От прилива до отлива

Рутина, установившаяся после осмотра и прогулки, была обманчиво мирной. Они погрузились в исследования. Гермиона заказала больше книг по алхимии симбиоза и анатомии, а Драко, к своему собственному удивлению, часами сидел над её чертежами, делая на полях примечания своим острым почерком. Они говорили о магии, о материалах, о море. Иногда спорили до хрипоты. Иногда молчали, каждый погружённый в свои мысли. Гермиона почти забыла об остаточных следах тёмной магии на его культе, сосредоточившись на решении проблемы. Воздух между ними сгущался от невысказанного, от новой, хрупкой близости, которая пугала их обоих своей простотой. Обманываться иногда так приятно. Гермиона засиделась, проверяя расчёты. Драко сидел в своём кресле, читая трактат о раковинах. Внезапно он замер. Книга выскользнула из его ослабевших пальцев. Девушка подняла голову. Его лицо исказилось гримасой чистой, немой агонии. Он дышал короткими, прерывистыми рывками, глаза были широко раскрыты и смотрели в пустоту. Левая рука судорожно вцепилась в культю. — Нога… — выдохнул он хрипло. — Горит… её выкручивают… Фантомная боль. Гермиона хорошо подготовилась к поездке. Она читала о ней. Но теория – это всегда лишь теория. Видеть — было совершенно иным. Она встала, отложив перо. Первым порывом было схватить палочку. Но девушка вспомнила его страх. Вспомнила рассказы из группы. Это только усугубит ситуацию. Разнесёт на осколки едва установившееся хрупкое доверие. Она медленно подошла и опустилась на корточки рядом с его креслом. — Драко, — сказала она спокойно, но чётко. — Ты здесь. В своём доме. В Стоунхейвене. Тебя нет там. Всё прошло. Имя выскользнуло само собой, естественно и просто, как ключ, поворачивающийся в замке после долгих поисков. Не «Малфой». Не «эй». Драко. Констатация человека, а не фамилии, не роли, не прошлого. Он слегка вздрогнул, но больше никак не реагировал, его дыхание стало свистящим. — Драко, посмотри на меня, — настойчивее сказала она, и имя снова прозвучало в комнате, став якорем. — Это Гермиона. Смотри на меня. Его взгляд метнулся, на секунду зацепился за её лицо. — Не могу дышать… — Можешь, — она сама сделала глубокий, шумный вдох. — Вдох со мной. Раз… и выдох. Медленно. Она продолжала дышать, ритмично. Снова и снова, в такт дыханию, называла его по имени, мягко, но неотступно, возвращая его к себе самому: «Вот так, Драко. Ещё раз. Хорошо, Драко. Ты справляешься». Постепенно его дыхание начало подстраиваться под её ритм. Свист утих. Пальцы разжались. — Здесь… холодно, — прошептал он, наконец увидев её. — Я знаю, — тихо сказала Гермиона, и снова это слово, ставшее уже не просто именем, а мостом между его кошмаром и её присутствием. — Это пройдёт, Драко. Боль уйдёт. Он сжал зубы. Слеза скатилась по щеке. — Иногда я просыпаюсь и пытаюсь встать… и падаю. Потому что забываю. — Это нормально, — сказала она, и её голос звучал твёрдо. — Это займёт время. Они сидели в тишине. Она не осознавала, что сделала. Не осознавала, что крошечный, интимный барьер — обращение по фамилии — пал без боя, без обсуждения, в момент крайней нужды. Для неё в тот момент это было просто самым прямым способом достучаться. Самым человечным. Для него это прозвучало как гром среди ясного неба. Сквозь туман боли и паники это просочилось и упало в какую-то глубокую, давно замолкшую часть его души. Драко. Не «сын Люциуса». Не «Малфой». Не «Пожиратель смерти». Драко. Её губами. Голосом, полным сосредоточенного, упрямого сострадания. Он ничего не сказал. Слишком уставший, слишком оголённый эмоционально. Но где-то внутри, под слоями стыда и боли, что-то дрогнуло и согрелось. … Второй раз был хуже. Он приковылял к её коттеджу ночью, трясясь от паники, не в силах зайти в свой дом. Гермиона повела его к маяку, к камню. Ветер выл, и её слова уносило, но она продолжала говорить, направляя его. Гулять в такую погоду – не самая лучшая идея. Но в четырёх стенах он мог буквально задохнуться. — Пять вещей, Драко. Пять вещей, которые ты видишь. Не обязательно вслух. Проговори про себя. Несколько раз. И снова это имя. На этот раз брошенное в бурю, как спасательный круг. Он ухватился за него, за этот звук, и пополз назад к реальности, выполняя её инструкции. Маяк. Море. Её волосы. Руки. Звёзды. Когда дрожь отступила, сменившись ледяным истощением, он прошептал: — Прости. — Не извиняйся, Драко. Сказала это снова. Твёрдо. Как факт. Как приказ не извиняться за собственную боль. Он закрыл глаза, чувствуя, как по его напряжённой спине разливается странное, слабое тепло от этих двух слогов. Они гуляли больше часа, пока не начали трястись от холода. – У тебя бывают кошмары, Грейнджер? – уже у порога своего дома спросил он. – Постоянно, – честно и не задумываясь ответила