее губам. Кривой ухмылкой можно резать пергамент. — Будь уверена, когда мы встретимся в следующей жизни, я убегу подальше от тебя. Идиот. Равенна ответила ему той же ухмылкой, полностью допивая эль одним глотком. — Мне в это с трудом верится, капитан Резерфорд. При этих словах Каллен поморщил нос. Возможно, он услышал едва уловимый отголосок их прошлых лет, когда она специально называла его капитаном, чтобы вывести из себя. Звание капитана осталось там, в позапрошлой жизни, в Киркволле, откуда Каллен сбежал много лет назад, оставляя лишь «командир» и горький привкус проигрыша, который горчил на языке. Но Каллен не жалел, или, по крайнем мере, хорошо делал вид. Даже тогда он был так уверен в том, чего хочет, а чего не хочет. А теперь не имело значение звание, потому что отныне он был в ответе за чужие жизни, как бы они его ни называли. И, Создатель его подери, власть ему была к лицу. — Даже звание может прозвучать как оскорбление на талантливом языке, — проговорил Каллен, задумчиво вглядываясь в ее лицо. Он склонил голову в сторону задней части зала, мимо трона и толпы гуляк. — Пойдем, я хочу тебе кое-что показать. Пока они шли, Равенна слишком отвлекалась на пьяных дебоширов и громких музыкантов, что боролись за ее внимание, чтобы понять, куда ее вел Каллен. Только когда они сворнули за угол, поднились по лестнице, прочь от шума, тел и запаха пролитых напитков, она наконец понимает, что они находились в личных покоях Каллена. Точнее, в ее бывших личных покоях. Она остановилась у дверного проема, широко раскрыв глаза, когда Каллен облокатился на маленький столик, придвинутый к стене. Этот самый столик она приобрела на рынке, неподалеку от Штормового берега много, много лет назад. Чтобы он сочетался с купленным ею ранее столом неподалеку. — Ты не делал перестановку? — получилось гораздо тише, чем она планировала. И сдавленно, словно ее это действительно тронуло. Она откашлялась, накидывая на себя невозмутимый вид. — Молодец. Зачем менять совершенство? Мебель была нетронута с того самого времени, как в этих самых покоях жила она. Но вот другие артибуты так и кричали: Каллен. Каллен. Каллен. Все в комнате было просто… им. Меха, безделушки, охотничьи трофеи. Все пахнет им, выглядит им, ощущается им. Создатель. Это почти невыносимо. Словно та ноющая тоска, которую она испытывала годами, тоска по нему, по их перепалкам и битвам рядом с ним, эта тоска была накоплена и закупорена в бутылку между этих стен. Звуки пира внезапно стали едва различимыми для ушей Равенны. — Ну? — спросила она, оглядываясь по сторонам и стараясь говорить ровным тоном. — Что такого ты хотел мне показать, что не может подождать, пока я утоплю себя в эле? Каллен оглядел комнату, словно тоже ожидая ответа, затем пожал плечами и одарил Равенну озорной улыбкой. — Ничего. Сколько бы зим ни прошло, я читаю твое лицо так же хорошо, как и раньше. Ты чем-то обеспокоена. И точно так же, как и раньше, Каллен точно знал, что Равенна никогда не расскажет о том, что ее по-настоящему беспокоит, пока они не останутся наедине, без лишних ушей вокруг. Она скрестила руки на груди и с нарочитым интересом принялась рассматривать голову огромного лося, висящую над кроватью Каллена. — У меня много вещей, о которых надо волноваться. Таково бремя Инквизитора. Пусть официально Инквизитор и ушла под воду, но Равенна никогда не перестанет быть Инквизитором, как бы громко орлейские петухи ни кудахтали. В усмешке Каллена почти слышалось что-то пренебрежительное, и у Равенны вдруг возникло желание напомнить Каллену о том, какую неописуемую ответственность она несла. Как это было тяжело, как это было сложно. Голову ее охватило легкое головокружение, когда она вспомнила, что он и так прекрасно знал обо всем этом. — Что-то конкретное тебе мешает больше остального, — бесстрастно заметил он. — Ты напряжена, как храмовник на лириуме. — Вот еще. А с твоей стороны так шутить просто неэтично, — проворчала она, но несмотря на свои возражения, Равенна чувствовала, как ее плечи напряглись в согласии. Она незаметно выдохнула, глубоко и долго, пытаясь расслабить напряженную мышцу. На лице Каллена читалось легкое веселье, которое очень похоже на предзнаменование фразы «Я же тебе говорил!». Адова сера. Идиот. Равенна раздраженно молчала еще мгновение, может быть, два, прежде чем потерять самообладание. Она тяжело вздохнула и устало провела рукой по лицу. Между ними никогда не было секретов раньше, но некоторые вещи легче говорить, избегая его всевидящего взгляда. — Я просто… хочу на время отвлечься от своих мыслей, — робко призналась она, словно сама мысль о том, чтобы признаваться в подобном — это уже повод для стыда. — Многое изменилось за те зимы, что мы не виделись. Последние несколько лет были неблагоприятны для Тедаса в целом и Инквизитора в частности. Стычки, битвы и войны шли одна за другой, лишив Тедас безопасности и процветания. Теперь чернильные линии проводили границы между людьми и эльфами, магами и храмовниками. Пока что царил мир. Но такие люди, король, архонт и Конклав не смогут удерживать мир вечно, как и те, кто однажды займут их место. Рано или поздно Равенна знала, что ей придется сделать выбор — окопаться и защищаться… или сдаться. Она сдерживала желание рассказать Каллену все, что у нее на уме, зная, что если начнет, этот бессмысленный поток будет не остановить. Ее до сих пор удивляло, как легко она вернулась к своим старым привычкам в отношениях с ним. Шутки, ссоры, препирательства. Это утешало, но в то же время было очень опасно. Для нее. Если Каллен и чувствовал тот непроизнесенный подтекст, который так хорошо чувствовала Равенна, то он умело маскировал напряжение. Немного подрагивающие руки только выдавали его. Он неосознанно искал, чем занять их. Расстегнул брошь, удерживающую его плащ, и накинул тяжелую одежду на стул, при этом негодующе цокая языком. Равенна никогда не испытывала стеснения перед массивностью Каллена, но ей было приятно видеть, как он опустил плечи. Так он выглядел не столько закаленным в боях командиром, сколько милым парнем, с которым она когда-то гуляла по природе. — Мой эль хорошо помогает очистить голову от мыслей. Говорю по собственному опыту, — сказал он ей с полуулыбкой. — Хотя, несмотря на твою болтливость, я думаю, что сегодня вечером у тебя не хватит на это духу. — Это что, вызов? Она надеялась, что нет. Какими бы добродушными ни были его колкости, Равенна никогда не