От прилива до отлива

Шторм, предсказанный ветром, обрушился на Стоунхейвен той же ночью. Неистовство стихии было похоже на долгое, монотонное мучение. Дождь стучал по крыше коттеджа Гермионы сплошным, свинцовым потоком. Ветер скрежетал в щелях, будто пытаясь сдвинуть маленькое строение с утёса и столкнуть в воду. Гермиона лежала без сна, прислушиваясь к ярости природы и думая о белом доме, который тоже принимал удар на себя, стоя на самом краю. Утром шторм утих, оставив после себя разбитое, промокшее до костей небо и висящую в воздухе водяную пыль. Девушка вышла наружу, кутаясь в шарф. Воздух был ледяным и влажным. Она посмотрела на дом Малфоя. Ничего не изменилось. Дверь была закрыта. Ни дыма из трубы, ни движения. Решила не нести еду. Его «прекрати» висело между ними, и настойчивость сейчас выглядела бы как издевательство. Вместо этого занялась своим домом — привела в порядок, сходила в деревню за провизией, попробовала читать. Но её внимание постоянно уплывало к окну, к тому молчаливому белому квадрату на фоне серого моря. На следующий день она увидела его снова. Малфой вышел, чтобы нарубить дров. Вернее, попытаться. На это было тяжело смотреть. Он поставил полено на пень, поднял топор одной рукой (вторая крепко держала оба костыля), и ударил. Неточно, со слабой силой. Топор соскользнул, едва не задев его ногу. Попытался снова. И снова. Каждый удар был полон слепой, беспомощной ярости, направленной, как казалось Гермионе, не на дерево, а на собственную немощь. Через десять минут он, тяжело дыша, отшвырнул топор в сторону, так и не расколов ни одного полена. Стоял, сгорбившись, опираясь на костыли, плечи отчаянно вздымались. Потом повернулся и, не подбирая топор, скрылся в доме. Гермиона сжала кулаки. Желание выйти, помочь, было физическим. Но она знала — это будет худшим оскорблением. Он предпочёл бы умереть от холода, чем принять помощь от неё в таком унизительном деле. Дождавшись, когда он скрылся внутри, она вышла сама. Короткими перебежками добралась до его дома. Подобрала топор. Накинула заглушающие чары. У её деда был частный дом с печным отоплением, и он регулярно заготавливал дрова. Как-то, будучи у него в гостях, Гермиона зачем-то упросила деда научить её рубить дрова. И он научил. К счастью, дед никогда не задавал глупых вопросов в духе: «Ну и зачем это уметь городской девочке?». Он всегда уважал тягу к знаниям. Любым. Девушка примерилась, главное – наносить точные удары по центру или трещинам, работая ногами врозь и сгибая колени для силы, прицеливаясь и скользя руками к рукоятке при ударе. Быстро, почти беззвучно нарубила небольшую, аккуратную поленницу. И порадовалась сама себе. Министерская сидячая работа, бессмысленные приёмы и редкое шатание по пабам с друзьями не сделали её слабее. Руки, хоть и не знавшие тяжёлой физической работы со времён их с Гарри и Роном странствий, всё ещё были сильны. Сложила поленницу у его порога, рядом с крыльцом. Топор оставила рядом. Не стала стучать. Просто ушла. На следующий день дров на крыльце не было. Но топор исчез. Она продолжила свою тактику нейтральной, не требующей контакта помощи. Иногда это была еда — теперь девушка просто оставляла её и уходила, не дожидаясь, пока он выйдет. Иногда — практические вещи: канистра с питьевой водой (колодец у него, судя по всему, был испорчен), связка прочных верёвок для починки сетей (она заметила старые, сгнившие у стены дома). Каждый раз «платой» была вымытая посуда или пустая тара, выставленная на то же место. Их странный, безмолвный бартер. Малфой никогда не благодарил. Никогда не показывался. Но он и не отказывался. Не швырял её дары в море. Это была тонкая, зыбкая грань, на которой они балансировали. Однажды Гермиона рискнула оставить книгу. Не магический фолиант, а простой, потрёпанный томик магловских стихов о море, который купила в букинистической лавке в деревне. Оставила её на крыльце поверх корзинки с яблоками. На этот раз реакция была иной. Когда она пришла на следующий день, книга лежала отдельно. Аккуратно закрытая. Рядом с пустой корзинкой. Она взяла её и почувствовала — между страниц что-то заложено. Раскрыв, обнаружила засушенный, серый чабрец, сорванный, наверное, с каменистой почвы утёса. Не цветок. Не записку. Просто