Дисциплина по-испански

      Библиотека «Сильверстоуна» была местом, где тишина имела вес. Она не была пустой или безжизненной; напротив, она казалась плотной, насыщенной запахами старой кожи, дорогой древесины и едва уловимым ароматом кофейных зерен, который, казалось, въелся в сами стены. Высокие стеллажи уходили под сводчатый потолок, скрывая в своих недрах тысячи томов, а огромные окна в готическом стиле пропускали ровный, холодный свет осеннего дня.              Ландо сидел в самом дальнем углу второго яруса, спрятавшись за массивным шкафом с литературой по классической филологии. Перед ним лежал раскрытый словарь и тетрадь, в которой он уже полчаса пытался спрягать глаголы. После вчерашней отработки его мысли напоминали растревоженный улей. Образ Карлоса Сайнса – его засученные рукава, его опасная близость и то, как он произносил это чертово слово «cabrón» – не выходил из головы.              «Я просто хочу сдать этот предмет. Просто хочу, чтобы он отстал», – твердил себе Ландо, с остервенением выписывая «Yo hago, tú haces, él hace (Я делаю, ты делаешь, он делает)». Но рука почему-то выводила буквы слишком старательно, словно он всё еще чувствовал незримое присутствие учителя за своей спиной.              Внезапно снизу донесся приглушенный мужской смех.              Ландо замер. Этот голос он узнал бы из тысячи. Глубокий, с легкой хрипотцой и характерным испанским акцентом. Это был Сайнс. Но в этом смехе не было ни капли той ледяной иронии или властности, к которой Ландо уже успел привыкнуть. Это был искренний, теплый, почти отеческий смех.              Повинуясь какому-то странному импульсу, Ландо осторожно придвинулся к перилам балкона и заглянул вниз, в читальный зал.              Там, за одним из центральных столов, сидел Карлос. Но он был не один. Рядом с ним, склонившись над раскрытым чертежом, сидел Оскар Пиастри – тихий, всегда сосредоточенный парень из параллельного класса, которого все считали гением математики и будущей звездой инженерии. Оскар был воплощением спокойствия и порядка – полная противоположность хаотичному и взрывному Ландо.              То, что увидел Ландо, заставило его сердце пропустить удар, а затем забиться в каком-то неровном, болезненном ритме.              Карлос улыбался. По-настоящему. Его глаза, обычно смотревшие на Ландо как на досадное недоразумение или как на дикого зверя, которого нужно укротить, сейчас светились добротой и мягкостью. Он положил руку на плечо Оскара – легкий, поощрительный жест – и что-то тихо объяснял, указывая на чертеж.              – Ты отлично справился, Оскар, – донесся до Ландо голос Сайнса. – Твоя логика безупречна. Если продолжишь в том же духе, проект на региональном уровне будет вне конкуренции.              Оскар что-то ответил, чуть заметно улыбнувшись, и Карлос снова негромко рассмеялся, легонько сжав плечо парня, прежде чем убрать руку. В этом жесте было столько уважения и признания, сколько Ландо не получал за всю свою жизнь, не говоря уже о последних мучительных неделях в этой школе.              Ландо почувствовал, как внутри него что-то с треском лопнуло. Это была не просто обида. Это была острая, жгучая, почти физическая ревность, которая разлилась по венам ядовитым свинцом.              «Значит, он может быть таким?» – думал Ландо, впиваясь пальцами в деревянные перила так сильно, что костяшки побелели. – «Он может не орать, не издеваться, не называть "малышом" или "засранцем"? Он может просто... быть человеком?»              