проигрывала Каллену без боя. И сегодня не собиралась начинать, даже если его оценка ее способностей досадно точна. К счастью, Каллен фыркнул на это предположение. — Ну да, а трехногий кролик — это вызов для гончей. Неужели ты так быстро забыла мои способности? Я думал, что руководство собственным войском научило тебя выбирать только те битвы, в которых у тебя есть шанс на победу. Дыханье Создателя, это было хорошо. Это было легко. Этот взаимный танец, вдали от посторонних глаз и беспокойства о том, что из дверей главного зала может появиться разведчик и добавить еще одну проблему к списку забот Равенны. Каллен не мог успокоить ее разум, но он сможет утешить ее на время. Она выпрямила спину, готовая к следующему раунду. — Слушай, придурок! — Что тебе от меня нужно, Равенна? Каллен так резко перебио ее, что у Равенны почти перехватило дыхание. Она не знала, как ответить на этот вопрос. В конце концов, это она пришла по его просьбе. Она его гостья. Она не проделывала весь этот путь, чтобы что-то у него отнять. Однако в каком-то смысле это было так. Под зеленью Тевинтера теперь скрывалась кровоточащая и выжженная земля. Север, несмотря на мороз, сырость и серость, предлагал нечто иное. Возможно, что-то более безопасное. Она понимала, что подведет своих людей, если не подумает о том, сможет ли Инквизиция процветать в другом месте. Сможет ли объединиться вновь. — Много зим назад ты помогла мне, когда мой разум был полон горя и хаоса, — снова настаивал Каллен, постукивая пальцами по краю стола. Его тяжелый, внимательный взгляд скрывал какие-то глубины, мысль о которых вызывала у Равенны муражки по всему телу. — Ты дала мне то, что мне было нужно. Я предлагаю отплатить вам тем же. Так что скажите мне, что тебе нужно, Равенна. — Мне нужно… Что именно? Мысли Равенны проносились, словно песок в растопыренных пальцах. Ей не хватало решимости, чтобы даже рассмотреть ясные намерения Каллена, хотя какая-то маленькая часть ее души сжималась от осознания этого. А он просто сидел там, тихо ждал, весь неподвижен и терпелив, за исключением его нервно шевелящихся рук. В какой момент Каллен стал тем, кто держался твердо, а она утопала в собственной нерешительности? — Мне нужно забыть о том, что происходит за этими стенами, — наконец выдохнула Равенна едва слышно. Даже сам звук этих слов вслух вызвал какое-то особое чувство стыда, и она почувствовала, как краснеют ее щеки. — Мне нужно немного побыть Равенной, а не Инквизитором, спасительницей Тедаса, закрывшей расщелину в Завесе. Она могла бы сказать еще много чего. Однажды она сказала Каллену, что думала о нем так часто, словно он никогда и не уходил. Словно она не уходила. Она хотела сказать ему, что эти слова по-прежнему верны. Что она до сих пор думала о той ночи, на столе, в его бывшем кабинете командира. О скорости и грубости их сближения, движимых инстинктом, боевым жаром и чем-то неописуемым, что пробуждается только при мысли о скорой гибели. И сейчас, находясь здесь, она вытаскивала эти воспоминания, как ил, поднятый со дна озера. Та ночь была последним разом, когда она смогла ускользнуть от самой себя и от всего, чем она являлась для других. Он все еще наблюдал. Чувствовал ли он тоже, насколько сгустилось напряжение в воздухе, как повисла между ними их общая история? Вспоминал ли он ту ночь так же, как и она? Она не узнает, пока не спросит. И она наконец сказала ему, ничуть не дрогнув: — Ты мне нужен, — мгновение. — Мне обязательно спрашивать? Это неуместный зов к прошлому, эхо его собственных слов, сказанных много лет назад. Каллен слегка склонил голову, прежде чем встретиться с ней взглядом. Его глаза всегда напоминали ей пшеничные поля, поцелованные солнцем, но теперь в них, казалось, таилась еще большая опасность. Огонь. Суетливость, быстрая мысль, блеск солнца на выженной земле и… победа? Он оттолкнулся от стола и выпрямился во весь рост, длинная, уверенная улыбка расплылась по его губам, прерваным шрамом. — Я думаю нет, — ответил он с удовлетворением. Вторил ее словам, сказанным много лет назад. Прежде чем Равенна успела оттолкнуть его или засомневаться в своих словах, Каллен сократил расстояние между ними и поцеловал ее. Прикосновение его губ подобно молнии, посланной самим Создателем. Она вспыхивает и искрится на ее губах, спускается по спине, сладко обжигая пальцы рук и ног. Каллен целует так, словно сражается; яростно и напряженно, как будто этот акт — единственное, что он умеет, единственное, что сейчас имело значение. Равенна приподнялась на цыпочках, прижимаясь к нему, ее руки заскользили по его доспехам в поисках чего-нибудь, за что можно ухватиться или что можно потянуть. Ее пальцы наконец нашли холодный металл ремешка и легко справились с ним. На вкус он был как специи, дым и простота. Осознавая это, Равенна почувствовала, как у нее скрутило живот. Она помнила, даже не подозревая об этом. Иногда это были тлеющие остатки костра ранним утром, а иногда — ветерок, несущий что-то невыразимое в прохладный весенний вечер. Небольшие моменты, что заставляли ее замереть, задуматься, тосковать по воспоминаниям, которые она никак не могла отыскать. — Это все ты, — смутно думает она, расстегивая очередной ремень. — Это всегда был ты. — Все такая же нетерпеливая, — пробормотал Каллен ей на ухо. В его голосе почти слышался упрек, если бы он не делал абсолютно то же самое, находя и расстегивая нужные застежки, чтобы снять с нее жесткие слои кожи и металла. Ее доспехи передавали каждое его прикосновение, но не тепло. Это было бы почти раздражающим, если бы не интенсивное внимание его языка, которое само по себе разжигало тепло, что расплавленным золотом расползалось между ее бедер. — Это ты медленный, — парировала Равенна. Когда-то давно, еще в прошлой жизни, Железный бык по-пьяни рассказывал ей общие правила такого рода занятий на пиру и без обязательств. Делай это быстро, делай это тихо, и делай это аккуратно, чтобы не выглядеть слишком растрепанной, когда вернешься. Однако у Каллена, похоже, были другие планы. Когда они оба остаются в туниках и штанах, он снова целует ее, сжимая в кулаках мягкое льняное полотно, а затем расправляет большую ладонь в ложбинке между ее грудями. Теперь Равенна наконец могла почувствовать то тепло, которого так жаждала. Его ладонь обожгла ее, как солнце, и она едва сдержала легкий стон, желая, чтобы его пальцы блуждали по ней, но это длится всего мгновение. Она не была готова к