От прилива до отлива

Деревня Стоунхейвен встретила её сдержанным, но не враждебным молчанием. Местные, суровые лица которых были изрезаны ветром и солью, смотрели на неё с неярким любопытством. Одинокая молодая женщина с чемоданом — явно не туристка и не родственница кого-то из своих — была здесь событием. — Снять комнату? — переспросила пожилая женщина в крошечном магазинчике, где продавали всё: от гвоздей до консервов. — Надолго? — На неопределённое время, — ответила Гермиона, стараясь звучать уверенно. — Я… пишу книгу. Нужна тишина и уединение. Женщина, представившаяся миссис Крэнстон, кивнула, как будто «пишущие книгу» молодые дамы были здесь обычным делом. — Есть свободный коттедж. Рядом с маяком, на выезде из деревни. Старый, но чистый. Печное отопление. Вид на море. Соседей почти нет — только старый белый дом на утёсе, да и тот, говорят, сдаётся. Но там живёт… — она сморщила нос, — странный молчаливый тип. Молодой совсем. Примерно вашего возраста. Инвалид. Не беспокоит никого, но и не здоровается. Вам не помешает. Гермиона почувствовала, как у неё похолодели пальцы. «Соседей почти нет». Она кивнула. — Подойдёт. Покажите. Коттедж оказался именно тем, что она представляла: маленьким, слегка покосившимся, с низкими потолками и печкой-буржуйкой. Он пах дымом, старым деревом и солью. Из его единственного жилого окна открывался вид на море и, чуть левее, на тот самый белый дом на утёсе. Идеальная обсерватория. Девушка заплатила за месяц вперёд, принесла чемодан, разожгла огонь. Простые действия — растопка, расстановка немногих вещей — успокаивали. Она была здесь. Точка невозврата пройдена. Остаток дня провела осматриваясь и стараясь не смотреть слишком явно на дом Малфоя. Гуляла по каменистому пляжу внизу, под утёсом. Собирала гладкие, отполированные волнами камни. Дышала. Ветер здесь был постоянным собеседником — то тихим и задумчивым, то яростным, вырывающим с корнями слова и мысли. На следующий день, ближе к вечеру, она его увидела. Фигура появилась на краю утёса, у самого обрыва. Высокая, худая до неестественности, закутанная в тёмный, болтающийся на ней плащ. Он опирался на грубые, магловские деревянные костыли. Ветер трепал его светлые, слишком длинные волосы. Гермиона замерла у окна своего коттеджа, затаив дыхание, будто боялась спугнуть дикое, раненое животное. Малфой не двигался. Просто стоял, глядя в серую, пенящуюся даль, где небо срасталось с морем. В его позе не было ни величественности, ни даже скорби. Была только полная, абсолютная опустошённость. Он казался не человеком, а ещё одним камнем на утёсе — острым, одиноким, медленно разрушаемым стихиями. Тео был прав. Это не было жизнью. Это было ожиданием конца. Вдруг, словно почувствовав её взгляд на себе, он медленно, очень медленно повернул голову. Расстояние между ними было слишком велико, чтобы разглядеть выражение его лица. Но она почувствовала удар этого взгляда — холодный, тяжёлый, лишённый всякого любопытства или узнавания. Он просто констатировал факт: есть дом, есть окно, есть силуэт. Ничего, что его касалось. Затем, без малейшей поспешности, он развернулся. Движения были неуклюжими, скованными, полными скрытой боли, которую он, казалось, даже не замечал. Просто следовал ей. Он не споткнулся, не упал. Отступил от края, повернулся спиной к морю и к ней, и начал медленно, шаг за шагом, ковылять обратно к своему белому дому с синей дверью. Костыли глухо стучали по камням. Дверь закрылась за ним беззвучно. Гермиона выдохнула, не понимая, что всё это время не дышала. В груди что-то сжалось — не жалость, а нечто более острое и неудобное. Признание. Она ожидала ненависти. Ожидала вспышки гнева, высокомерия, хотя