Осознание ударило под дых: Карлос Сайнс был «Матадором» только для него одного. Только с Ландо он превращался в холодного, деспотичного тирана. Только Ландо он доводил до белого каления своими придирками и заставлял сидеть до темноты в пустых кабинетах. Со всеми остальными – с правильным Шарлем, с талантливым Оскаром, даже с дерзким Максом – он был профессиональным, строгим, но справедливым учителем.              А с Ландо это была война. Персональная.              Ландо наблюдал, как Карлос продолжает общаться с Пиастри. Учитель выглядел расслабленным. На нем сегодня был мягкий кашемировый джемпер песочного цвета, который делал его образ еще более теплым и доступным. Он выглядел... красиво.              Не той пугающей, властной красотой, от которой у Ландо перехватывало дыхание в кабинете 304, а какой-то уютной, притягательной.              «Я хочу, чтобы он так смотрел на меня», – эта мысль промелькнула в голове Ландо прежде, чем он успел возвести свои обычные защитные барьеры.              Он замер, испугавшись собственного открытия.              Хотел ли он, чтобы Сайнс его хвалил? Да. Хотел ли он этого мягкого взгляда? Да. Хотел ли он чувствовать эту теплую руку на своем плече, а не на шее, затягивающей галстук?              Боже, да.              Ландо резко отпрянул от перил и вернулся к своему столу. Его дыхание стало частым и прерывистым.              – Нет, нет, нет, – прошептал он, закрывая лицо руками. – Это бред. Это просто... я просто хочу признания. Как ученик. Как гонщик. Это не имеет никакого отношения к тому, что он... мужчина. И что он чертовски привлекателен.              Он вспомнил Марго из Бристоля. Её смех, её мягкие волосы. Он всегда считал, что это – норма. Что его жизнь – это девушки, машины и приставки. Он не мог быть «одним из этих». Он не был похож на тех парней, о которых шептались в коридорах.              – Я не гей, – твердо произнес он в пустоту библиотеки, словно пытаясь убедить в этом сами книги. – Мне просто не хватает одобрения. Сайнс – мудак, который выбрал меня своей мишенью, и я просто хочу, чтобы он перестал меня гнобить.              Но его тело говорило об обратном. Внизу живота все еще тянуло от того странного предвкушения, которое он испытал, когда Сайнс вчера наклонился к его уху. Его пульс до сих пор учащался при одном воспоминании о том, как Карлос рвал его эссе, глядя ему прямо в глаза.              Это не было похоже на обычное желание «хорошей оценки». Это было желание внимания. Любого. Если Сайнс не давал ему тепла, Ландо провоцировал его на гнев, лишь бы эти темные глаза были прикованы к нему. Лишь бы быть в центре его вселенной, пусть даже эта вселенная состояла из штрафов и отработок.              Ландо снова глянул вниз. Оскар уже уходил, вежливо кивнув на прощание. Карлос остался сидеть за столом, что-то записывая в своем ежедневнике. В одиночестве он выглядел еще более величественно. Свет лампы играл на его волосах, и Ландо поймал себя на том, что представляет, какие они на ощупь. Наверняка жесткие и пахнут тем самым сандалом.              «Прекрати. Хватит. Ты болен», – обругал он себя.              Он схватил свои вещи, не заботясь о том, что словарь остался раскрытым, и почти бегом бросился к лестнице. Ему нужно было уйти. Нужно было оказаться как можно дальше от этой тишины, в которой его собственные мысли звучали слишком громко.              Спускаясь по винтовой лестнице, он старался не смотреть в сторону стола Сайнса, но, как назло, зацепился рюкзаком за кованое украшение перил.              Металлический лязг прорезал библиотечную тишину.              