тому, что его широкая рука вдруг напряжется и толкнет ее в грудь. Край кровати зацепился за ее икры, когда она споткнулась и неуклюже упала на мех. Удар почти лишил ее дыхания. Она ахнула и выругалась, мстительно пиная Каллена ногой в отместку, но он спокойно поймал ее ногу в середине удара. Он медленно снял один ее ботинок, потом другой, и бросил обувь через плечо с громким стуком. Слишком громким, чтобы быть незаметным. Несмотря на желание откинуться на мягкие меха и понять, почему такой небольшой, глупый жест, как снятие ее ботинок — столь неожиданный, но столь типичный для Каллена — вызвал в ней новую волну жара, Равенна натянула на лицо свое лучшее недовольное выражение и поднялась на локтях. — Это мои лучшие сапоги, кретин, — проворчала она, нанося еще один удар ногой ему в грудь. Каллен снова поймал ее ногу, провел большим пальцем по лодыжке и с видом, полным озорства, наблюдал за ее ворчанием. — А ты лежишь на моих лучших мехах. Я не могу позволить тебе их пачкать. Он явно наслаждался этой игрой больше, чем Равенна, чьи бедра начинали болеть до такой степени, что она не могла сосредоточиться, пока не вырвется из его объятий. Посчитав, что лучше не давать Каллену больше поводов дразнить ее (иначе эта ночь грозилась затянуться), Равенна приподнялась еще выше и одним движением стянула тунику через голову, бросая в одну кучу к брошенным сапогам, вместе с нагрудником. Она наклонила бедра в сторону Каллен с выразительным взглядом, приглашением, которое он прекрасно понимает. Ее брюки расстегиваются с военной оперативностью и отбрасываются в сторону с такой же скоростью. Теперь, полностью обнаженная, Равенна ожидала, что Каллен последует ее примеру и снимет оставшуюся одежду. Но вместо этого он просто… смотрел на нее. Нет, он искренне уставился. В его глазах не было и следа похоти, но было что-то еще, что Равенна не могла понять. Его взгляд блуждал, но спотыкался, задерживаясь на ее груди, шрамах, шее. Заметив, как по ее груди начинал разливаться румянец, Равенна дернула за край туники Каллена. — Надеюсь, ты планируешь избавиться от этих тряпок, иначе все будет выглядеть крайне однобоко. Каллен реагирует слишком медленно, но его глаза загорелись, когда Равенна приподняла ткань, обнажая его живот. Его кожа была так близко, такая теплая. Она едва сдерживала желание наклониться и попробовать его на вкус. — Тогда в кабинете этого не было. Он явно смотрел на ее протез руки, что обычно спрятан под рубашкой, а сейчас был выставлен на всеобщее обозрение. С помощью магии он был так же проворен, как и ее вторая рука, но чувствительность не могло ей вернуть никакое волшебство. Но, в отличие от других, командир смотрел без жалости или смущения, а со спокойной твердостью во взгляде, изучая. Рука, поднимающая тунику Каллена, замерла, когда Равенна раздраженно подняла взгляд. — Ты знаешь, что тогда произошло, — она закатывает глаза. — В следующий раз, при встрече с Соласом, я этим самым протезом оторву его волчьи яйца. Каллен издал смешанный звук одобрения и покачал головой. — Ты не меняешься. — Я за стабильность. Равенне показалось, что в подобной обстановке препирательства с Калленом по поводу их безрассудных планах и ее безразличия к собственному потенциальному благополучию будут контрпродуктивными. Она взяла его за руку и положила на край его туники. — Побалуй меня. С драматическим вздохом, который явно олицетворял раздевание как высшую цену за плотское наслаждение, Каллен снял тунику и перекинул ее через плечо куда-то в угол комнаты. Равенна не была ошеломлена его видом, как это было в ставке командира, когда вид мускулистого и крепкого мужчины стал шоком, но все же в нем появилось много того, что привлекло ее внимание. Особенно кое-что. На руке у него татуировка — достаточно новая, чтобы она не помнила ее с прошлого раза, но и достаточно старая, чтобы чернила ее поблекли и размылись. Длинная толстая цепь узоров опоясывала бицепс командира, зеркально отражая место, где рука самой Равенны заканчивается благодаря жестокому клинку Ужасного волка. Поднеся пальцы к чернилам, она, не дотрагиваясь, проследила линию всего рисунка. Никак не прокомментировала, но в голове стало очень тихо. Улыбка сама растянула ее губы, но она тут же поспешила ее спрятать. Конечно, Каллен внимательно следил за ней. Конечно, заметил. Как и у нее, жесткие линии его тела усеяны шрамами — некоторые из них едва заметные, другие яркие и свежие; сувениры из историй, которые ей еще предстоит услышать. Она надялась, что для этого найдется время, но не сейчас. Равенна потянулась к шнуркам его штанов, но прежде чем она успела ухватиться за тонкие концы, Каллен наклонился к ней, его губы обжигающе целовали ее челюсть, шею, грудь. Он единственный мужчина, с которым она когда-либо была, кто целовал ужасный шрам на руке с таким же интересом, как и все остальное (и, Создатель, даже от этого у нее по спине пробегала дрожь). Он обводил языком каждый шрам. Он ласкал и мял ее грудь, гладил ее бледно-розовые соски, скользил по ее бокам (задерживаясь там, где, как он знал, она особенно чувствительна для щекотки, пока она не отпинывала его) и по верхней части ее ног. Равенна отвечала ему тем же, когда он оказывался в пределах досягаемости, но ее пальцы задрожали и стиснулись, когда его губы заскользили по ее внутренней стороне бедер. Она охотно и приглашающе раздвинула ноги. В конце концов, это же то, чего он хочет, не так ли? И, конечно же, он смотрел. Жадно, с блестящими глазами и полуприкушенной губой. Но затем он повернулся, обхватывая пальцами ее икру, и наклонился, чтобы поцеловать ее. Спустился по колену, к бедру, снова обратно. Затем другая нога. Это вызывало божественное покалывание на коже Равенны, наполняло ее теплым чувством, заставляло ее пульсировать и ныть. Но медленный, осторожный темп Каллена не соответствовал быстрому биению ее сердца. Это не то, чего она хотела. Она хотела здесь и сейчас. Пота и освобождения, облегчения, подобного тому, какое приходит, когда вывихнутую кость вставляют обратно в сустав. Звук опрокинутого кувшина с элем, грохочущего по полу в зале на первом этаже, заставил Равенну поднять голову. Глаза Каллена блуждали по ней, лишь слегка интересуясь тем, что потревожило ее, пока он вкушал ее кожу. — Может тебе карту нарисовать? — спросила она с нетерпеливой улыбкой, кивая на свои раздвинутые ноги. Ее тон предполагал, что они занимались не более чем спаррингом с палками