От прилива до отлива

Пергамент с адресом лежал на её кофейном столе неделю. Он был похож на замёрзшую каплю чужой боли посреди её упорядоченного, стильного мира. Гермиона обходила его стороной, клала сверху книги, чтобы не видеть, но вечером, убирая, снова и снова натыкалась взглядом на чёткие строчки: Стоунхейвен. Белый дом с синей дверью. Её ум, отточенный годами учёбы и борьбы, работал как идеальная логическая машина, раскладывая проблему по полочкам, выстраивая аргументы за и против. Это было привычно. Это было безопасно. Гораздо безопаснее, чем позволить говорить чувствам. Аргументы ПРОТИВ (чёткие, неопровержимые): 1.      Он — Драко Малфой. Её школьный мучитель. Наследник семьи, которая столетиями презирала таких, как она. Он называл её грязнокровкой, желал ей смерти. Его отец отдал её Беллатрисе на растерзание. Да, он был ребёнком, заложником обстоятельств. Но шрамы на её руке болели и сейчас в сырую погоду, и они были нанесены в его доме, пока он стоял и смотрел. Помощь ему выглядела бы как предательство самой себя, той девочки, которую он унижал. 2.      Это безумие. Она — Гермиона Грейнджер, героиня войны, восходящая звезда Министерства (пусть и застрявшая). У неё есть карьера, пусть и неудовлетворительная. Бросать всё и ехать в магловскую глушь к сломленному врагу? Это выглядело бы как нервный срыв. О ней бы сплетничали ещё пуще. «Грейнджер сошла с ума, уехала спасать Малфоя». 3.      Он не хочет помощи. Тео ясно дал понять: Драко отвергает любые попытки. Он хочет умереть в одиночестве. Кто она такая, чтобы навязывать ему своё спасение? Это высокомерие. Колониализм доброты. Она ведь переросла это с эльфами… И теперь сама ненавидела, когда кто-то пытался «исправить» её жизнь без спроса. 4.      Это опасно. Не физически, пожалуй. Скорее, психологически. Окунуться в такую бездну чужого отчаяния… У неё хватит сил не утонуть самой? Она и так балансирует на грани. Не станет ли это последней каплей? Аргументы ЗА (тихие, настойчивые, подкожные): 1.      Это вызов. Не политический, где правила пишутся на ходу, а твёрдый, конкретный. Перед ней — самая сложная задача её жизни: человек, разрушенный до основания. Не система, которую нельзя сломать, а личность, которую, в теории, можно собрать заново. Её интеллект, который чах в коридорах власти, жаждал реальной работы. Сложной, почти невозможной. 2.      Это бегство. И этот аргумент она ненавидела больше всего, потому что в нём была правда. Она задыхалась здесь. Каждый день в Министерстве был маленькой смертью. Поездка к Малфою — радикальная перемена декораций. Возможность вырваться из клетки собственной репутации. Да, это бегство. Но разве бегство от яда не является актом выживания? 3.      Моральный долг. Они свидетельствовали за него. Она и Гарри. Они хотели справедливости, а не мести. Но система, которую они защищали, обернулась против него и совершила над ним свою, изощрённую месть. Разве она не несёт за это часть ответственности? Не прямо, конечно. Но морально… Она боролась за мир, в котором не должно было быть таких пыток. Они есть. И жертва лежит в белом доме с синей дверью. 4.      Самоисследование. Кто она, если откажется? Удобная, правильная Гермиона, которая помогает лишь тем, кто этого заслуживает, кто просит красиво? Или та, кто способна на безрассудный, иррациональный акт милосердия к тому, кто милосердия не заслуживает? Этот вопрос мучил её больше всего. Она пыталась поговорить об этом — осторожно, гипотетически. За ланчем с Гарри, между рассказами о поимке контрабандистов яиц соплохвостов, она ввернула: — Представь, что один из тех, кого мы… ну, не оправдали, но пожалели на суде… ему сейчас очень плохо. Психологически. И физически. Стоит ли пытаться помочь? Если знаешь, что тебя, скорее всего, пошлют подальше? Гарри, размазывая картофельное пюре, нахмурился. — Ты о ком-то конкретном? Из наших? — Нет, — слишком быстро солгала Гермиона. — Просто… гипотетически. Этично ли навязывать помощь? — Если человек в опасности и не в себе, чтобы попросить — да, — сказал Гарри после паузы. — Но если он просто несчастен и хочет, чтобы его оставили в покое… Не знаю. Ммм… Это скользко. Ты же не целитель. — Он посмотрел на неё с лёгким беспокойством. — У тебя всё в порядке? Ты выглядишь уставшей. «Вот и весь разговор», — подумала она с горечью. Рон был ещё категоричнее, когда она заехала к нему на стадион «Транс» после тренировки. — Помочь кому? Бывшему Пожирателю? Да ты что! — Он вытер лицо полотенцем. — Их там, в Слизерине, полно, кто сейчас прикидывается бедными овечками. Пусть сами выкарабкиваются. У нас своих проблем хватает. Ей стало обидно — и за себя, и за того невидимого для Рона призрака, о котором они говорили. Но спорить она не стала. Просто поняла, что ни Гарри с его чёрно-белым, хоть и добрым, взглядом на мир, ни Рон с его простыми категориями «свой-чужой» не поймут. Их война закончилась. У них есть новые битвы, новые смыслы. У неё — нет. Именно это одиночество в понимании, эта пропасть между ней и самыми близкими людьми, в конце концов, склонила чашу весов. Однажды ночью, когда Гермиона в который раз не могла уснуть, она встала и подошла к окну. Лондон светился внизу, огромный, равнодушный. Представила другое окно. С видом не на городские огни, а на тёмное, бесконечное море. На свинцовые волны, бьющиеся о скалы. На абсолютную, первобытную тишину, нарушаемую только криком чаек и ветром. И в этой картине было что-то пугающе притягательное. Чистота пустоты. Там не надо было улыбаться. Не надо было бороться с призраками в костюмах. Там был только ветер, море и сломленный человек. Или, возможно, два сломленных человека. Девушка повернулась к столу, взяла пергамент и развернула его. Её палец обвёл название деревни. Стоунхейвен. «Хорошо, — прошептал её внутренний голос, голос той самой девочки, которая когда-то решила создать Г.А.В.Н.Э., не спросив разрешения. — Допустим, это бегство. Допустим, это высокомерие. Допустим, он возненавидит меня. Но я, по крайней мере, узнаю. Увижу это своими глазами. Приму решение на месте, а не в этой проклятой квартире». Утром она подала прошение на отпуск. «По личным обстоятельствам. На неопределённый срок». Начальник отдела, старый чиновник с лицом, как у уставшего тролля, поднял брови, но подписал. Возможно, он был рад на время избавиться от её неудобного присутствия. Гермиона упаковала чемодан. Не платья для приёмов, а тёплые свитера, непромокаемый плащ, прочные ботинки. Книги — не по законодательству, а по продвинутой трансфигурации, анатомии маглов и волшебников, древним руническим схемам. Скоросшиватель с чистыми листами для заметок. Аптечку с базовыми зельями. Свой верный набор для выживания. Она не писала прощальных писем. Не звонила. Просто оставила ключ от квартиры консьержу и вышла на улицу с чемоданом в одной руке и адресом в другой. … Портал выбросил её на окраине крошечной деревушки. Воздух ударил в лицо — солёный, резкий, наполненный запахом водорослей, рыбы и свободы, которая была так похожа на заброшенность. Девушка огляделась. Деревянные дома, прижавшиеся друг к другу, будто спасаясь от постоянного ветра. Крики чаек. Рыбацкие сети, развешанные для починки. И вдалеке, на отшибе, на самом краю утёса, одинокий белый силуэт. Сердце ёкнуло. Не от страха. От предвкушения. «Хорошо, Малфой, — подумала она, крепче сжимая ручку чемодана. — Посмотрим. Просто посмотрим». Гермиона направилась не к белому дому, а в деревню. Сначала нужно было найти себе убежище. Платформу для наблюдения. И, возможно, последний шанс передумать, пока она ищет, где бы снять комнату. Но в её шаге уже не было прежней нерешительности. Логическая машина в её голове, наконец, выдала вердикт: данных недостаточно. Необходим полевой выезд. А Гермиона Грейнджер всегда доверяла данным больше, чем ощущениям.