Карлос мгновенно поднял голову. Его взгляд, еще секунду назад расслабленный, мгновенно сфокусировался и стал острым, как скальпель. Он увидел Ландо, запутавшегося в лямках рюкзака на середине лестницы.              В одно мгновение маска доброго наставника исчезла. Брови Сайнса сошлись на переносице, а губы сжались в знакомую тонкую линию.              – Мистер Норрис, – голос Карлос прозвучал негромко, но он долетел до Ландо, заставив того вздрогнуть. – Библиотека – это место для занятий, а не для акробатических этюдов.              Ландо наконец высвободил рюкзак и, поправив его на плече, быстро спустился вниз. Он хотел просто проскочить мимо, но Сайнс встал, преграждая ему путь к выходу.              Теперь они стояли друг против друга в узком проходе между стеллажами. Карлос был в своем джемпере, и вблизи он казался еще более мощным и подавляющим.              – Вы следили за мной? – спросил Сайнс. В его глазах не было злости, скорее – подозрительность, смешанная с тем самым «странным интересом», который Ландо заметил вчера.              – Очень нужно, – буркнул Ландо, глядя куда-то в район груди учителя. – Я просто занимался. Наверху. Глаголы учил. Как вы и велели.              – И как успехи? – Карлос сделал шаг вперед, сокращая дистанцию. – Или вы потратили всё время на то, чтобы подглядывать за тем, как я общаюсь с действительно прилежными учениками?              Ландо вскинул голову. Обида снова вспыхнула внутри, подавляя страх.              – Оскар – молодец, я понял. Он идеальный. А я – мусор под вашими ботинками, так? Почему вы с ним такой... нормальный, а со мной ведете себя как...              – Как кто? – перебил его Карлос. Его голос стал опасно тихим.              – Как Матадор, – выдохнул Ландо. – Вам нравится меня мучить. Вам нравится, когда я чувствую себя ничтожеством.              Карлос молчал несколько секунд, внимательно изучая лицо Ландо. Он видел раскрасневшиеся щеки парня, его прерывистое дыхание и этот отчаянный, почти умоляющий блеск в глазах.              – Я веду себя с тобой так, как ты того заслуживаешь, Ландо, – наконец произнес Сайнс. – Ты требуешь особого отношения – ты его получаешь. Ты хочешь войны – я даю тебе её. Но не путай строгость с ненавистью.              Он протянул руку и поправил лямку рюкзака на плече Ландо. Это было мимолетное движение, но пальцы Карлоса задержались на ткани чуть дольше, чем требовалось. Ландо замер, чувствуя, как по коже бежит электрический разряд.              – Тебе не идет быть жертвой, niño, – прошептал Сайнс, наклоняясь к нему. – Но тебе очень идет, когда ты пытаешься со мной бороться. Это заставляет тебя... светиться.              Сайнс отступил на шаг, возвращая себе холодную маску.              – Иди. И не забудь: сегодня в четыре. У нас еще много невыученных слов. И на этот раз я не буду таким терпеливым, как с Пиастри.              Ландо ничего не ответил. Он практически выбежал из библиотеки, чувствуя, как его сердце колотит в ребра с такой силой, что стало больно.              «Он сказал, что я свечусь. Он сказал, что ему нравится, когда я борюсь».              Ландо бежал по коридору к выходу, и в его голове крутилась одна-единственная фраза, которую он отчаянно пытался заглушить: «Я хочу, чтобы он смотрел на меня. Только на меня. И плевать, какой это будет взгляд – добрый или яростный. Лишь бы он не отворачивался».              Это было признание поражения. Его отрицание дало огромную трещину. Он всё еще твердил себе, что он «нормальный», но глубоко внутри, под слоями страха и гордости, он уже знал: Карлос Сайнс стал его персональной одержимостью. И это было гораздо опаснее, чем любая двойка по испанскому.              