и щитами, как будто она еще не извивалась от желания. — Давай же. На долю секунды Каллен замер, и Равенна забеспокоилась, что переборщила. Они всегда уступали друг другу, но ни один из них не был лишен свободы выбора, и, несмотря на все, что произошло между ними за эти годы, они редко бывали настолько открыты друг перед другом. — Ты хочешь избавиться от своих мыслей, верно? — тихонько шептал Каллен, оставляя еще один влажный поцелуй на внутренней стороне ее бедра. Равенна зашипела, крепко зажмуривая глаза. Это пытка. — Да, — ответила она сквозь стиснутые зубы. — Ты слышишь шум зала — музыку, песни? Шум банкетного зала под ними постоянно присутствовал на дальних задворках сознания Равенны. — Да, хотя это и не имеет отношения к твоей текущей задаче. Усмехнувшись про себя, Каллен снова забрался на Равенну, пока они не оказались лицом к лицу. Она почувствовала сквозь штаны твердый, напряженный член, плотно прижатый к ее бедру. Все это было так близко к тому, что ей нужно, и в то же время до безумия далеко. Она потянулась к нему, но руки Каллена обвились вокруг ее запястий, словно предвосхищая движение. Крепкость его хватки вызывала новую волну жара между ее бедер, и Равенна была не в силах сдержать тихий стон, сорвавшийся с ее губ. Каллен склонился, его губы едва касались ее уха, и он прошептал так тихо, что его голос почти превратился в глубокое, голодное рычание. — Я буду прикасаться к тебе, пока ты не потеряешь контроль над собой настолько, что все звуки извне замолкнут. Пока каждая твоя мысль, каждая проблема не растает, словно лед. И я буду делать это не спеша, пока ты не начнешь умолять меня дать тебе то, что тебе действительно нужно. У Равенны не было слов. Никто — абсолютно никто — никогда не говорил с ней так. Даже до того, как она стала Инквизитором, когда ее знали лишь как солдата. Она с трудом верила, что у Каллена хватит на это смелости. В прошлый раз, когда они были вместе, он был слишком неуверен в себе, чтобы проявить себя подобным образом. Но теперь, видимо, все изменилось. Комната мгновенно наполнилась шумом стучащей в висках крови и бешено бьющимся сердцем. Каллен издал хриплый звук рядом с ней, и Равенна поняла, что это губы источают самодовольную ухмылку, даже если она ее не видела. Этого было достаточно, чтобы вернуть ее к реальности. — Для этого тебе потребуется хоть капля самообладания. Равенна хотела звучать безразлично и цинично, но дрожание в ее голосе невозможно было скрыть. В глубине души ее беспокоило отнюдь не его самообладание, а ее собственное. Каллен только засмеялся, его дыхание скользило по ее коже, заставляя ее трепетать. — Если я потерплю неудачу, ты сможешь злорадствовать и дразнить меня сколько душе угодно. Но пока что помолчи и расслабься, ладно? Он снова сжал ее запястья — жест, который можно истолковать и как предупреждение и как убеждение — прежде чем отпустить ее и снова устроиться между ее ног. — Ты ворчишь, как кунари, а это не те звуки, которые я ищу. Какие звуки ты ищешь? Эта мысль застревает в горле Равенны и отскакивает от сжатых зубов, когда Каллен возобновляет свое тщательное исследование ее тела. Подобное внимание отвлекло ее от того, чтобы понять, что, изменив положение, Каллен зажал коленям ее бедра. В таком положении у нее не было возможности потереться о него или даже потереть ноги друг о друга, чтобы хоть как-то облегчить боль. Жгучая ноющая боль почти невыносима, но Каллен, безжалостно проигнорировав ее, провел языком по коже между ее грудей. Из уст Равенны вырвался жадный, бесстыдный стон, настолько настойчивый, что звучал почти как призыв. Каллен замер на долю секунды, затем отступил назад, оставляя на открытом воздухе множество мокрых следов. Равенна привыкла брать то, чего хочет. Сражения, места, людей — барды воспевали ее победы и завоевания. Она также вырывала удовольствие у любовников, оставляя их ошеломленными, разгоряченными и пытающимися догнать ее, когда она уже исчезала в дверях. Так было проще. Безопаснее, менее уязвимо. Для нее. Яростное пламя всегда запоминается, каким бы коротким оно ни было. Но оно не согревает. Но сейчас, лежа под Калленом, Равенна чувствовала только обволакивающее тепло, когда его глаза блуждали по ней. Его взгляд был так нежен. Почти благоговейный. Обычно в этот момент Равенна схватила бы своего любовника за шею, обвила бы ногами и нетерпеливо подтянула бы его под себя. Но сейчас она этого не делала. Вместо этого она лежала неподвижно и тихо, позволяя ему смотреть. По ее коже пробегали искры и дрожь, жар обжигал и усиливал ее глубокую, пульсирующую боль желания. Теперь эта чертова жажда была повсюду. Бедра, ноги, грудь, руки. Равенна буквально вибрировала от этого. Я доверяю тебе, думала она слепо, и чувствовала, как ее животный инстинкт самозащиты покидал ее. В горле появился странный комок, который не проходил, сколько бы раз она ни глотала. Она совершенно беззащитна, уязвима, в его власти. Я доверяю тебе. Прикоснись ко мне. Прикоснись ко мне. Прикоснись ко мне. Наконец, наконец, он прижимается губами к ее. Пылающая страсть будоражила Равенну, словно веревка, тянущая ее за пупок, заставляя выгибать спину и сцеплять пальцы в кулак. Прошло слишком много времени с тех пор, как кто-то последний раз ласкал ее так, что она почти забыла, как это приятно — мягко и тепло, нежно и остро одновременно. Тихий стон вырвался с ее уст, когда Каллен работал с ней медленно, но уверенно. Его руки скользили по ее бедрам, лаская и сжимая их. Движения казались жадными, почти властными — намек на грубую силу, который пронзил Равенну еще одной волной жгучей потребности и сжал ее грудь. Она наклонила бедра к нему, стон стал резким, и она услышала смех в горле Каллена. — Ты уже готова умолять, Вороненок? — спросил он, поднимая голову настолько, чтобы Равенна могла увидеть самодовольный изгиб его губ. Боги, он мог быть невыносимым, когда хочет. — Нет, — твердо ответила Равенна. Она опустила конец своей мысли: «Но я начну, если ты будешь так дразнить меня». Это было бы приглашением замедлить темп еще больше, чтобы посмотреть, насколько он мог ее возбудить, растягивая минуты. — Тебе придется постараться сильнее, чтобы сломить меня. Каллен удивил ее сегодня множеством способов, но она все еще знала его лучше, чем кто-либо другой. Знала его сердце, что его замотивирует, как он воспримет эту беспечную фразу и воспользуется ею. Но что-то в его веселом выражении лица вызвало в ее