Пепел и медь

‎ ‎1. ‎       ‎Крем пахнет ромашкой и ещё чем-то дорогим, неуловимым. Тем самым запахом, который остаётся в её кабинете. ‎       ‎Я пользуюсь им чаще,чем нужно . Глупо? Безумно? Наверное. Но это единственное, что у меня есть. Единственное, что она дала мне лично. ‎ ‎Проходит неделя. Потом вторая. ‎       ‎Я живу в каком-то параллельном мире. Встаю утром — думаю о ней. Иду на пары — ищу её взглядом. Засыпаю — прокручиваю в голове тот разговор в кабинете. Её голос, когда она сказала «Ты писала сердцем». Её глаза, когда она смотрела на мои руки. ‎ ‎      На парах я теперь сижу не на последней парте, а где-то посередине. Чтобы лучше видеть. Чтобы быть ближе. Она иногда скользит взглядом по аудитории, и каждый раз, когда этот взгляд касается меня, у меня перехватывает дыхание. На секунду. На миг. Но этого хватает, чтобы сердце провалилось в пятки и обратно. ‎       ‎Один раз наши глаза встретились. Она смотрела чуть дольше, чем нужно. Потом отвела взгляд и продолжила лекцию. Но я видела — щеки у неё чуть порозовели. Или мне показалось? ‎       ‎Наверное, показалось. Такие женщины, как она, не краснеют из-за таких, как я. ‎ ‎2. ‎ ‎Я начинаю охоту. ‎       ‎Не специально. Это просто происходит само. Я узнаю её расписание — подслушиваю на кафедре, делая вид, что жду очереди к лаборантке. Теперь я знаю, когда у неё окна, когда она обедает, когда уходит домой. ‎ ‎      Я «случайно» оказываюсь в библиотеке в те часы, когда она там работает с материалами. Сажусь за соседний стол, утыкаюсь в книгу, но не читаю. Я слушаю, как она шелестит страницами, как тихо вздыхает, как отодвигает стул. Я смотрю на её руки, когда она перелистывает страницы. Длинные пальцы, без колец, аккуратный маникюр. На левой руке тонкий серебряный браслет. Он тихо звенит, когда она двигает рукой. ‎       ‎Один раз она замечает меня. Смотрит удивлённо, потом чуть улыбается. ‎ ‎— Василиса, ты преследуешь меня? ‎       ‎Шутка. Это шутка. Но я краснею так, что, кажется, волосы становятся бледнее щёк. ‎ ‎— Нет, я... тут книга нужна. По педагогике. ‎ ‎— Какая? ‎       ‎Я лепечу первый попавшийся автор. Она поднимает бровь. ‎ ‎— Выготского мы брали на прошлой неделе. Ты хочешь перечитать? ‎ ‎— Да. То есть нет. Я... для курсовой. ‎ ‎— Для курсовой, которую ты уже сдала? ‎       ‎Я тону. Проваливаюсь сквозь землю. Она молчит секунду, потом качает головой, но в глазах смех. ‎ ‎— Хорошо, Василиса. Ищи Выготского. ‎       ‎Она возвращается к своим бумагам, но я вижу — краешек губ подрагивает. Ей смешно. Но не противно. Не раздражительно. А как-то... тепло. ‎       ‎Я сижу до самого закрытия библиотеки. Мы уходим почти вместе. Она пропускает меня вперёд в дверях, и на секунду я чувствую её ладонь на своей спине — легонько, направляя. Через куртку. Но это прикосновение жжётся. Я иду домой и не чувствую холода. ‎ ‎3. ‎       ‎В буфете тоже теперь моё любимое место. ‎       ‎Раньше я избегала его — шумно, людно, надо стоять в очереди, ловить на себе взгляды. Но теперь я знаю, что Елена Сергеевна пьёт кофе на большой перемене. Всегда чёрный, без сахара, с маленьким круассаном. Она садится за столик у окна, читает что-то в телефоне и ни с кем не разговаривает. ‎       ‎Я тоже беру кофе. Самый дешёвый, из автомата, и сажусь так, чтобы видеть её в профиль. Не рядом — боже упаси. Через