***

             Осень в «Сильверстоуне» не просила прощения. Она наваливалась внезапно, превращая небо из нежно-голубого в грязно-свинцовое буквально за время одного урока. Когда Ландо вышел из главного корпуса после отработки, мир уже превратился в сплошную водяную стену. Это был не просто дождь – это был настоящий потоп, хлёсткий и безжалостный, который превращал аккуратные дорожки школы в бушующие ручьи.              Ландо замер под козырьком крыльца, прижимая к груди рюкзак. Его скейтборд, обычно бывший его верным союзником, сейчас выглядел как бесполезный кусок дерева с подшипниками, которые заржавеют через пять минут такой погоды.              – Проклятье, – прошептал он, глядя на пустую парковку.              Большинство учеников уже разъехались на дорогих внедорожниках родителей или личных авто. Шарль уехал с Максом ещё час назад, предлагая подбросить, но Ландо тогда пошел на отработку, а потом заупрямился, решив ещё немного посидеть в библиотеке над ненавистным словарем. Теперь он стоял в полном одиночестве, а холодный ветер забивался под его тонкое худи, вызывая неприятную дрожь.              До остановки школьного шаттла было около трехсот метров. Ландо накинул капюшон и рванул вперед, надеясь, что его скорость спасет от намокания. Он ошибся. Через тридцать секунд его джинсы потяжелели втрое, а вода начала затекать за шиворот, ледяными струйками стекая по позвоночнику.              Когда он добежал до стеклянного павильона остановки, он был промокшим до нитки. Его кудри, которые он утром так старательно (хотя и безуспешно) пытался пригладить, теперь висели тяжелыми, мокрыми пружинками, закрывая обзор. Ландо сел на холодную скамью, обняв себя руками. Шаттл должен был прийти только через сорок минут.              Мир вокруг стал серым и размытым. Шум дождя заглушал все остальные звуки, пока сквозь водяную пелену не прорезался низкий, рокочущий звук двигателя. Это не был визг малолитражки или гул тяжелого джипа. Это был породистый, глубокий рокот мощного итальянского мотора.              Красный Ferrari плавно затормозил прямо перед остановкой. Ландо узнал эту машину сразу. Он видел её на парковке в тот роковой первый день, когда пролил кофе. Сердце в груди сделало кульбит и застряло где-то в горле.              Стекло со стороны пассажира медленно опустилось.              Карлос Сайнс сидел в полумраке салона, освещенный лишь тусклым сиянием приборной панели. На нём был тот самый песочный джемпер, который сейчас казался почти золотистым в искусственном свете. Он не смотрел на Ландо – его взгляд был устремлен вперед, сквозь мерцающие дворники, разбивающие воду на лобовом стекле.              – Садись, Норрис, – произнес он. Голос был негромким, но он легко перекрыл шум стихии. – Ты заболеешь раньше, чем придет твой автобус.              Ландо замялся. Гордость внутри него подняла голову, напоминая о придирках, о разорванном эссе и о том, как Карлос только недавно улыбался Пиастри, но был холоден с ним в библиотеке и на отработке.              – Я в порядке, сэр, – ответил Ландо, стараясь, чтобы его зубы не начали чечетку от холода. – Автобус скоро будет.              Карлос наконец повернул голову. В его глазах не было злости, только какая-то усталая снисходительность, которая бесила Ландо еще больше, чем гнев.              – Не заставляй меня выходить под дождь и затаскивать тебя в машину силой, Ландо. У меня нет времени на твои детские капризы. Садись.              Это был приказ. Матадор не предлагал – он диктовал условия.              Ландо, ворча под нос что-то о «самовлюбленных испанцах», поднялся, схватил свой рюкзак и скейт и быстро нырнул в уже открытую дверь.              Внутри машины мир мгновенно изменился. Дверь захлопнулась с глухим, качественным звуком, отсекая холод и грохот ливня. Здесь было тепло. Очень тепло. Климат-контроль работал на полную мощность, и Ландо почувствовал, как от его мокрой одежды начал подниматься едва заметный пар.              