подсознании смутное беспокойство. — Как хочешь, — сказал Каллен, слегка пожимая плечами, прежде чем снова опуститься и… о. О. Если раньше Каллен играл с ней, то то, что он делал сейчас, — это откровенная жестокость. Безжалостность и нежность исчезли, он целовал, кусал и облизывал ее, как голодный на пиру. Обжигающее тепло в теле вспыхнуло, превращаясь в бушующее пламя, ее бедра сами собой оторвались от матраса, но тут же снова опустились вниз под тяжестью одной из длинных мускулистых рук Каллена. Той самой, с татуировкой. Его губы не отрывались от нее ни на минуту. Это слишком. Почти невыносимо. Она знала, что вскоре кончит. Извиваясь и борясь с тяжестью руки Каллена, прижатой к ее бедрам, раскрасневшаяся и тяжело дышащая, чувствуя себя хрупкой, как стекло, под натиском его ласки. Она могла бы схватить его за волосы и подталкивать его, пока напряжение внутри нее не спадет, и она не потеряет себя в его поцелуях. И это было бы замечательно. Ослепительно. Блаженно. И все. Она не хотела, чтобы это заканчивалось, несмотря на ее прежние протесты. Потому что она еще не чувствовала его внутри себя. Потому что, если бы все произошло так быстро, у него было бы столько поводов для насмешки над ней, что они никогда бы не смогла это забыть. Потому что неизвестно, будет ли еще такая возможность — довериться человеку настолько полностью, что мир за пределами его прикосновений исчезнет. Она уже испытала малые мгновения того, каково это, и она жаждала этого больше. — Каллен, — хрипло произнесла Равенна. Его имя на ее губах было не мольбой, но очень близко к ней. К счастью, Каллен прислушался и отступил ровно настолько, чтобы замедлить неуправляемые движения Равенны. — Чего ты хочешь? — его собственное прерывистое дыхание обожгло нежную складку на пересечении ее бедра и живота, истерзанного желанием. Равенна неуклюже запустила руку ему в волосы, пока он покусывал ее кожу. Небольшие вспышки боли, расцветающие под его зубами, послужили столь желанным отвлечением. — Твои руки, — выдыхает Равенна, — И… Подавшись вперед, она снова потянулась к поясу штанов Каллена. Ей хотелось прикоснуться к нему, почувствовать его, взять его руку в свою, и заставить его выгнуться в ее объятиях. Но внезапно руки Каллена снова оказались на ее запястьях, выкручивая их вверх и прижимая над головой. Хватка была не настолько сильной, чтобы причинить боль, но достаточна, чтобы привлечь ее внимание. — Пока нет, — проворчал он. Как ни странно, Равенну это успокоило. В этом была определенная уверенность. «Пока нет» подразумевало «в итоге да». Это также недвусмысленно напоминало ей, кто управлял этим кораблем, на котором они оказались в дрейфе. Не то чтобы она не могла, так сказать, поправить паруса. Равенна извивалась, когда Каллен сменил положение рядом с ней, и вздохнула от счастливого облегчения, когда одна рука отпускает ее запястье, лишь чтобы обхватить между ее ног. Он держит руку там на мгновение, играя с давлением, исследуя, что заставляет ее вздыхать и стонать. Ее нервы натянулись, как напряженная тетива, на грани возбуждения, когда она нарочно прижалась к его руке. Это было развратно и неизящно, но пальцы Каллена по-прежнему отказывались двигаться. Он ухмыльнулся, а Равенна простонала что-то, что могло бы быть проклятием, если бы ее рот не смазал слоги. Она понимала, что Каллен может быть таким же медлительным, как луна, пересекающая зимнее ночное небо, если ему этого захочется. И, несмотря на ее ворчание, ее тело пело все громче с каждой секундой. Если ей не удастся сломить его решимость силой своих бедер, придется прибегнуть к другим методам. Равенна снова протянула руку, чтобы обвести контуры мускулистой груди Каллена, изгиб его плеча, вдоль челюсти и по щетине. Ее прикосновение мягкое, легкое, поглаживающее. Глаза Каллена на мгновение закрываются, и медленно — мучительно медленно — его рука начинает поглаживать ее длинными круговыми движениями. Так вот что он хотел от нее, за что был готов вознаградить — покладистость. С трудом сдерживая дыхание и подавляя дикое желание движения, Равенна обхватила рукой его голову сбоку и прижала кончики пальцев к затылку. За эту нежность она получила толчок одним пальцем. Она не могла молчать. Равенна застонала, этот стон был едва слышен и бесстыдно полон желания, когда она пыталась прижаться ближе к Каллену. Его прикосновения вызывали головокружительную смесь чувства «наконец-то» и одновременно глубокой неудовлетворенности, чему не способствовал тот факт, что он, похоже, снова был доволен тем, что просто остается неподвижным, любуясь, как ее тело извивалось и дрожало под его прикосновениями. Не задумываясь, Равенна выгибается навстречу его руке, выдыхая череду стонов и проклятий, когда наконец почувствовала тягучее трение его пальца, скользящего внутри нее. Она почти ожидала, что Каллен уберет руку, судя по его настроению, но он только напрягается. С открытым ртом и безмолвная, Равенна снова подалась вперед. Это не совсем то, чего она хотела, но знакомое жжение все равно поднималось по телу Равенны. Его прикосновения были жесткими, сильными, заставляющими комнату и его тело приобрести сверхчеткий фокус. Она опустила руку с его шеи, чтобы ухватиться за кровать, двигая бедрами снова и снова, ловя толчки его руки и гоняясь за ее жаром, когда он резко отстранился. Когда она повернула голову, чтобы осыпать поцелуями все доступные участки его кожи, Равенна увидела, что Каллен наблюдал за ней. Он следил за тем, как ее тело поднималось навстречу его пальцам, искал дрожь в ее бедрах, когда его большой палец надавливал на нее на вершине каждого толчка. Она с любопытством сжимала его пальцы и наблюдала за его лицом, когда он прикусил губу, чтобы сдержать собственный стон. Это была слабина в обороне, намек на то, что Каллен, возможно, был таким же потерянным, как и она. Воодушевленная, Равенна набрасывалась на него снова и снова. На мгновение кажется, что именно это может сломить решимость Каллена. Он прикусил нижнюю губу, тело его было напряжено и содрогалось рядом с ней. Но затем, без предупреждения, он наклонился, чтобы снова уткнуться головой между ее ног. Угол наклона его руки изменился; его пальцы сгибались, тянулись вверх. И Равенна всхлипнула. Она разваливалась на части под его руками и языком, размеренный ритм ее бедер мгновенно замер, каждая мышца от ребер до колен напрягается, скручивается, становится тонкой, как паутина на грани разрыва. Она подавляет