два столика. Но достаточно близко, чтобы разглядеть, как падает свет на её волосы, как она хмурится над экраном, как поправляет воротник блузки. ‎ ‎      Сегодня она в тёмно-синем свитере с широким горлом. Волосы собраны в небрежный пучок, несколько прядей выбились и падают на лицо. Она выглядит уставшей. Под глазами тени, движения медленные. ‎       ‎Я смотрю на неё и чувствую, как внутри что-то сжимается. Больно. Хочется подойти, спросить, всё ли в порядке. Хочется принести ей другой кофе, горячее, послаще. Хочется... дотронуться. ‎       ‎Я не подхожу. Я просто сижу и смотрю. ‎       ‎Внезапно она поднимает голову и смотрит прямо на меня. В упор. Я замираю с чашкой у губ. Она смотрит долго, несколько секунд, и в этом взгляде нет удивления. Она знает, что я здесь. Она знала всё это время. ‎ ‎      Я первая отвожу глаза. Смотрю в свою чашку, в коричневую жижу, которая даже на кофе не похожа. Сердце колотится где-то в ушах. ‎       ‎Когда я поднимаю голову через минуту, её уже нет. ‎ ‎4. ‎ ‎Что-то меняется. ‎       ‎Я чувствую это. То, как она входит в аудиторию. Раньше она смотрела на всех сразу. Теперь её взгляд сначала находит меня. На секунду задерживается — и только потом скользит дальше. ‎       ‎То, как она вызывает к доске. Раньше никогда не вызывала, я сама не тянула руку. Теперь вызывает. Чаще других. Задаёт вопросы, смотрит в глаза, ждёт ответа. Я мямлю, краснею, но отвечаю. Потому что не могу не ответить, когда она так смотрит. ‎       ‎То, как она проходит мимо моей парты. Раньше просто шла. Теперь чуть замедляет шаг. Поправляет листок на моём столе. Спрашивает, всё ли понятно. ‎       ‎Один раз, когда я отвечала, она стояла так близко, что я чувствовала тепло её тела. Слышала, как тихо шуршит её одежда при каждом вздохе. Я забыла, о чём говорю. Замолкла на полуслове. ‎ ‎— Продолжай, Василиса, — сказала она тихо. Только мне. Так, что никто больше не услышал. ‎       ‎Я продолжила. Сама не знаю как. Но продолжила. ‎ ‎А потом началось другое. ‎ ‎5. ‎ ‎Холод. ‎       ‎Он пришёл внезапно, как снег в апреле. Непредсказуемо и больно. ‎       ‎Сначала я подумала, что мне показалось. Ну не может же быть, чтобы человек, который смотрел на тебя с теплом, вдруг перестал замечать. Но это случилось. ‎       ‎На паре она вызвала меня к доске, как обычно. Я вышла, начала отвечать. И вдруг поняла, что она не смотрит на меня. Совсем. Смотрит в окно, в журнал, на доску — куда угодно, только не на меня. ‎ ‎— Достаточно, — оборвала она на полуслове. — Садись. Тройка. ‎       ‎Тройка. У меня никогда не было троек по её предмету. Я готова была расплакаться прямо там. ‎       Я села. Всю оставшуюся пару просидела, глядя в одну точку. А она вела лекцию как ни в чём не бывало. Холодная, спокойная, недосягаемая. ‎       ‎После пары я подошла к кафедре, где она собирала бумаги. ‎ ‎— Елена Сергеевна, можно спросить? ‎ ‎— Слушаю. ‎ ‎      Она даже не подняла голову. Перебирала листы, складывала в папку. ‎ ‎— Я хотела понять... за что тройка? Я готовилась. Я всё сказала правильно. ‎ ‎— Ты мямлила, Василиса. Педагог не имеет права мямлить. Дети не слушают мямлей. ‎ ‎— Но раньше вам нравилось, как я отвечаю... ‎       ‎Тут она подняла голову. Взгляд — лёд. Темно-зелёный лёд. ‎ ‎— Раньше я была снисходительнее. Теперь считаю, что это вредит твоему развитию. Иди. И