От прилива до отлива

Холод пришёл не с моря. Он зародился в самом углу комнаты, где тени были особенно густыми, даже днём. Воздух застыл, будто вымерз изнутри. Драко, сидевший у окна с пустой кружкой, почувствовал, как волосы на затылке встают дыбом. Знакомое, выедающее душу ощущение. Но сегодня оно не было безликим. Тень отделилась от стены, приняв форму высокую и тощую, в развевающихся, словно от сырости, лоскутах мантии. Но капюшона не было. На месте, где должна была быть безликая пустота, проступали черты — высокий лоб, прямой нос, тонкие, презрительно сжатые губы. Платиновые волосы, такие же, как у него самого, но аккуратно собранные. Глаза, холодные и блестящие, как ртуть, смотрели на него без любви, без ненависти — с ледяным разочарованием. «Опять», — мысленно вздохнул Драко. Не повернул головы. Знал, что малодушничает. Но смотреть было страшнее. — Сын, — послышался голос. Он был таким, каким Драко помнил его с детства: бархатистым, веским, без единой лишней вибрации. Но теперь в нём слышался лёгкий, нечеловеческий звон, будто голос шёл из пустой металлической трубы. — Ты всё ещё здесь. Сидишь и смотришь в никуда. Как водоросль, прибитая к скале. — Где же мне ещё быть, отец? — тихо ответил Драко, всё ещё глядя в окно на бесконечную серую рябь. — В Азкабане? В могиле? Это, кажется, были главные варианты. Похоже, единственные из того, что ты мне готовил. Холод усиливался. Дементор-Люциус подлетел ближе и парил рядом, не касаясь пола. — Ты мог бы бороться. Восстать из пепла. Вернуть хотя бы тень былого положения. Вместо этого ты позволил им сломать себя. Сделать калекой. И теперь… — в голосе призрака прозвучало отвращение. — Принимаешь крохи с барского стола от маглорождённой. Грязнокровки. От той самой девочки, которую твоя тётя резала, как поросёнка, на полу нашего бального зала. Драко сжал ручку своей кружки так, что костяшки побелели. Старая ярость, беспомощная и едкая, подступила к горлу. — Она здесь не по своей воле. Её тоже сломали. Только иным способом… Погеройствует немного и уедет. Когда поймёт, что ничего не получается. Он хотел звучать безразлично, но предательская хрипотца всё равно пробралась в его голос. А в горле начал собираться комок горечи. Кого он пытался обмануть? Этот призрак – всего лишь создание его больного сознания. — И ты находишь в этом утешение? — зазвенел голос призрака. — Тоже мне – два одиночества, непонятые всем миром! Это жалко, Драко. Хуже, чем твоя физическая немощь. Ты не просто пал. Ты смирился с падением. Ищешь в нём некий… извращённый комфорт. — Что ты знаешь о комфорте? — обернулся Драко, наконец, встречая ледяной взгляд серебряных глаз. — Ты знал только силу и страх. Построил всю свою жизнь на них. И где ты теперь? Ты — призрак в моей голове, а твоё тело, если оно ещё цело, гниёт в каменном мешке после Поцелуя! Кто из нас более жалкий?! Лицо дементора исказилось чем-то вроде холодного интереса. — Философствуешь. Интересно. Страдание, должно быть, действительно обострило твой ум. Или окончательно его расстроило. Ты рассуждаешь, как побитая собака, которая пытается укусить тень хлыста. Я выбрал силу. И пока мог держаться за неё — жил, как подобает Малфою. Ты же выбрал… что, сын? Милосердие победителей? Их снисходительное презрение, которое они называют помощью? Они не вернут тебе ногу. Не вернут тебе имя. Дадут тебе лишь ровно столько надежды, чтобы ты продолжал тихо ненавидеть себя за то, что нуждаешься в них. Драко отвернулся. Слова жгли, потому что в них была страшная правда. Но была и ложь. — Она не даёт мне надежды. Она ставит задачу. Безумную. — Ах, да. — В голосе призрака зазвучала насмешка. — Волшебная нога. Ты позволишь ей колдовать над тобой? Наставит палочку, как они тогда… и сделает из тебя своего послушного пуделя. Даст тебе ноги. Чтобы ты смог попрыгать для неё на задних лапках. Ручной Малфой, по жизни обязанный грязнокровке! Драко всерьёз задумался о том, что будет, если огреть призрака костылём. В конце концов, в детстве ему часто прилетало отцовской тростью. Почему бы сейчас не… – Или, что более вероятно, – пафосно надувая щеки и не подозревая о его планах, продолжил воображаемый Люциус. – Получится уродливая пародия, которая будет кричать от боли при каждом шаге. Но ты примешь и это. Потому что так проще, чем подняться и уйти. — Уйти куда? — огрызнулся Драко, голос сорвался от раздражения и внезапной вспышки фантомной боли. — Посмотри на меня! Я не могу даже нарубить дров! Не могу дойти до деревни, не споткнувшись! Куда мне идти? В море? Холод обволок его со всех сторон, проникая под кожу, в кости. Дементор парил прямо перед ним. — Именно. В море. Это был бы достойный выбор. Чистый. Для чистокровного. Последний