еще один долгий, прерывистый звук, прижимаясь к мехам Каллена. — Боги, — выдавила она из себя, каждый слог едва слышен, — не останавливайся. Не… Внезапно стало холодно. Каллена нет, его пальцев тоже. Он сидел спиной к ней, мышцы незаметно подрагивали. Резкая потеря контакта ощущалась как лед, как удар в грудь. Равенна едва сдержала завывание от несправедливости происходящего. Она изо всех сил пыталась подобрать слова, извиваясь, отступая от пропасти, оставляя себя бездыханной и одинокой, с одной лишь мучительной болью. И она в ярости. Опустошена. Стеклянная статуэтка, треснувшая и на грани разрушения, в мгновении до последнего удара. Она посмотрела на высокий потолок, разум пылал. Она могла бы достичь кульминации сама, или ударить Каллена, когда он был повернут спиной, или вообще покинуть это проклятое место и оставить его в состоянии недоумения, или… Звук ботинок и брюк Каллена, ударяющихся о пол, прервал ход мыслей Равенны. Она не могла сосредоточиться, когда он повернулся к ней, лежа между ее ног, с твердой эрекцией, упирающейся в нее. Когда он целует ее, это влажный и беспорядочный поцелуй, и Равенна снова оказывается во власти гудящего, раскаленного тока, пронизывающего ее тело. — Скажи, что тебе нужно, — грубо говорит Каллен. Это требование зажигает вспышку гнева среди густого тумана вожделения Равенны, как искра в стоге сена. — Ты что, с ума сошел? — она шипит, решив оттолкнуть его, заставить его пожалеть о жестоком отказе, который пронзил ее до мозга костей болью и жаждой. Но звук сменился вздохом, когда Каллен покачивает бедрами, двигаясь вверх и вниз по ее телу, покрывая их обоих влажной жарой. — Если ты снова откажешь мне, клянусь, я… — Ничего ты не сделаешь. Каждый слог обрушивается на нее, как удары молота. — Ты сделаешь все, что я попрошу тебя прямо сейчас. Позволь мне заполучить тебя так, как я хочу. И он прав. Конечно, он прав. Но ему не нужно было это знать. Равенна протестующе открыла рот, но внезапно почувствовала вкус соли и мозолей, а также тепло большого пальца Каллена, скользящего по ее языку. Он почти неторопливо скользил по его поверхности, в то время как другие пальцы обхватили ее челюсть. Хватка сильная, крепкая, жадная. Как будто она принадлежит этому месту, она там, где должна быть. Как будто она принадлежит именно ему. — Да. Позорно сдалась. Это слово вырвалось из-под большого пальца Каллена, превращаясь в жалкий стон. Равенна не ожидала, что будет так жаждать его прикосновений, когда Каллен ослабит хватку и проведет подушечкой по ее распухшей губе, остановившись на подбородке. — Что угодно. Она вцепилась пяткой за бедро Каллена и надавила, пытаясь подтолкнуть его вперед. Ближе. Подойди ближе, тебе надо вот сюда. Она жаждала полноты, растяжения, его веса на себе. Каллен снова задвигал бедрами, пока они не заскользят друг по другу с большей легкостью. Она больше не могла этого выносить. Эти подразнивания, острие ножа, на котором он заставлял ее танцевать, похищая ее чувства, пока единственное, что она могла видеть, слышать, трогать, пробовать, чувствовать, — это он. Равенна наклонилась, чтобы захватить губы Каллена, жадно обрушиваясь на него поцелуй за поцелуем, пока он не начал тяжело дышать и стонать ей в рот. Затем, закрыв глаза, она просунула руку между ними, полная решимости завладеть тем, что принадлежит ей. Это подлая уловка, но единственное, что пришло ей в голову, чтобы вернуть какой-то контроль над ситуацией. И она была близка к цели. Очень близка. Пальцы скользили по мокрой коже и твердым мышцам, горячим, как пламя в камине. Но затем Каллен начал двигаться, схватил ее, и вдруг руки Равенны оказались над ее головой, удерживаемые одной его рукой. Давление, с которым он это сделал, мучительно приятно. Если бы она не была так безумно разочарована, она бы, наверное, рассмеялась, увидев, как он выглядел сейчас: покрасневший от борьбы и задыхающийся, но не менее грозный. — Равенна, — несмотря на прерывистое дыхание, в голосе Каллена нельзя было спутать стальную решимость. Время вопросов закончилось, теперь он командовал. — Скажи это. «Я не буду торопиться, пока ты не начнешь умолять дать тебе то, что тебе действительно нужно.» Эти слова он прорычал ей на ухо. Каллен был не из тех, кто лжет. Он озвучивал свои намерения и выполнял их. Долгое время Равенна считала это одним из его лучших качеств. Но теперь, прижатая под ним и его массивными руками, Равенна с тревогой осознавала, что эта его дерзкая честность запала ей в душу. Так или иначе, ей придется умолять его взять ее так, как она хотела. Изнурительная битва, которую она пыталась вести, не являлась битвой вовсе. Она проиграет. И ей… ей все равно. Впервые в жизни ей все равно. Потому что сдаться и отпустить в этом случае не было равносильно поражению. Не для нее. Не с Калленом. — Пожалуйста. Это слово вырвалось из нее, словно забытая песня, словно стон женщины, умирающей от жажды. — Пожалуйста, Каллен. Ты мне нужен. Прошу. Каллен направил свой член к ее входу и слегка надавил. Близость подобна удару молотком по черепу, выбивающему слова и мольбы из головы Равенны, пока они не вырвутся из ее уст, подобно летнему дождю. Обезумевшая, отчаявшаяся. Она будет умолять, торговаться, просить, выгибать бедра — все, что угодно, только бы почувствовать его внутри себя. — Я нуждаюсь в тебе. Во всем тебе. Прошу. Прошу. Прошу. И наконец, понимая, что Равенна достаточно намучилась, Каллен уступает. И, черт возьми, это так хорошо. Опьяняюще, горячо и насыщенно. Рот Равенны нашел впадинку в горле Каллена, и она целовала ее, выгибая спину, напрягая икры и извиваясь, вторя его бедрам. С каждым долгим, размеренным толчком ее пронизывало электрическим током. Это было нечто большее. Больше, чем воспоминания о кабинете в ставке командира. Ее руки жаждали схватиться за меха, за его плечи, за все, что может укрепить ее в этом неповторимом чувстве единения с ним. Зажатые в его хватке, они то сжимались в кулак, то разжимались, хватая пустоту, не в силах вырваться. Она едва не расплакалась от облегчения, когда Каллен наконец ослабил хватку, поднял пальцы, позволяя им пройти сквозь ее пальцы и плотно обвиться вокруг нее, сцепливая их руки вместе. У них быстро установился размеренный ритм, бедра двигались в унисон, лицо Каллена уткнулось в изгиб шеи Равенны. Удовольствие проникало в ее кости, разливалось по крови, пронизывало каждый сантиметр кожи. Каллен резко прижался бедрами к ее, и она