От прилива до отлива

Гермиона таращилась на Нотта и не могла перестать это делать. Умирает? Не возражает? Что это вообще, чёрт возьми, должно значить? Слово «умирает» повисло в тихом, пахшем ароматным чаем зале, как ядовитое облако. Гермиона замерла, всё ещё держа в руках фарфоровую кружку с остатками холодного чая. Мысли скакали, пытаясь найти рациональное объяснение, логическую уловку. «Драко Малфой? Умирает? От чего? От отчаяния?» — пронеслось у неё в голове, но она тут же отогнала эту мысль, как излишне мелодраматичную. Он же Малфой. Он выживет из чистого упрямства и злости на весь мир. — Что ты имеешь в виду, Тео? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал так же ровно, как его собственный в начале вечера. — Он болен? Ранен? Тео Нотт отвёл взгляд, уставившись в потухающие угли камина. Его профиль в мерцающем свете казался высеченным из бледного мрамора. — Он ранен. Да. Но рана зажила. Физически. — Он сделал паузу, подбирая слова. — Они забрали его после суда. Ты же знаешь, приговор был условный, под домашний арест в Мэноре с конфискацией большей части состояния. Но нашлись… влиятельные люди. Те, кто потерял близких от рук Пожирателей. Или те, кто просто хотел выслужиться, выбив признания из самого известного выжившего грешника. Его изъяли из-под домашнего ареста «для дополнительных допросов». На месяц. Целый месяц, Гермиона. Гермиона медленно опустилась на ближайший стул. В животе похолодело. Она слышала шепотки. О жестокости в застенках Визенгамота, о «неформальных методах» некоторых следователей, жаждавших мести больше, чем правосудия. Но чтобы Малфоя… Официально он был отпущен на свободу. Она сама давала показания о его моральных колебаниях, о том, что он не назвал их в особняке Малфоев. Гарри говорил о том, что Драко не стал убивать Дамблдора. Это помогло. По крайней мере, она так думала. — Что они с ним сделали? — тихо спросила она. — Всё, что можно сделать с человеком, не убивая его сразу, — ответил Тео, и его голос стал монотонным, будто он зачитывал сухой отчёт. — Круциатус, конечно. Но недолго — боялись повредить рассудок, а им нужны были связные показания. Чары, усиливающие страх и чувство вины. Заставляли его снова и снова переживать моменты: как умирает Дамблдор на его глазах, как в его доме пытали тебя… Они внушали ему, что он виноват в смерти Снейпа, в смерти одноклассников, которых убивали Пожиратели, пока он был в их рядах… А ещё… — голос Тео дрогнул, впервые за весь вечер. — Была тварь. Полудементор, полулестригона. Выведенная незаконно. Её называли «Пожирательницей надежды». Она не высасывала душу, а… отравляла её. Делала каждый счастливый момент из прошлого горьким, каждую тень — чудовищной. После неё не хочется жить. Потому что всё хорошее, что ты помнишь, становится ядом. Гермиона закрыла глаза, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Всё это было ужаснее любой пытки Круциатусом. Это было осквернение самой памяти, самой личности. — И ногу он потерял из-за гангрены, — продолжил Тео. — После одного из «допросов» его просто бросили в сырую, неотапливаемую камеру. Рана на бедре, которую нанёс один из авроров, загноилась. Целителей позвали слишком поздно. Пришлось ампутировать намного выше колена, чтобы добраться до здоровых тканей... Волшебными средствами, но… кость и плоть были поражены тёмной магией, они не восстанавливались. Он наконец посмотрел на Гермиону. В его глазах была бездонная усталость. — Его отпустили. Официально — «в связи с отсутствием новых доказательств и ухудшением состояния здоровья». Неофициально — потому что он стал им не нужен. От него осталась полусломленная, ни на что не годная оболочка. Они выбросили его, как мусор. Его мать… Она пыталась. Но он не мог вынести Мэнора. Каждая комната, каждый портрет… Он сходил с ума. Продал всё, что мог, через подставных лиц, купил какую-то лачугу на краю света, небольшой коттедж в какой-то магловской рыбацкой дыре на севере Шотландии. И исчез. Он не отвечает на письма. Не выходит. Когда я нашёл его два месяца назад… — Тео сглотнул. — Он просто лежал. Смотрел в потолок. Будто ждал, когда собственное сердце остановится. Почти не говорит. Не