Но больше всего его поразил запах. Это не был просто «освежитель воздуха». Машина пахла дорогим парфюмом Карлоса – тем самым терпким сандалом и цитрусом, – смешанным с ароматом высококачественной кожи салона и едва уловимым запахом бензина. Это был запах успеха, силы и контроля. Запах, который дурманил голову.              – Извините, я испачкаю вам салон, – буркнул Ландо, стараясь занять как можно меньше места на роскошном сиденье. – Я весь мокрый.              Карлос ничего не ответил. Он плавно переключил передачу и нажал на газ. Машина тронулась с места так мягко, что Ландо почти не почувствовал движения.              Тишина в салоне Ferrari была не пустой – она была плотной, почти осязаемой. Ландо чувствовал, как капли воды с его волос падают на колени, оставляя темные пятна на джинсах. Он старался дышать тихо, но в этом замкнутом пространстве каждый его вдох казался предательски громким.              – Тебе стоит снять худи, Ландо, – внезапно нарушил молчание Карлос. Его голос, лишенный учительской назидательности, прозвучал неожиданно низко. – Оно насквозь мокрое. Ты просто впитываешь холод, несмотря на печку.              – Я… я справлюсь, – Ландо упрямо дернул плечом, хотя зубы уже начали непроизвольно постукивать. – Не хочу окончательно залить вам кресло.              Карлос на мгновение оторвал взгляд от дороги и посмотрел на Ландо. В этом взгляде не было привычного раздражения. Скорее, странная смесь досады и… чего-то похожего на заботу, которую он тщательно скрывал.              – Перестань геройствовать там, где это не нужно, – Карлос протянул руку к заднему сиденью, не сбавляя скорости, и достал чистое серое полотенце. – Накройся хотя бы этим. И убери свои кудри с лица, ты похож на утопленника.              Ландо взял полотенце. Оно было мягким и пахло тем же стиральным порошком, что и рубашки Сайнса – свежестью и чистотой. Это прикосновение к личным вещам учителя вызвало у парня новый приступ необъяснимой тревоги. Он послушно вытер лицо, чувствуя, как кожа горит под грубой тканью.              – Твой адрес, – коротко бросил Сайнс.              Ландо назвал улицу. Это был новый район, куда они переехали неделю назад. Карлос кивнул, подтверждая, что знает дорогу.              – Почему ты не уехал с Леклером? У него вроде было собрание как раз до конца твоей отработки, – спросил он через пару минут. Его голос в замкнутом пространстве машины казался более глубоким, обволакивающим.              – Я занимался, – Ландо уставился в окно, по которому стекали потоки воды. – Вы же сами сказали, что мой испанский – это катастрофа. Вот я и... старался.              – Стараться нужно в классе, а не героически мокнуть на остановке, – Карлос на мгновение взглянул на него. – Днем в библиотеке ты выглядел... потерянным.              Ландо почувствовал, как внутри снова уколола ревность.              – Конечно, я же не Оскар Пиастри. Я не выгляжу как гений, когда смотрю в книгу.              Карлос чуть заметно усмехнулся. Эта полуулыбка была едва видна в полумраке, но Ландо поймал её краем глаза.              – Оскар прилежен. Но в нём нет того драйва, который есть в тебе, Ландо. Хотя ты и направляешь его в абсолютно неправильное русло.              Ландо ничего не ответил, но его сердце предательски пропустило удар. Драйв? Сайнс считал, что в нём есть драйв?              Чтобы отвлечься от странного тепла, разливающегося по груди, Ландо перевел взгляд на руки Карлоса. И застыл.              Сайнс вел машину с пугающей, профессиональной уверенностью. Его ладони лежали на руле в идеальной позиции. Смуглая кожа рук контрастировала с темной отделкой рулевого колеса. В свете редких фонарей, мимо которых они проезжали, Ландо видел каждую вену, выступающую под кожей предплечий, когда Карлос делал очередное движение.              Его пальцы – длинные, сильные, с аккуратно подстриженными ногтями – не сжимали руль судорожно, они словно ласкали его, чувствуя каждое движение машины. Это был хват человека, который привык управлять мощью, который не боится скорости и знает, как подчинить себе металл.              