вскрикнула, почувствовав, как еще один раскаленный разряд пронзил ее живот, словно дерево, пораженное молнией. После этой ночи ей потребуется много времени, чтобы собрать себя по кусочкам. Равенна задавалась вопросом, захочет ли она вообще этого. И все это время он целовал ее, облизывая уже влажную кожу ее шеи и подбородка, стонал хриплым голосом, произнося хвалебные слова, перемешанные с проклятиями, с такой скоростью, что она могла уловить только отрывки. Тесно. Хорошо. Нужно. Моя. Чувство облегчения набирало силу, росло, усиливалось. Каллена неуклюже схватил ее за бедро и подтянул его вверх, увеличивая угол. Следующий толчок был жестким, безжалостным и чертовски расчетливым. Он с отчетливым звуком врезался в ее кожу. Восхитительный импульс пронзил позвоночник Равенны, и она застонала, сосредоточившись на знакомом напряжении мышц. Освободив одну руку, она нашла густые волосы Каллена и крепко схватилась за них. — Я… ха… пожалуйста, Каллен. Пожалуйста. Он, кажется, замер на мгновение, прежде чем его бедра резко ускорили темп. Сжимая. Напрягаясь. Толкая. И Равенна раскалывается. Под ее веками взрываются звезды, в ушах звучала песня клинков, она горела белым жаром, достигая пика снова и снова. Каллен заглушил громкий стон, вырывающийся из ее уст, прижимая ее извивающееся тело, пока мышцы вокруг него сокращались. Она не могла думать ни о чем другом, пока острые волны сменялись теплом и мягким трепетом. Вскоре бедра Каллена резко остановились. Он застонал, дыхание его было прерывистое и сдавленное, он полностью был погружен в нее. Равенна чувствовала дрожь его рук, что собственнически сжали ее, когда он навалился на нее всем весом, весь в поту и изможденный, совершенно без сил. Рука, сжимающая ее руку, ослабела, опустилась и теперь обрамляла ее лицо. Под Калленом время замерло. Все тихо, безмятежно. Равенна видела, что он старался держаться. Тем не менее, она притянула его к себе. Его прикосновение успокаивали, дарили чувство безопасности. Она не позволила ему оставаться в таком состоянии тогда, в кабинете командующего: слишком велик был риск последствий, слишком много возможностей для Равенны поддаться эгоистичному желанию удержать его рядом. Здесь же все по-другому. В конце концов, Каллен издал усталый стон и перевернулся на спину. Равенна повернулась к его груди, прежде, чем он успел притянуть ее к себе, и положила голову ему на сердце. Ее конечности казались ватными и отяжелевшими, лежащими на нем, как и медленное, тягучее состояние ее мыслей. Она могла бы остаться так на еще некоторое время, если бы он позволил ей. И он позволил. Равенна прикрыла глаза и просто дышала. Время от времени она чувствовала тепло кончиков пальцев Каллена, скользящих по плечам, но в остальном они неподвижны. Идеально. Тихо. Тихо. Равенна приоткрыла один глаз и подняла голову, прислушиваясь. Помимо едва слышного скрипа дерева в Скайхолде царила мертвая тишина. Пир, должно быть, закончился, хотя Равенна не могла сказать, когда именно. Она не стала зацикливалаться на этой мысли. Каллен обещал ей тишину, и тишину он ей обеспечил. Он, как всегда, сдержал свое слово. Она повернулась, чтобы сказать ему об этом, но, взглянув на Каллена, поняла, что его что-то беспокоило. Выражение его лица было трудно определить, в нем было что-то среднее между нежностью и раздражением. — Ты можешь быть очень упрямой, когда захочешь, — наконец сказал он и выглядит еще более угрюмым, когда Равенна смеется. — Я знаю, — ответила она без тени сожаления в голосе, снова положив голову ему на грудь. — Но ведь это ты поставил перед собой эту задачу. Неужели ты ожидал другого результата? -Нет, но я ожидал, что ты уступишь раньше, — она почувствовала, как Каллен слегка пожал плечами, и его тон смягчился, когда он добавил шутливо. — Хотя бы в память о былых временах. Что-то задело Равенну глубоко под ребрами. Тихо она обняла Каллена прижалась к нему еще крепче. Руки Каллена перестали ласкать ее кожу и обхватили ее в ответ. Его рука казалась теплой и крепкой на ее спине. — Итак, — сказал Каллен, меняя тактику, когда воцарилась комфортная тишина, — я снова спрошу, Равенна. Что у тебя на уме? Впервые за последнее время ответ пришел к Равенне ясно и четко, не омраченный хаотичным клубком тысячи других забот, которые обычно занимали ее мысли. Это чувство сосредоточенности приносило облегчение. Даже больше, чем облегчение. Это катарсис. Она снова чувствовала себя собой. — Я волнуюсь, — призналась она ему. — За Инквизицию. За наше место в Тедасе. После закрытия Завесы Инквизиция была расчленена, словно свинья у мясника и теперь, после того, что сделал Солас, она опасно близка к кровавой грани. Я слишком хорошо знаю Конклав, чтобы верить, что он будет долго доволен условиями договора между нами. Магам, тем более эльфам, которые не принимают его мыслей, не будет места на территориях Тедаса. Каллен что-то невнятно пробормотал в ответ, и Равенна закрыла глаза, чувствуя, как его голос вибрировал в его широкой груди. — Значит, ты отправилась на север не только ради Варрика, но и в поисках более безопасных земель, — произносит он, с поразительной скоростью сопоставляя факты. — Чтобы оценить возможности, — уточняет Равенна, слегка кивнув. — Меня не радует мысль о том, чтобы снова объединить Инквизицию, тем самым снова взрастив силу, которой боится Конклав и все остальные, но если я смогу гарантировать их безопасность… Хотя помню, что именно из-за этого мы и разделили Инквизицию… Фраза повисла в воздухе, не закончившись. Она не была готова зацикливаться на вопросе, который мучил ее с тех пор, как Тевинтер погрузился в войну: что, если в Тевинтере для нас вообще больше никогда не будет безопасно? Вместо этого Равенна обратила внимание на легкость в груди, чувство, которое возникает только после разговора с тем, кто понимает, какой груз она несет. Железный Бык и его разбойники внимательно слушали, но Равенна знала, что они не могут сопереживать ее бремени. Дориан пытался, он действительно пытался, но они оба знали, что он никогда не воспринимал ответственность за лидерство всерьез. И все же Каллен последовал за ней. И, несмотря на свое нежелание раньше, он вырос в прекрасного лидера, любимого и уважаемого в своем доме. Равенна прижалась носом к его груди, чтобы скрыть гордую улыбку на лице. Все эти годы она размышляла, правильно ли она поступила, думала о том, что могло бы произойти, если бы Каллен последовал за ней в