акт свободы. Вместо того, чтобы влачить это жалкое существование, отданное на попечение врагу. Ты думаешь, она видит в тебе человека? Нет. Она видит проект. Искупительную жертву для своей совести. Ты для неё — живое доказательство, что она «добрый человек». Самый унизительный вид использования. Драко зажмурился, пытаясь отгородиться от этого голоса, от этого пронизывающего холода, который казался теперь единственной реальностью. — Уходи, — прошептал он. — Я всегда с тобой, сын, — мягко прозвучало прямо в его уме, эхом. — Потому что я — твоя правда. Твоё наследие. Твоя кровь. И ты никогда не смоешь это с себя. Ни её фальшивой заботой, печёными хлебами, книгами… Ты — мой сын. И твоё место — в тени, в холодной, чистой тьме, а не в жалком тепле её снисходительного огня. Холод достиг пика, а затем начал отступать. Так же медленно, как и накатывал. Когда Драко открыл глаза, в углу комнаты были только тени. Самые обычные. Но дрожь в руках и ледяное онемение в груди оставались. Он сидел, тяжело дыша, пытаясь прогнать остатки видения. «Он — не отец. Это я. Это мои мысли. Мои страхи». Но рациональные доводы разбивались о физическую память тела о том холоде. Именно в этот момент, как будто по контрасту с ледяным адом, снаружи послышался лёгкий, деловитый стук в дверь. Знакомый. Навязчивый. Живой. Драко вздохнул, с силой потерев ладонью лицо, словно пытаясь стереть с него следы разговора. Нельзя показывать. Ни за что. Она и так считает его сломленным. Если узнает, что он разговаривает с галлюцинациями в виде отца-дементора… либо сбежит, либо решит, что он окончательно спятил, и начнёт относиться как к невменяемому. Он не вынесет ни того, ни другого. Драко выпрямился в кресле, сделал глубокий вдох, натянув на лицо привычную маску усталого безразличия. — Открыто, — хрипло сказал он, голос прозвучал странно громко в опустевшей комнате. Дверь открылась, впустив вместе с потоком холодного воздуха с утёса Гермиону Грейнджер с сумкой в руках. Она пахла свежим хлебом, клубничным мылом и холодным ветром. Её появление было таким шумным, тёплым и реальным, что остаточный холод в углу комнаты будто отступил ещё на шаг. Драко едва сдержал нервное хихиканье. Выглядеть нормальным. — Принесла завтрак, — заявила она, взгляд скользнул по нему, задержался на лице на секунду дольше обычного. Он почувствовал как внутренне напрягся, готовясь к вопросу. Но она лишь слегка нахмурилась и двинулась к кухонному углу. — И кое-что ещё. В доме стало чище, но пахнет сыростью. Нужно проветривать. — Приказывайте, генерал, — буркнул он, отводя взгляд к окну. Его тон был резче, чем планировалось. Следы разговора с призраком. Она проигнорировала колкость, занявшись кастрюлей, немного ворча себе под нос. Скоро по дому поплыл аромат густого овощного супа. Он действовал как противоядие. Пока девушка убирала, вытирала пыль с подоконников (он заметил, как пару раз её пальцы незаметно шевельнулись, и пыль сама собралась в аккуратный комок — она использовала магию, когда думала, что он не видит), Драко сидел и пытался вернуть себе равновесие. Её присутствие, практичная, бесцеремонная забота были раздражающим, но прочным якорем. Она не спрашивала о его настроении. Не лезла в душу. Просто... делала что-то понятное. И в этом был свой род жёсткого утешения. … На следующее утро, когда она пришла, в доме пахло скрипучей чистотой и сыростью, борющейся с уксусом. Пыль была сметена, но её призрачная бледность всё ещё лежала в углах, словно не желая окончательно сдаваться. Но главное — свет. Вымытые окна впустили внутрь скупой северный день. Лучи, падая на голый деревянный пол, выхватывали забытые детали: красивую текстуру старого дуба, след от когтей большой собаки у порога, выщербленную синюю плитку у камина. Дом начинал проявляться из тумана забвения, и в этом было что-то жуткое — как будто вскрывали гробницу, и взору представал не скелет, а законсервированная, бледная жизнь. Через несколько дней, когда дом окончательно пропитался запахом клубничного мыла и свежей горячей еды, а не плесенью и отчаянием, она заговорила, глядя на его волосы, снова спадающие на лоб. — Тебе нужно помыться как следует. И постричься. Ты похож на отшельника. Для завершения образа осталось поселиться на маяке. Он нахмурился, отложив книгу. — Меня это устраивает. — Меня — нет. Это антисанитария. Парень невесело усмехнулся. — И как ты себе это представляешь? Будешь меня мыть, как младенца? Гермиона слегка покраснела, но не дрогнула. — Ванная у тебя есть. Ты справишься сам. А вот с волосами и бритьём… могу помочь. Вручную. Не переживай. Я это делала и раньше. Мы же с Гарри и Роном путешествовали и мне приходилось… А она болтала что-то ещё про обрастающих