жест. Непонятный, но однозначно ответный. Крошечное, немое сообщение тронуло её сильнее, чем любые слова. Это было… признание её присутствия. Может, даже слабая попытка что-то сказать на этом их странном языке тишины и практических действий. Она принесла в ответ закладку — простую полоску кожи с выжженным руническим знаком «Альгиз», символом защиты и нового начала. Не магическую, просто украшенную. Положила её внутрь книги и оставила снова. Книга исчезла внутрь дома. Больше она её не видела. Так прошло почти две недели. Молчаливая война на истощение, где её оружием были настойчивость и практичность, а его — пассивное сопротивление и принятие ровно столько, сколько нужно, чтобы не умереть. Девушка начала сомневаться. Может, Тео был неправ? Может, это всё, чего можно достичь? Поддерживать в нём искру биологического существования, пока он сам не решит её задуть? Она почти решила написать Тео, что зашла в тупик, что нужен другой план. Как вдруг погода, всегда изменчивая у моря, сделала свой ход. Пришёл не просто шторм. Пришёл ураган. Он начался ближе к вечеру. Сначала это был лишь усиливающийся ветер, но к ночи превратился в нечто первобытное и ужасающее. Окна её коттеджа дрожали и звенели. Крыша стонала под ударами воды, которая лилась не сверху, а, казалось, летела горизонтально. Море, невидимое в темноте, ревело так, будто хотело смыть весь утёс разом. Гермиона сидела у камина, кутаясь в плед, и пыталась читать при свете лампы, которая мигала от перепадов напряжения в магловской сети. Но её мысли были там, в белом доме. В доме без магии, с протекающей крышей, плохими окнами и, возможно, гаснущим в такую ночь огнём. «Он взрослый, — пыталась убедить себя она. — Он выживет. Он пережил пытки, переживёт и шторм». Но образ его — худого, дрожащего от холода в сыром доме, беспомощного перед стихией — не отпускал. И тогда свет в её лампе погас окончательно. Всё погрузилось во тьму, нарушаемую только вспышками молний за окном. Ветер выл как раненый зверь. Внезапный, леденящий удар страха пронзил её не за себя, а за него. Это был иррациональный, животный страх. Что если дом не выдержит? Если его смоет в море? Или он просто замёрзнет там, один, в темноте, и никто даже не узнает? На ощупь Гермиона нашла плащ, накинула поверх ночной рубашки, надела сапоги. Схватила волшебную палочку (впервые за две недели почувствовав её твёрдое дерево в руке как что-то родное) и фонарик. Выбежать наружу было как броситься в ледяную стену. Ветер едва не сбил её с ног. Дождь хлестал по лицу, слепил. Девушка включила фонарь, но луч был жалким, теряющимся в водяной пелене. Побежала, вернее, попыталась бежать, по тропинке к его дому, спотыкаясь о мокрые камни, почти падая от порывов ветра. Окна его дома были тёмными. Ни одного огонька. Сердце её упало. Подбежала к синей двери и, не раздумывая, начала колотить в неё кулаком. — Малфой! — закричала она, но её голос унёс ветер. — Открой! Никакого ответа. Только вой стихии. Она попробовала дверную ручку. Заперто. Магловским замком. Отступив на шаг, она нацелила палочку на замок. — Алохомора! Щёлк. Дверь с треском распахнулась внутрь, подхваченная ветром. — Малфой! — крикнула она снова, врываясь в темноту. Запах ударил в нос сразу — сырость, плесень, немытое тело, тухлая еда и что-то ещё… лекарственное, горькое. Свет фонаря выхватил из мрака жуткую картину. Комната — похоже, единственная жилая — была не просто грязной. Она была монументом саморазрушения. Пыль лежала густым, бархатистым саваном на каждой поверхности, скрывая цвет и фактуру мебели. Пустые бутылки из-под дешёвого виски валялись у кресла, как павшие солдаты в безнадёжной битве. На каминной полке выстроился строй искажённых склянок из-под снотворного и обезболивающего — единственное, что поддерживало здесь какой-то ритм. Сами стены, выкрашенные когда-то в тёплый кремовый цвет, теперь казались свинцово-серыми от сырости и копоти. Они впитывали холод и тишину, а потом излучали их обратно, делая воздух тяжёлым для дыхания. Это было не жилище. Это была раковина, в которой он медленно превращался в жемчужину из боли и одиночества, и каждый слой пыли был новой перламутровой прослойкой этого уродливого роста. И он. Сидел в кресле у холодного