Ландо не мог оторвать глаз. Он смотрел на то, как большой палец Карлоса слегка постукивает по коже руля в такт музыке. На то, как напрягаются мышцы на запястье, когда Сайнс плавно вписывает Ferrari в крутой поворот. В этом было столько скрытой грации, что у Ландо пересохло во рту.              «У него красивые руки», – подумал он и тут же испугался этой мысли. – «Просто руки водителя. Я гонщик, я ценю технику вождения, вот и всё. Я не гей. Я просто смотрю, как он переключает передачи».              Но когда Карлос перенес руку на рычаг переключения, и его пальцы на мгновение оказались совсем рядом с коленом Ландо, парень невольно задержал дыхание. Ему показалось, что воздух в машине стал слишком густым, слишком горячим. Запах сандала стал одуряющим.              – Тебе тепло? – внезапно спросил Карлос, заметив его состояние.              – Да... да, всё отлично, – выпалил Ландо, слишком быстро, слишком нервно.              Карлос на мгновение повернул голову и посмотрел на него. Его взгляд был долгим, изучающим. В полумраке салона глаза учителя казались двумя темными омутами. Ландо почувствовал, как по его телу пробежала электрическая искра – та самая, что была в кабинете во время отработки.              Наблюдая за тем, как безупречно Сайнс управляет машиной, Ландо вдруг осознал, что его так сильно цепляет. Это была не просто внешность. Это была абсолютная уверенность в каждом движении. Карлос не боролся с машиной, он был её продолжением.              – Вы водите так, будто родились за рулем, – вырвалось у Ландо прежде, чем он успел себя остановить.              Карлос чуть приподнял бровь, не отрывая взгляда от залитого дождем лобового стекла.              – Моя семья всегда была связана с гонками, Ландо. Скорость – это тоже язык. И в нём, как и в испанском, нельзя допускать ошибок. Одна неверная интонация – и ты теряешь смысл. Один неверный поворот руля – и ты теряешь всё.              – Но в гонках ты хотя бы чувствуешь свободу, – возразил Ландо, подавшись вперед. – А в вашем классе я чувствую только… давление. Будто я постоянно иду по канату, а вы стоите внизу и ждете, когда я упаду.              Сайнс плавно притормозил на светофоре. Он медленно повернул голову к Ландо. В свете приборной панели его лицо казалось маской из темного золота.              – Ты падаешь только потому, что слишком сильно размахиваешь руками, пытаясь доказать всем свою независимость, – тихо произнес он. – Если бы ты перестал тратить энергию на сопротивление мне, ты бы давно заметил, что канат – это дорога. И я не жду твоего падения. Я жду, когда ты наконец начнешь идти.              Ландо замолчал, пораженный этой метафорой. Внутри него поднялась волна противоречивых чувств. Он привык, что учителя в Бристоле просто ставили на нём крест. Но Сайнс… Сайнс видел в нём что-то. Что-то, что сам Ландо еще не был готов признать.              Между ними снова возникло то странное, невысказанное напряжение. Оно вибрировало в воздухе вместе с рокотом мотора. Ландо хотелось что-то сказать, как-то разрядить обстановку, съязвить, но слова застряли в горле. Он просто сидел и снова смотрел на эти безупречные руки на руле, чувствуя, как его сознание медленно, но верно капитулирует перед этим человеком.              – Мы приехали, – произнес Сайнс.              Машина остановилась перед домом Ландо. Дождь всё еще не утихал, барабаня по крыше Ferrari, создавая иллюзию полной изоляции от остального мира.              Машина мягко замерла у тротуара перед домом Ландо. Двигатель продолжал тихо рокотать, вибрируя где-то под полом, и эта вибрация странным образом передавалась телу Ландо, заставляя его нервничать еще сильнее. Дождь по-прежнему неистовствовал, барабаня по крыше, создавая уютный купол, внутри которого время, казалось, замедлилось.              Ландо уже положил полотенце и потянулся к ручке двери, но не нажал на неё. Он чувствовал, что разговор еще не закончен. Что-то висело в воздухе – тяжелое, невысказанное, как электричество перед ударом молнии.              – Ландо, – негромко позвал Карлос.              Парень замер, так и не открыв дверь. Он медленно обернулся. Карлос сидел, положив обе руки на руль, и смотрел прямо перед собой. Его профиль был безупречен – жесткая линия челюсти, прямой нос, густые брови.              – У тебя есть потенциал, Норрис, – произнес Сайнс неожиданно мягко. В его голосе больше не было той режущей стали, которая обычно присутствовала на уроках. – Я вижу это в том, как ты злишься, как ты рисуешь, даже в том, как ты пытаешься огрызаться. У тебя есть огонь. Но ты используешь его только для того, чтобы жечь мосты.              Ландо открыл рот, чтобы привычно съязвить – сказать что-то вроде «уж простите, что я не такой пай-мальчик, как Пиастри», – но слова застряли в горле. Впервые за всё время Сайнс говорил с ним не как с врагом или нерадивым учеником, а как с кем-то… равным?              – Просто ты ведешь себя как испуганный зверек, – продолжал Карлос, наконец поворачивая голову к нему. Его взгляд был теплым и пугающе проницательным. – Ты кусаешься не потому, что ты злой. А потому, что ты до смерти боишься, что кто-то увидит тебя настоящего. Того Ландо, который хочет быть лучшим, но боится не справиться.              – Я не боюсь, – прошептал Ландо, но его голос дрогнул, выдавая его с потрохами.              – Боишься, – Карлос сократил расстояние, наклонившись к нему. Его рука медленно поднялась, и на секунду Ландо показалось, что он коснется его щеки. Парень невольно зажмурился, сердце пропустило удар. Но Сайнс лишь поправил воротник его мокрого худи. – Перестань воевать со мной, Ландо. Начни воевать за себя.              Ландо чувствовал жар, исходящий от учителя. Между ними искрило так сильно, что, казалось, салон Ferrari сейчас вспыхнет. Это не было просто «перемирием». Это было признанием чего-то гораздо более глубокого и опасного.              – Иди, – выдохнул Карлос, его дыхание опалило губы Ландо. – Тебе нужно согреться.              Ландо, не говоря ни слова, толкнул дверь и выскочил под ливень. Он бежал к крыльцу, чувствуя, как ледяные капли бьют по лицу, но внутри него по-прежнему полыхал тот самый огонь, о котором говорил Сайнс. Он захлопнул за собой входную дверь, прислонился к ней спиной и прикрыл глаза, пытаясь унять бешеный ритм сердца.              «Он просто учитель. Он просто странный. И я не испуганный зверек», – твердил он себе, но всё еще чувствовал тепло того короткого прикосновения к воротнику.              Внезапно Ландо похолодел. Он проверил рюкзак, карман, которого был приоткрыт, ощупал свои карманы, затем оглянулся вокруг.              – Черт! – вырвалось у него.              Его тетрадь. Та самая, в которой он в библиотеке старательно выводил спряжения глаголов, пытаясь доказать Сайнсу, что он чего-то стоит. Она осталась там. На кожаном сиденье Ferrari, прямо рядом с тем местом, где только что сидел Карлос.              В этой тетради были не только глаголы. На последних страницах, в моменты задумчивости, он бессознательно рисовал профиль человека с резкими чертами лица и внимательными глазами. Вот зачем он решил проверить намокла ли она в машине?              Ландо бросился к окну, надеясь увидеть габаритные огни машины, но улица была пуста. Ярко-красный Ferrari исчез в пелене дождя, увозя с собой все улики его зарождающейся, пугающей одержимости.              – Я труп, – прошептал Ландо, сползая по стене. – На этот раз я точно труп.              Но где-то глубоко внутри, под слоем паники, шевельнулась странная, почти мазохистская радость. Теперь у Сайнса был повод заговорить с ним завтра первым. И Ландо, ненавидя себя за это, уже не мог дождаться четырех часов дня.              Отрицание всё еще было его главной защитой. «Я не гей», – привычно отозвалось в мыслях. Но теперь это звучало скорее как вопрос, на который он отчаянно боялся получить ответ. Особенно от человека, чьи руки на руле до сих пор стояли у него перед глазами.