Гермиона. Почему-то темнота вокруг, шум ветра и холод создавали ощущение сюрреалистичности, почти что сна. А во сне говорить такие честные вещи намного проще. — Спокойной ночи, Гермиона. Малфой не стал развивать тему. Но это…Тот же шаг через пропасть. Если бы кто-то на третьем-четвёртом-пятом курсе Хогвартса сказал ей, что она когда-то услышит такую фразу от Драко Малфоя, она решила бы, что этот человек надышался благовониями в кабинете Трелони. Её глаза на мгновение широко раскрылись, но она лишь кивнула. — Спокойной ночи, Драко. Она шла обратно к себе, и только теперь, в тишине собственных четырёх стен, до неё стало доходить. Она назвала его по имени. Много раз. И он назвал её. Это не было обговорено. Не было пауз или смущённых взглядов. Это просто… случилось. Как естественное течение реки после того, как убрали плотину. Ей стало не по себе от этой простоты, от этой внезапной близости. Но вместе с неловкостью пришло и облегчение. «Малфой» остался в прошлом, в школе, на войне. Драко был здесь. Сломленный, сложный, колючий, но… реальный. … А он, оставшись один в своей внезапно показавшейся безопасной комнате, сидел и смотрел на тени от огня. Он повторял про себя это слово. «Гермиона». Как легко когда-то было произносить «грязнокровка». Он так часто слышал это слово дома. Ото всех – начиная от старших родственников и заканчивая особенно консервативно настроенными домовыми эльфами. «Всезнайка Грейнджер». Нечто большее. Персонифицированное. Как неохотное, но признание её ума и таланта. И вот – Гермиона. Имя женщины, которая видела его в самом унизительном состоянии, называла его по имени, чтобы вернуть к жизни, и не сбежала. Которая делилась своими методами выживания. Которая смотрела на его шрам не с отвращением. Это был азарт. Как перед сложной задачкой по нумерологии. А ведь та всегда давалась ей так легко. Сможет ли она справиться? Или ему не стоит позволять огоньку надежды разгореться? Он поднял руку и провёл пальцами по виску, где всё ещё ощущался призрачный холод от голоса отца-дементора. Внутренний голос, полный яда, начал было шипеть что-то о слабости, о падении так низко… но Драко перебил его, тихо, но чётко сказав в пустоту: — Заткнись. И, к своему удивлению, голос заткнулся. Ненадолго, ненадолго. Ему не стоило обольщаться. Но в комнате воцарилась тишина, нарушаемая только треском поленьев. И в этой тишине жило новое знание. У него было её имя на устах. Драко ведь раньше даже не позволял себе его произносить. Даже мысленно. И сейчас не мог понять – почему? У неё это вышло так легко. Эта девушка не жила в мире правил и условностей, которые с самого рождения сковывали его. Горькая правда. Постоянно сопровождающий его теперешнюю жизнь привкус. Он ни за что не бросился бы к ней на помощь на другой конец страны. … Прогресс, казалось, был налицо. Чертежи множились, образцы материалов проходили проверку, а в воздухе между ними витало новое — имена. Но Гермиона иногда бывала так нетерпелива. Драко действительно в каком-то смысле напоминал раненное животное. И приручение преданного и подозрительного сверх меры существа не может быть простым. Увлёкшись идеей нейтрализации остаточной тёмной магии в его культе, Гермиона допустила роковую ошибку. Она прочитала в алхимическом трактате о свойствах порошка жемчужной раковины, который мог «осветлять и рассеивать застойные энергии». Её мозг, всегда ищущий решения, ухватился за это. Что если не просто обойти эти тёмные линии, а попытаться их нейтрализовать до интеграции протеза? Это сделало бы связь чище, уменьшило бы боль. Она не посоветовалась с ним. Это была ошибка. Она увидела проблему — и бросилась её решать, как всегда. Создала подобие пластыря с порошком и светлыми рунами, проверила на себе — только лёгкое, тёплое покалывание. На следующий день, придя к нему, она была полна сдержанного возбуждения. — У меня есть идея. Насчёт тех тёмных линий. Я думаю, можно попробовать их ослабить. Посмотри. Она протянула ему пергамент с бледно-радужным напылением. Он взял его, нахмурившись. — Что это? — Порошок из той ракушки, усиленный рунами. Теоретически, он должен поглощать и рассеивать застойную тёмную энергию. Я думала, мы можем попробовать. Безболезненно. Я проверила на себе. Он медленно поднял на неё взгляд. В его глазах не было ни интереса, ни даже привычной усталости. Там был холодный, нарастающий ужас. Гермиона почувствовала шатание недавно наведённого моста и замерла. — Ты… создала заклинание. Чтобы приложить его ко мне. — Это не заклинание в прямом смысле, это больше пассивный артефакт, он… — Ты создала заклинание, чтобы приложить его к моей плоти, — перебил он, голос стал низким, звенящим. Он встал, отшвырнув пергамент, как будто это была гремучая змея. — После