Тевинтер. Уже тогда Равенна понимала, что просить его об этом было бы эгоистично и лишь отсрочило бы неизбежное. Если бы боги сплели свои нити иначе, то, что сейчас произошло, превратилось бы в печальное прощание. На мгновение Равенна позволила себе подумать, закончилось бы это расставание именно так — прохладным переплетением конечностей и кожи, обнимающих друг друга так, что это выходило далеко за рамки простой потребности сохранить тепло. Было трудно представить что-то другое. Каллен протянул руку, чтобы погладить косички Равенны. Он перебирал их, перекручивая одну за другой между пальцами, а затем поцеловал ее в макушку. Это непринужденный, почти целомудренный жест. — Я слышу, о чем ты думаешь, — прошептал он, на что Равенна смеется и еще крепче прижимается к нему. — Правда? Странно, ведь я вообще не слышу никаких звуков, исходящих из твоей головы. — Ясный ум — это решительный ум, как говорил мой командир. Прежде чем Равенна успела напомнить Каллену, что этот совет касался сосредоточенности во время охоты, а не сложных интриг Игры и сильных мира сего, его рука опустилась и легонько коснулась ее подбородка. Равенна послушно повернулась, чтобы посмотреть на лицо Каллена, и почувствовала тепло его большого пальца чуть ниже ее губ. — Я понимаю бедственное положение, — внезапно посерьезнев, сказал Каллен. — Я не хочу притуплять твой энтузиазм, но ты должна знать, что не все так, как было в прошлый раз, когда ты была в Скайхолде. После падения Тевинтера, с которым у нас был альянс, если не будет борьбы между хвастунами и самозванцами, охотящимися за остатками его власти, на нас нападут венатори или другие отступники. Большой палец Каллена дернулся, прослеживая линию ее челюсти. К добру или к худу, Равенна обнаружила, что прижимается к нему, стремясь к его прикосновению. — Возможность существует, — тихо закончил он, — но ее не удастся реализовать без больших жертв. Тебе следует остерегаться обмена одной окровавленной границы на другую». Несмотря на отвлекающее прикосновение его руки к ее коже, Равенна достаточно умна, чтобы расшифровать предупреждение Каллена и увидеть проблеск собственных проблем, скрывающихся под ним. Хвастуны и самозванцы — вот некоторые из самых мягких определений, которые он использовал для обозначения знатных людей в при власти. Он никогда не питал особого терпения к тем, чья власть была завоевана остротой языка, а не клинка. — А что же Церковь? — спрашивает она. Этот вопрос вызывало насмешливое фырканье Каллена, и он жестом свободной руки делает вид, что полностью отвергает его. — Это постоянная заноза в заднице, особенно после того, как их возглавила Вивьен. Но пока с этим справляемся. На мгновение комнату наполнили лишь отдаленное потрескивание костра и тихие звуки их дыхания. Каллен нахмурился опуская брови, и посмотрел вдаль, в видимое только ему место. — Что-то изменилось в этой земле с тех пор, как Солас привел сюда Инквизицию, — пробормотал он достаточно тихо, чтобы Равенна поняла, что это слова только для нее. — Когда мы впервые прибыли сюда, наши армии запугали всех силой Якоря и Завесы. Мы практически захватили эту землю. Мы были здесь как дома. Теперь же кажется, что мы всего лишь камень в открытой ране, который выталкивают наружу, пока плоть заживает заново. Равенна слушала, молча и с благоговением. Потому что Каллену удалось выразить словами то, над чем она мучилась неделями. Они не понаслышке знакомы с конфликтами, но где-то за эти годы Равенна начала чувствовать себя чужой в собственном доме. Она подняла руку и отвела несколько медово-золотых прядей волос от лба Каллена, привлекая его внимание к себе. — Ты когда-нибудь задумывался, не суждено ли нам быть именно здесь? Может быть, наши истории обречены закончиться на другой земле? Этот вопрос — из тех, которые Равенна и Каллен обсуждали бы раньше, сидя в одной из множества комнат Скайхолда и ни о чем не беспокоясь. Сейчас он прозвучал по-другому, уже не как смутная мысль, а как оценка рисков. Каллен, кажется, тоже это понимал. Он хмыкнул, снова нахмурился, а затем толкнул Равенну, словно разбудив ее от сна. — Это вопрос оставим для другого вечера, если наши друзья не выпьют все наши запасы, — он слегка улыбнулся ей. — Если бы я не знал тебя лучше, я бы подумал, что ты проверяшь меня, чтобы узнать, осталось ли в моей груди еще сердце искателя приключений. — Мне не нужно проверять то, что я уже знаю, — без колебаний ответила Равенна. — Ты остаешься собой, и я остаюсь собой, независимо от того, под какими другими именами нас знают люди. Так будет до тех пор, пока мы не умрем. Каллен моргнул, и хотя он пытался это скрыть, любопытство отразилось на его лице. Равенна гадала, что именно его смутило — ее тон (чуть более резкий, чем она хотела) или сами слова. Но как только она заметила это его выражение лица, оно исчезло, уступая место знакомой озорной ухмылке, которая проявила небольшие морщинки вокруг его глаз. — Если ты так говоришь, — небрежно произнес Каллен, с невинным выражением лица, пока его руки не так уж и невинно заскользили по пояснице Равенны. — А поскольку ты считаешь нас такими уж неизменными, я докажу, что всегда был более добрым другом, и приглашу тебя переночевать у меня в постели. Ловкие пальцы опустились вниз и нырнули между ее бедер. Равенна ахнула, когда они потянулись к ней, разжигая то, что уже погасло, словно вырывая огонь из пепла. Лицо Каллена расплылось в широкой улыбке. — Я не был бы настолько жесток, чтобы называть это «разгорающимся пламенем», пока твои бедра еще таки мокрые, Вороненок. В тот момент Равенна могла бы сделать миллион вещей. Ударить его, ускользнуть от него, схватить его за член и посмотреть, как бы ему это понравится, объяснить, что то, что она сказала много лет назад о желании расстаться неправда. И никогда ею не было. Вместо этого она приподнялась и поцеловала его. Сначала медленно и нежно, затем крепче, прижимаясь к нему, пока они оба не начали тяжело дышать и не оказались окутаны бархатным ощущением языка, зубов и губ. Каллен застонал, когда Равенна наконец отстранилась и одним движением села на него сверху. Он уже возбудился под ней, его руки нашло путь к ее бедрам и впились в кожу. Равенна сдержала усмешку. Легкая боль в груди, когда она смотрела на него, для нее в новинку, но все остальное в этой позе казалось гораздо более знакомым. — Заткнись, Каллен, — прорычала она и наклонилась вперед, чтобы снова поцеловать его.