чуть ли не каждую неделю Поттера и Уизела, а он замер. «Вручную» — ключевое слово. Не магия. Не направленная на него палочка. Только не это. Не опять. — Почему? — спросил Драко устало. — Потому что я начинаю работу над протезом, — сказала она, и в её глазах загорелся тот самый знакомый огонь азарта. — Мне нужен адекватный пациент, а не заросший дикарь. И потому что опрятный вид влияет на психику. В лучшую сторону. Он вздохнул, капитулируя. Что-то в её тоне, в этой смеси научного интереса и обычного бытового занудства, пробивало его защиту. — Ладно. Но если ты порежешь мне ухо… — Подашь жалобу в Министерство? — невинно уточнила Гермиона. Она позволила себе лёгкую улыбку. — Сообщу Нотту, что его план по спасению провалился из-за женской мести, — парировал он, и это звучало почти как шутка. Почти. Процедура была неловкой. Она принесла таз, ножницы, бритву. Усадила его на стул посреди комнаты. Первые прикосновения её пальцев к его волосам заставили его внутренне сжаться. Это была чуждая, незнакомая близость. Но он сидел с закрытыми глазами, изображая безразличие, прислушиваясь к каждому металлическому звуку. — Ты действительно умеешь это делать, — заметил он, чтобы разрядить тишину. – Но Потти с Вислым всё равно выглядели как лесные пугала, так что не удивлюсь, если буду выглядеть после стрижки ещё хуже, чем до. Она легонько ударила его открытой ладонью по плечу. Совсем невесомое касание, но Драко всё же вздрогнул, Гермиона тут же отдёрнула руку и вернулась к своему занятию. Потом было бритьё. Когда она намылила ему щёки и взяла в руки бритву, Драко открыл глаза. Её лицо было близко, сосредоточенное. Драко увидел лёгкий румянец на её скулах, тёмные ресницы, прикрывающие карие глаза. Он никогда не видел Гермиону Грейнджер так близко. И никогда не думал, что когда-то представится такая возможность. Веснушки. У неё веснушки. Едва заметные. Только если быть… как сейчас. — Ты уверена, что хочешь это делать, Грейнджер? — спросил он тихо, и в голосе невольно прозвучала издёвка. Защита. Уползание в комфортную броню. — Довольно… близко. Девушка вздрогнула, и румянец усилился, но руки не дрогнули. — Не волнуйся, Малфой. Я видела мужские лица и поближе… На портретах в галерее. Он фыркнул. — На них глядеть всяко приятнее, чем на рожу Уизела. Крам, кажется, ещё ничего. Вполне себе… — Замолчи, — перебила она, приставляя лезвие чуть плотнее к его коже. — Или я по неосторожности тебя поцарапаю. Он замер, но в его глазах, впервые за долгое время, вспыхнул не призрачный, а живой, озорной огонёк. Её смущение было наградой. Маленькой победой над беспомощностью. — Хочешь меня пометить, Грейнджер? Оставить на мне своё клеймо, — он намеренно сделал голос низким, на грани похабного намёка. Она аж поперхнулась, уши девушки стали малиновыми. — Просто сиди смирно, — выдавила она, избегая его взгляда. Невероятно довольный собой Малфой послушался, лёгкая улыбка играла на его губах, пока она осторожно водила бритвой. Ему нравилось. Нравилось, что он может вывести из равновесия эту всегда контролирующую себя девушку. Это было доказательством жизни. В нём. И в их странных новых отношениях. Когда она закончила и вытерла ему лицо полотенцем, Драко поймал её быстрый оценивающий взгляд в осколке зеркала. — Ну что? Соответствую твоим высоким стандартам? — спросил он с прежней язвительностью, но уже без злобы. — Приближаешься, — буркнула девушка отворачиваясь, чтобы скрыть смущение. Она ушла, оставив его в необычной чистоте и с лёгким, странным ощущением в груди. Впервые за долгое время ему с самим собой было… нормально. Но это длилось так удручающе недолго. Вечером, когда стемнело и ветер снова завыл в щелях, холод в углу комнаты начал сгущаться. Драко почувствовал знакомое щемящее чувство в груди. Не повернулся. Вместо этого встал, подошёл к плите, налил в чашку кипятка, засыпал заварку из жестяной банки, которую она оставила. Горький, знакомый запах наполнил пространство. Поставил вторую чашку на стол у пустого кресла. Просто так. — Чай, отец? — тихо сказал он в пустоту. — Сегодня особенный. Его оставила маглорождённая. Может мне повезёт, и ты им отравишься. Из теней не последовало ответа. Только холод казался чуть менее цепким. Драко сел в своё кресло, взял чашку и стал смотреть на пар, поднимающийся над второй, пустой. Было тихо. И холодно. Но было уже не так невыносимо, как раньше. В этой комнате появились горшки с вереском на подоконнике, запах клубничного мыла и память о её краснеющих ушах. Драко случайно выхватил своё отражение в висящем на стене зеркале. А ведь действительно неплохо. Стал выглядеть моложе. Убрать круги под глазами – и даже начнёт смотреться на свой возраст. Почти похоже на себя прежнего.