всего, что я рассказал. После всего, что ты видела. Что ты и так знала. — Драко, подожди, — она отступила на шаг, наконец осознав глубину его реакции, но снова используя имя как щит, как успокоение, чего оно уже сделать не могло. — Я не собираюсь применять его без твоего согласия! Хотела показать, что есть вариант! Хотела помочь! — Помочь? — он засмеялся, и это был ужасный, сломанный звук. — Это очередной эксперимент для тебя! Я для тебя какая-то ёбаная лабораторка?! Ты видишь проблему и ты хочешь её исправить, и тебе плевать, что эта «проблема» — часть меня! Что каждый раз, когда кто-то подносит ко мне заклинание с благими намерениями, я вижу их лица! Они тоже говорили, что хотят «очистить» меня от тьмы, от лжи, от греха! Малфой кричал теперь, его тело тряслось. — Я думал… начал думать, что ты другая. Не какая-то карикатурная святоша! Что ты видишь меня. А ты видишь только свой проклятый, гениальный проект! И если для этого нужно сунуть в неё своё новое заклинание — пожалуйста! Неважно, что я, блять, этого боюсь! — Это не так! — вскрикнула Гермиона, слёзы брызнули у неё из глаз. — Я хотела избавить тебя от боли! — Моя боль принадлежит мне! Я тебя не просил! — проревел он так, что задрожали стёкла в окнах. — Ты не имеешь права решать, от чего мне нужно избавляться! Ты вломилась сюда, всё перевернула, заставила меня… смотреть на тебя, говорить с тобой, доверять… А ты просто ждала момента, чтобы снова начать колдовать! Парень схватил со стола её блокнот с расчётами и швырнул в стену. Несколько листов оторвались от корешка и разлетелись белым веером. Несколько штук словно белые испуганные птицы, взметнулись и прилипли к влажной стене возле раковины. Они повисли там, как обвинительные листовки. Всё в этой комнате — криво висящая полка, пятно от пролитого зелья на столе, на которое все махнули рукой, одинокий грязный носок под кроватью — вдруг закричало о временности её усилий. Это была не чистота, а тщательно подметённая под ковёр грязь его существования, и её попытка «исправить» его боль вскрыла это одним движением. — Вон! — его голос сорвался на хриплый шёпот, полный отчаяния. — Убирайся. Убирайся и не возвращайся. Я не хочу твоей помощи. Не хочу тебя видеть. Поняла? Ты ничем не лучше их. Добренькая Грейнджер. Херовая была идея. Всё это – одна большая херовая идея. Гермиона стояла, словно парализованная. Каждое слово било в самое сердце, потому что в каждом была страшная доля правды. Она переступила черту. В своём учёном рвении слепо проигнорировала его автономию, его травму. Она не пыталась больше оправдываться. Медленно наклонилась, собрала что-то из своих вещей, не поняв толком что – дрожащими руками сунула в сумку. Потом подняла глаза на него. Малфой стоял, опираясь на костыли, грудь судорожно вздымалась, в глазах бушевала буря из ярости, страха и непереносимой боли. — Прости, — прошептала она, и это было всё, что она могла сказать. Потом развернулась и вышла, тихо прикрыв за собой дверь. … Драко стоял посреди комнаты, слушая, как её шаги затихают вдали. Гнев, адреналин, ужас — всё это уходило, оставляя после себя ледяную, всепоглощающую пустоту. Хуже, чем раньше. Потому что теперь он знал вкус тепла, доверия, своего имени на её губах — и сам же всё это разрушил. Нет, она разрушила. Она превратила Гермиону в ещё одного мучителя. Драко опустился на пол. Костыли со стуком упали рядом. Он обхватил голову руками. Тихий, надрывающий душу звук вырвался из его груди. Призрачный холод тут же сгустился в углу, и знакомый голос прошипел: — Видишь, сын? Я же говорил. Доброта с условием. Она сломает тебя мягче. Никто не приходит просто так. Она пролезет глубоко, а потом разорвёт изнутри. «Заткнись», — хотел сказать Драко, но не смог. Призрак был прав. … Гермиона не пошла к себе. Брела по берегу, ветер вырывал у неё из глаз слёзы. Она была неправа. Ужасно неправа. Стала для него тем, чего он боялся больше всего. Чувствовала себя так, будто кто-то вырвал у неё из груди что-то живое и тёплое, что только начало прорастать. И винить в этом она могла только себя. Девушка села на холодные камни, глядя на свинцовые волны. Её «исправительный импульс» сломал хрупкий мост, который они только начали строить. Мост, на котором лежали их имена, как первые, самые ненадёжные и самые важные камни. До чего же у неё чёрствое, неумное сердце. Драко Малфой — это не набор диагнозов, а человек, который имеет право сказать «нет». Даже тому, кто называет его по имени. Особенно тому. Опять Гермиона Грейнджер наступает на те же грабли. Вяжет проклятые носки и пытается из втюхать тем, кому они не нужны. «Я не уйду», — сказала она ему тогда. А теперь он сам её прогнал. И он был прав. Ей нужно было уйти. Потому что её присутствие теперь было для него ядом.