бы тени того Малфоя, которого знала. Но это… Это было ничто. Смерть при жизни. В её логически выстроенных аргументах не было пункта об этом. О том, как выглядит человек, из которого вынули душу, но оставили тело ходить. Гермиона просидела у окна до темноты, пока белый дом не растворился в синеве ночи, и только одинокий тусклый огонёк в одном из окон свидетельствовал, что там кто-то есть. Кто-то, кто, возможно, просто забыл потушить свет. Ночь прошла беспокойно. Ветер выл в щелях её коттеджа, и ей снились сны, в которых она бежала по бесконечному коридору Министерства, а из каждой двери на неё смотрело пустое лицо с утёса. Утром она проснулась с твёрдым, почти отчаянным решением. Данные собраны. Гипотеза подтверждена: состояние субъекта критическое. Пора переходить к действию. Но не к грубому вторжению. К системному, осторожному вмешательству. Она испекла хлеб. По магловскому рецепту, вручную. Действия — замешивание теста, ожидание, тёплый запах — снова успокаивали. Получилась простая, но вкусная буханка. Она завернула её в чистую льняную салфетку. Это был не акт доброты. Это был тест. Пробный шар. Первый контакт на максимально нейтральной, практической территории — еда. Подойдя к белому дому ближе, она увидела больше деталей. Краска облупилась. Окна были грязными. Синяя дверь выглядела неухоженной. Никаких следов магии, никаких защитных чар. Только магловская замшелость и заброшенность. Поставила свёрток с хлебом на крыльцо у двери. Не стала звонить или стучать. Оставила и ушла, чувствуя себя одновременно глупо и стратегически верно. На следующий день пришла снова. Хлеб исчез. На том же месте стояла пустая тарелка, аккуратно вымытая. Никаких других знаков. Значит, он ел. Значит, не настолько мёртв, чтобы игнорировать базовые инстинкты. И мыл посуду. В этом был призрак привычки, намёк на порядок. Она забирала тарелку и приносила новую порцию — на этот раз тушёную баранину с овощами в глиняном горшочке. Еду, которая могла храниться и разогреваться. Опять оставила. Ушла. На третий день горшок стоял пустой и чистый. Но когда она наклонилась, чтобы взять его, синяя дверь внезапно приоткрылась. Малфой стоял в проёме, опираясь на костыли. Сейчас, вблизи, выглядел ещё страшнее. Лицо — острые скулы, впалые щёки, кожа прозрачно-бледная, будто не видевшая солнца годами. Глаза… глаза были самым ужасным. Не холодные и серебристые, как раньше, а тусклые, серые, как пепел после пожара. В них не было ни искры, ни узнавания, ни даже вопроса. Он смотрел на неё несколько секунд. Воздух между ними гудел от невысказанного — десятилетий вражды, боли, войны. Потом его губы, потрескавшиеся и бледные, шевельнулись. Голос был хриплым, неиспользуемым, тихим, но абсолютно плоским. — Прекрати. И дверь закрылась у неё перед носом. Гермиона стояла на крыльце, сжимая в руках пустой горшок. В её груди бушевало противоречие. Стыд – его отказ был унизителен, злость – как он смеет! И… странное, нелогичное облегчение. Он сказал что-то. Отреагировал. В его голосе не было ненависти. Была усталость, раздражение, просьба оставить его в покое. Но это был голос живого человека. Не призрака. «Хорошо, Малфой, — подумала она, отступая от двери. — Ты попросил. Но я не обещаю послушаться». Гермиона повернулась и пошла обратно к своему коттеджу. Ветер с моря нёс запах приближающегося шторма. Битва только начиналась. И первая, самая трудная битва — не с его ненавистью, а с его безразличием — была проиграна. Но война — нет. Потому что теперь она знала врага в лицо. И видела в нём слабое, едва тлеющее место. Он ещё мог просить. Значит, где-то в глубине ещё тлел уголёк. И ей предстояло найти способ раздуть его, не обжёгшись самой.