камина, закутавшись в грязный плед. Не спал. Просто сидел и смотрел в тлеющие угли. Даже когда свет фонаря упал на него, он не повернул головы. Казалось, не заметил ни взлома двери, ни её появления. — Малфой, — сказала она уже тише, подходя ближе. Только тогда он медленно поднял на неё взгляд. В тусклом свете фонаря его глаза были пусты, как два заброшенных колодца. Ни гнева, ни удивления. Ничего. — Уходи, — прошептал он тем же плоским, мёртвым голосом, что и в прошлый раз. — Нет, — твёрдо сказала Гермиона, оглядываясь вокруг. — Ты замёрзнешь здесь. Или отравишься угарным газом. Или крыша рухнет. Что здесь происходит? — Уходи, — повторил он, и в его голосе впервые проскользнула трещина — тонкая, как паутинка, но это была эмоция. Раздражение. — Оставь меня в покое. — Я не могу, — вырвалось у неё, и Гермиона сама удивилась искренности этих слов. Подошла к камину, нацелила палочку на сырые дрова. — Инсендио! Яркое, здоровое пламя вспыхнуло в очаге, осветив комнату ещё более беспощадно. Гермиона увидела грязь в подробностях, пустые бутылки из-под виски, немытые тарелки с заплесневелыми остатками. Похоже, он мыл только её посуду. — Посмотри на это! — голос сорвался, в нём зазвучала ярость, которую она копила все эти недели бесплодной борьбы. Наверное, не стоило так с ним. Надо было мягче. Но… чёрт возьми! — Ты живёшь в свинарнике! Ты просто сдался! Он вздрогнул, будто от удара. Его пальцы вцепились в подлокотники кресла. — А тебе какое дело? — его голос приобрёл резкость, хриплый шёпот стал громче. — Кто тебя просил? Кто тебя звал? Убирайся! Убирайся к своим друзьям-победителям! Играй там в свою игру! — Это не игра! — крикнула она в ответ, чувствуя, как слёзы подступают от бессилия и холода. — Я бросила всё и приехала сюда! В эту дыру! Не для того чтобы смотреть, как ты медленно убиваешь себя! А потому что и мне больше некуда идти, понял!? Мне тоже негде больше искать смысла! А ты… сидишь здесь и сгниваешь заживо! Он замер. Его глаза, широко раскрывшись, наконец-то увидели её. Не назойливую помеху, ворвавшуюся в его гниющую меланхолию, а человека. Такого же отчаявшегося. В них промелькнуло что-то — шок, непонимание. — Зачем? — выдохнул парень. — Зачем тебе это? Чтобы почувствовать себя святой? Чтобы отчитаться перед Ноттом? Это ведь он прислал тебя, да? — Чтобы понять! — выкрикнула она, и слёзы наконец потекли по щекам, смешиваясь с дождевой водой. — Чтобы понять, во имя чего мы всё это пережили! Если наша победа приводит к… этому, — она махнула рукой вокруг, — тогда какой в ней смысл? Тогда Беллатриса была права — мы выжили, чтобы просто умирать медленнее! Его лицо исказилось живой, неприкрытой болью. Он зажмурился, откинув голову на спинку кресла. — Уходи, Грейнджер, — прошептал он, и теперь это была уже не просьба, а мольба. — Пожалуйста. Я не могу… я не вынесу этого. Твоей… жалости. Твоей доброты. Это хуже, чем всё остальное. — Это не жалость! — выдохнула девушка, вытирая лицо рукавом плаща. Голос её дрожал, но был твёрдым. — Это ярость. Ярость на тебя, на них, на себя. На весь этот сломанный мир. И я не уйду. Потому что если я уйду сейчас, то сдамся так же, как ты. И мне некуда будет возвращаться. Он открыл глаза и смотрел на неё. Долго. Молния снаружи осветила его лицо — измученное, казалось, постаревшее не на годы, а на десятилетия, но в глазах, наконец, появилось нечто живое. Не надежда. Нет. Но понимание. Узнавание в ней родственной души, такой же заблудившейся. Малфой медленно, с усилием, кивнул. Гермиона решила, что это очередной этап. Очередное признание её присутствия. — Ладно, — прошептал он, отводя взгляд обратно к огню, который теперь весело плясал в камине, отгоняя сырой холод. — Делай что хочешь. Но не трогай меня. Это не было победой. Но это было окончанием осады. Стена молчания дала первую, глубокую трещину. И за ней, в темноте, оказался не монстр, не призрак, а просто человек — сломленный, отравленный горем. Гермиона выдохнула. Плечи её обмякли от внезапной усталости. Подошла к ближайшему столу, отодвинула грязную тарелку, села на краешек стула. Они молчали. Только огонь трещал, да ветер продолжал биться в стены, но теперь это уже не имело значения. Они оба были внутри. И оба — в самом начале долгого пути из темноты.