готовься лучше. ‎ ‎      Я вышла. В коридоре прижалась к стене и зажмурилась. ‎       ‎Что случилось? Что я сделала не так? ‎ ‎6. ‎ ‎Дальше было хуже. ‎       ‎На следующей паре она не спросила меня вообще. Прошла мимо, как мимо пустого места. На перемене в буфете, когда я сидела на своём обычном месте, она вошла, взяла кофе и ушла, даже не посмотрев в мою сторону. Не села за свой столик. Ушла пить кофе на кафедру. ‎       ‎В библиотеке, когда я пришла, она сидела за своим столом. Я села на своё место. Через пять минут она собралась и ушла. ‎ ‎      Это было как пощёчина. Как ледяная вода за шиворот. ‎             ‎Я перестала спать по ночам. Лежала в темноте общаги, смотрела в потолок и перебирала в голове варианты. Может, кто-то сказал про меня гадость? Может, она узнала про мою семью и теперь брезгует? Может, я слишком явно на неё смотрела, и она всё поняла, и теперь ей противно? ‎       ‎Эта мысль была самой страшной. Что она знает. Что она догадалась. И теперь делает вид, что меня не существует, потому что я — ошибка, неправильность, то, чего быть не должно. ‎ ‎Я перестала есть. ‎ ‎7. ‎       ‎Конец ноября. Тёмный, холодный, бесконечный. ‎       ‎На улице дождь со снегом, ветер сбивает с ног. Я иду по коридору университета, вжав голову в плечи, и вдруг вижу её. Она стоит у окна в холле третьего этажа, смотрит на улицу. Одна. Рядом никого. ‎ ‎      Сердце делает кульбит. Я останавливаюсь. Надо пройти мимо. Надо сделать вид, что мне всё равно. Что я не замечаю. ‎       ‎Но ноги не слушаются. Я подхожу. ‎ ‎      Останавливаюсь в паре метров. Она не оборачивается, но я знаю — она меня слышала. ‎ ‎— Елена Сергеевна... ‎ ‎Молчание. ‎ ‎— Елена Сергеевна, пожалуйста, скажите, что не так с моей работой? — голос срывается, но я продолжаю. — Я переделаю всё. Сколько угодно раз. Я могу заново написать, если нужно. Я могу... я всё могу. Только... ‎ ‎      Она медленно поворачивается. ‎       ‎И я замолкаю. ‎       ‎Потому что вижу её лицо. Оно не холодное. Оно... другое. Уставшее. Болезненное. И глаза — тёмно-зелёные, с красными прожилками, будто она тоже не спала ночами. ‎ ‎— Только не смотрите сквозь меня, — заканчиваю я шёпотом. — Пожалуйста. Я этого не вынесу. ‎       ‎Она смотрит на меня. Долго. Очень долго. Ветер за окном воет, стёкла дрожат, а мы стоим и смотрим друг на друга. ‎ ‎— Дело не в работе, Василиса, — говорит она тихо. Голос хриплый, будто простуженный. — Не в работе. ‎ ‎— А в чём? ‎       ‎Она молчит. Протягивает руку — медленно, будто через силу — и касается моего лица. Убирает рыжую прядь, прилипшую к мокрой щеке. Я только сейчас понимаю, что плачу. Что по щекам текут слёзы, горячие, солёные. ‎       ‎Её пальцы задерживаются на моей скуле. Всего на секунду. Но в эту секунду останавливается всё. Время. Ветер. Моё сердце. ‎ ‎— В том, что... — она не договаривает. ‎       ‎Где-то в конце коридора хлопает дверь, раздаются голоса. ‎       ‎Она отдёргивает руку. Резко. Будто обожглась. ‎ ‎— Иди, Василиса. У тебя скоро пара. ‎ ‎— Но... ‎ ‎— Иди. ‎       ‎Голос стальной. Я делаю шаг назад, потом ещё один. Разворачиваюсь и ухожу. На ватных ногах, ничего не видя перед собой. ‎ ‎ ‎8. ‎       ‎Я не иду на пару. Иду в туалет на первом этаже, закрываюсь в кабинке и сижу на крышке унитаза, глотая слёзы и пытаясь дышать. ‎ ‎      Она