ест, если не заставить. Он… он уже не там, Гермиона. — Почему ты обращаешься ко мне? — вырвалось у Гермионы, и она тут же пожалела о резкости тона, но не могла сдержаться. Старая школьная обида, злость на бледного мальчишку, который называл её «грязнокровкой», смешались с холодным ужасом от его истории. — У него есть мать. Есть ты. Есть… деньги, в конце концов. Нанять сиделку, целителя. — Деньги тают, — отрезал Тео. — Конфискации, штрафы, взятки, чтобы его наконец оставили в покое. У него осталось достаточно, чтобы не голодать, но не достаточно для серьёзной помощи. А целители… — Он горько усмехнулся. — Какой уважающий себя целитель поедет в магловскую глушь к бывшему Пожирателю? К тому же он их не пускает. Мать привозила лучших. Он либо молчал, либо впадал в истерику, требуя, чтобы они убирались прочь. Он никому не верит. Вообще никому. Он шагнул ближе, и в его обычно пустых глазах загорелся странный, почти фанатичный огонь. — Но ты — другая. Ты не целитель. Ты не его друг. Ты даже не его враг в привычном смысле. Ты — Гермиона Грейнджер. Ты победила. Выжила в его доме. Смотрела в глаза Беллатрисе Лестрейндж и не сломалась. Для него ты… как сила природы. Как ураган или извержение вулкана. Ты не будешь его жалеть. Либо отвернёшься, либо… либо сделаешь что-то, потому что не можешь поступить иначе. Потому что это вызов. И потому что… — он замолчал, колеблясь. — Потому что – что? — прошептала Гермиона. — Потому что, возможно, тебе тоже некуда больше идти, — тихо сказал Тео, глядя ей прямо в глаза. — Я видел, как ты слушала сегодня. Ты ищешь смысл не в победе, а в чём-то другом. Спасти того, кого все считают безнадёжным… Разве это не самый сложный и важный проект? Разве это не то, что может вернуть тебя к жизни? Я не прошу из милости. Я предлагаю обмен. Ему — шанс. Тебе — цель. Его слова попали в самую точку, в ту самую открытую рану её собственной бесполезности. Это было нагло, цинично и ужасно логично. Она ненавидела его в эту секунду за такую проницательность. — Он меня возненавидит, — сказала Гермиона, не понимая, почему говорит именно это, а не «нет». — Возможно, — согласился Тео. — Но он уже ненавидит всё, включая себя. Это, по крайней мере, будет чувством. Эмоцией. А не этой мёртвой пустотой. Он может кричать, швырять вещи, проклинать тебя. Но он будет жить. Хоть на минуту. Гермиона отвернулась, обхватив себя руками. В её голове проносились обрывки воспоминаний: испуганное лицо Драко, его дрожащие руки, когда он не смог убить Дамблдора, бледное, искажённое отчаянием лицо в Зале славы Хогвартса, когда он бросал свою палочку. Он не был монстром. Он был мальчиком, которого бросили в мясорубку взрослых войн. Как и всех их. — Дай мне адрес, — тихо сказала она, всё ещё глядя в стену. За её спиной Тео замер, а затем выдохнул — долгий, сдавленный звук, полный облегчения. — Ты поедешь? — Я не знаю, — честно ответила Гермиона, оборачиваясь к нему. Её лицо было серьёзным. — Я должна подумать. Но дай мне адрес. И… всё, что знаешь. О его состоянии. О доме. О деревне. Тео кивнул и достал из внутреннего кармана мантии сложенный лист пергамента. — Здесь всё. И способ связаться со мной, если… когда решишься. Спасибо, Гермиона. За то, что хотя бы не сказала «нет» сразу. Он надел плащ и вышел, растворившись в ночном ливне. Гермиона осталась одна в тихом зале. Она развернула пергамент. Чёткий, аккуратный почерк Тео. Координаты. Название деревни: Стоунхейвен. Описание дома: старый рыбацкий дом, белый с синей дверью, на самом краю утёса. Примечание: Магической защиты почти нет. Живёт как магл. Но будь осторожна. И с ним, и с собой. Она сжала пергамент в руке. Перед её внутренним взором вставали два образа: надменный блондин, надкусывающий яблоко на тренировке по квиддичу, и… пустое место на стуле у камина, которое ждало, когда его займёт призрак. «Что я делаю?» — подумала она. Но в этот раз это был не крик отчаяния, а тихий, аналитический вопрос. Она не знала ответа. Но впервые за долгие месяцы холодная, оцепеневшая вода в её болоте будто бы вспенилась, зашевелилась. В ней появилось течение. Оно было тёмным, опасным и неизвестно, куда ведущим. Но оно было.