смотрела на меня так, будто я ей нужна. Будто ей тоже больно. ‎       ‎Но почему тогда она отталкивает? Почему делает вид, что меня нет? Почему не скажет прямо? ‎       ‎Я достаю телефон. Открываю её профиль в университетской базе — там есть только рабочая почта. Я смотрела сто раз. Письмо не напишешь, слишком официально. ‎       ‎Остаётся только ждать. Ждать следующей встречи. Следующего взгляда. Следующего раза, когда она сорвётся и покажет, что внутри неё тоже всё горит. ‎ ‎Я жду. ‎ ‎9. ‎       ‎Следующие две недели — американские горки. ‎       ‎Иногда она снова вызывает меня к доске. Смотрит спокойно, оценивающе, но без прежнего холода. Ставит четвёрки, иногда пятёрки. Иногда — проходит мимо и молчит. ‎       ‎Иногда я ловлю её взгляд в коридоре. Она смотрит и сразу отводит глаза, будто ей стыдно. Будто она поймала себя на чём-то запретном. ‎ ‎      Иногда — она улыбается. Чуть-чуть. Когда наши взгляды встречаются. И от этой улыбки у меня внутри зажигается солнце. ‎       ‎Но потом — снова холод. Снова дистанция. Снова она строгий преподаватель, а я просто студентка. ‎       ‎Я схожу с ума. Я не знаю, что думать. Я не знаю, что чувствовать. Я только знаю, что живу от одной встречи до другой. От одного взгляда до следующего. ‎ ‎10. ‎       ‎Вечер пятницы. Начало декабря. ‎       ‎Я возвращаюсь домой. Не в общагу — домой. Потому что мама написала: «Приезжай, отец опять пьёт, мне страшно». ‎       ‎Я еду в электричке, смотрю на тёмные окна, на своё отражение в стекле. Рыжие волосы растрепались, под глазами круги, губы обветрены. Красавица, ничего не скажешь. ‎ ‎Дома — ад. ‎       ‎Отец пьяный в стельку, орёт на мать, швыряет тарелки. Мать плачет на кухне, прижимая к груди руки. Я пытаюсь их разнять — получаю локтем в скулу. Не специально, просто машет руками. Всё равно больно. ‎       ‎Ночью отец засыпает. Мать сидит на кухне, курит в форточку, хотя бросила десять лет назад. Я сижу рядом, молчу. ‎ ‎— Уходи, — говорит она. — Уходи отсюда. Не возвращайся. Живи в общаге, строй свою жизнь. А мы... мы как-нибудь. ‎ ‎— Мам... ‎ ‎— Уходи, Василиса. Слышишь? Ты здесь сгинешь, как я. ‎       ‎Я ухожу под утро. Сажусь на ту же электричку, еду обратно. Всё тело болит, скула распухла, тональника с собой нет. ‎ ‎      В общагу нельзя — воскресенье, комендантша не пустит до вечера. Идти некуда. Денег нет. Телефон разряжен. ‎       ‎Я сижу на лавочке у вокзала, смотрю на серое декабрьское небо и чувствую, как внутри всё умирает. ‎ ‎11. ‎ ‎       ‎Я не знаю, зачем это делаю. Наверное, потому что больше не к кому идти. Совсем. ‎       ‎Нахожь автомат с зарядкой в здании вокзала, вставляю телефон, жду, пока включится. Пальцы дрожат от холода и отчаяния. ‎       ‎Пишу сообщение на рабочий номер. Тот, что в базе. Тот, на который нельзя писать студентам. ‎

      ‎-Елена Сергеевна, простите пожалуйста. Мне очень плохо. Можно я просто услышать вас? Ничего не нужно. Пожалуйста.

‎       ‎Отправляю и замираю. ‎ ‎      Что я делаю? Зачем? Она же не ответит. Она же преподаватель, ей нельзя. Она же... ‎       ‎Телефон вибрирует. ‎ ‎-Где ты? ‎ ‎      Я смотрю на экран и не верю глазам. Потом набираю адрес вокзала. ‎ ‎      Ответ приходит через секунду. ‎ ‎-Жди. Я еду. ‎       ‎Я прислоняюсь спиной к холодной стене, сползаю по ней вниз и закрываю глаза. ‎ ‎Она едет