От прилива до отлива

Когда Гермиона Грейнджер очень хотела действовать, но не могла, она начинала очень много думать. Размышлять, анализировать. Её мозг просто не мог остановиться. Написать Тео Нотту и обратиться к нему за помощью она почему-то не могла. Это означало сдаться. Он знал Малфоя с детства. Как впрочем, и она сама. Но они знали совершенно другого человека. Нотт вряд ли помог бы. Возможно, ей просто самой нужна была поддержка. Она не оценила в полной мере свои силы. Вычерпать его горе ей было не под силу. Оно как это море за окном. Даже подаренная надежда, вполне конкретное решение... Вроде бы всё понятно. Ему тяжело быть инвалидом. Верни ему ногу и все прежние возможности тела – и вуаля, как по волшебству (чёртова ирония!) он исцелится, захочет жить и…её миссия окончена. Можно будет идти искать новые смыслы. Они прикрыла глаза, устав смотреть в окно. Вспоминая, думая, раскладывая недавние, но уже довольно многочисленные воспоминания и впечатления по полочкам разума. Когда Гермиона впервые увидела его на краю обрыва, а затем в гнилом и сыром доме, он напоминал не человека, а призрака из кошмара о войне, застрявшего в настоящем. Высокая, но неестественно худая, до костлявости фигура. Плечи острые, ключицы выпирают сквозь тонкую ткань рубашки. Плащ ли или домашняя рубашка, даже водолазка болтаются на нём, как на вешалке. Кажется, малейший порыв ветра сдует его в море. Движения неуклюжие, скованные, лишённые былой грации Малфоя. Каждый шаг на костылях — это борьба с болью и собственной немощью. Он не идёт — ковыляет, будто тащит за собой невидимые цепи. Когда стоит — качается, как подкошенное дерево. Волосы – платиновые, всегда идеально уложенные волосы превратились в грязную, сальную массу, спутанную и слишком длинную. Падали на лицо жирными прядями, скрывая взгляд. Пахли потом, пылью и отчаянием. Лицо бледное до синевы, как у мертвеца. Кожа прозрачная, настолько тонкая, что кажется, проступают череп и синие прожилки вен. Глубокие тени под глазами, похожие на синяки. Щёки ввалились, скулы заострились, превратив некогда надменные черты в скелетную маску. Губы сухие, потрескавшиеся, часто сжаты в тонкую белую линию. Глаза – самое ужасное. Не холодное, ясное серебро его отца. А тусклый, серый пепел. В них нет ничего — ни злобы, ни высокомерия, ни даже боли. Только пустота. Взгляд несфокусированный, будто он смотрит сквозь мир, а не на него. Когда он смотрел на Гермиону, в них не было ни узнавания, ни интереса — лишь констатация помехи. Руки – длинные пальцы, когда-то изящно державшие палочку или чистящие яблоко, теперь дрожат от слабости и напряжения. На костяшках и ладонях — свежие ссадины и синяки от падений. Ногти обломаны, под ними грязь. Общее впечатление – заброшенная, медленно разрушаемая стихиями статуя. Малфой не выглядел живым. Он выглядел как интерьер своего дома — грязный, холодный, пропитанный сыростью и смертью. От него веяло законченностью, как от закрытой книги, которую никогда больше не откроют. В их первые встречи в голове часто метались мысли – упаднические, отчаянные, пораженческие. «Это не человек. Это оболочка. Тео был прав — он уже мёртв внутри. Какая трата. Какая чудовищная, бесполезная трата разума, жизни, всего. Он выглядит как последнее предупреждение. Во что превращается мир, который мы отвоевали. В чью победу я верила?». Как назло, в качестве дополнительного раздражающего фактора в момент их первой встречи у Гермионы сильно разболелся шрам, оставленный Беллатрисой. Было ли это закономерностью или случайностью, она не знала. А он просто стоял и смотрел. «Сложность задачи превышает все допустимые параметры. Нулевая мотивация. Нулевая обратная связь. Зачем я здесь?». А под толстым льдом логики трепетали спрессованные чувства. Острый, профессиональный интерес, смешанный с ужасом перед масштабом разрушения. Не к человеку — к «случаю». Глубокое, тошнотворное разочарование в мире, в системе, в самой победе, которая привела к этому. Тлеющая ярость. На него – за то, что так легко сдавался? На тех, кто его покалечил и сломал? На себя, за то, что чувствует себя обязанной что-то с этим делать? Неясно. Ярость просто есть. Полное отсутствие жалости в привычном смысле. Жалость казалась ей слишком мелкой, почти оскорбительной для той бездны, что перед ней. Был леденящий ужас и признание чужой катастрофы как факта. И ещё отчего-то ей становилось стыдно. Мимолётный, но острый стыд. За то, что видит его в таком состоянии. Как будто она подсматривает за чем-то слишком интимным — за агонией бывшего врага. Но теперь… может быть, ей просто хотелось в это верить, но…Преображение не кардинальное, но принципиальное. Он не стал прежним Малфоем, но перестал быть призраком. Всё ещё худой, но уже не измождённый. Плечи немного расправились. Одежда – часто простая, чистая, которую стирает Гермиона – сидит на нём нормально, не болтается. В его позе, когда он сидит за чертежами, появилась сосредоточенность, а не обречённость. Движения по-прежнему медленные и требуют усилий, но в них появилась целенаправленность. Не ковыляет бесцельно от кровати к креслу. Подходит к столу, чтобы что-то посмотреть, берёт книгу, наливает чай. Костыли — всё ещё необходимость, но уже не символ полного плена. Отдельная гордость и её личное достижение. Волосы – чистые, подстриженные её руками. Они всё ещё светятся платиной, теперь это здоровый блеск, а не сальный налёт. Он зачёсывает их назад, открывая лоб и скулы. Иногда прядь падает на глаз — и это выглядит человечно, а не заброшенно. Бледность осталась, но теперь это бледность обычного жителя северного региона, а не больного человека. Щёки по-прежнему впалые, но под ними появился лёгкий рельеф мышц от регулярной (пусть и скудной) еды. Тени под глазами светлее. Самое главное — лицо ожило. Оно может хмуриться, когда он спорит о рунах. Может искажаться болью во время приступов. Может даже слегка улыбаться её колкостям или ухмыляться, когда она краснеет от его грубоватых шуток. Это лицо, которое чувствует, а не маска. Глаза. Пепел разгорелся. В серых глазах снова есть искра — сначала осторожный интерес, затем азарт спора, ярость предательства, живая боль. Он смотрит на неё, на чертежи, на море. Он видит. И когда смотрит на Гермиону, во взгляде целая гамма: насторожённость, усталость, признательность, злость, растерянность, узнавание. В них больше нет пустоты. В них — буря, и это несравнимо лучше. Дрожь в руках почти ушла. Пальцы стали увереннее, когда он водит пером по пергаменту. Ссадины зажили. Он иногда жестикулирует в споре — резко, по-малфойски. Гермиона снова подводит итоги. Общее впечатление – раненый зверь, вышедший из берлоги. Он всё ещё опасен, колюч, полон боли и страха. Хромает, срывается, уязвим до слёз. Но живой. В нём есть воля — спорить, отвергать, бояться, даже доверять на грани. Он больше не статуя. Он — человек в процессе ремонта, с трещинами, швами и хрупкими, только что поставными деталями. И в этом его главное изменение: из объекта отчаяния он превратился в субъект своей собственной, мучительной, но настоящей жизни. Гермионе его преображение казалось очень символичным. Раньше он сливался с серым морем и камнями утёса, был частью пейзажа забвения. Теперь он — контрастная фигура на его фоне. Белая рубашка или чёрная водолазка, светлые волосы, сосредоточенное лицо — точка внимания, а не пятно пустоты. Гермиона не просто накормила и помыла его. Она вернула его в кадр. Сделала видимым. И для мира, и, что важнее, для него самого. Имела ли она право остановиться на этом? Гермиона не могла абстрагироваться. Её восприятие дробится, усложняется. Она больше не видит «случай» или «призрака». Она видит слои. На поверхности остаётся тот, самый первый, привычный, безопасный – пациент или проект. Девушка рассуждает о том, что культя заживает лучше, чем ожидалось. Остаточная магия локализована, но активна. Его предложение по рунической цепи «Дагаз-Отала» гениально в своей простоте. «Почему я не подумала? Его ум… он не сломан. Он в спячке». Реакция на сплав с перламутром положительная. Материал перспективный. Она чувствует азарт учёного, удовлетворение от прогресса, интеллектуальное уважение к его сохранившимся способностям. Более тревожный второй слой – Драко Малфой, коллега по несчастью. Складывается из ощущений и эпизодов: «Он спорит со мной так, будто мы на семинаре у Флитвика. Тот же язвительный тон, та же уверенность. Странно… это почти нормально». «Он боится палочки. Вздрагивает, когда я нечаянно роняю свою. Это физиологическая реакция. Как у животного, которого били». Как у неё, если кто-то случайно касается её шрама. Даже через одежду. «Он сказал «Гермиона». Не Грейнджер. Почему это звучит так… по-другому? Почему у меня ёкнуло в груди?». Смущение, растерянность, лёгкая паника от разрушения старой, понятной дистанции образует новый слой. Уязвимый мужчина. Когда он дрожит от паники на камне у маяка. Мысли отключаются. Остаётся чистый инстинкт — говорить, дышать, быть якорем. Потом, позже: «Он был так беззащитен. И позволил мне это увидеть. Почему?». Острая, почти материнская нежность, смешанная с чувством огромной ответственности и страхом сделать что-то не так. «Чёрт возьми, он всё ещё тот Малфой. Наглый, саркастичный… и это в нём… живо. Ему это нравится. Иногда возвращаться». Смущение перерастает в лёгкое головокружение, в осознание физической близости, в нелепый, запретный интерес. Когда он предлагает свою идею, и его глаза горят азартом: «Вот он. Настоящий. Не сломанный. Заинтересованный. Какой он… яркий. Красивый? Нет, не время для таких мыслей. Но… да. Красивый в своей сосредоточенности». Восхищение, гордость за него, странная радость, как будто она открыла редкую, почти утерянную книгу. Когда он кричит на неё после «пластыря»…Это самый болезненный слой. «Он прав. О боже, абсолютно прав. Я стала одним из них. Со своими благими намерениями. Предала его доверие. Не видела его, видела проблему». Боль от причинённой боли, острее физической. Отчаяние от осознания, что она всё испортила. И под всем этим — пронзительная, физическая потеря. Не проекта. Его. Того хрупкого, колючего, оживающего человека, который начал доверять ей своё имя. Они прошли путь от безличного ужаса и профессионального интереса через признание в нём равного (пусть и раненого) интеллекта и союзника по боли к глубокой, пугающей личной вовлеченности. Драко перестал быть абстракцией («враг», «жертва», «проект»). Стал конкретным человеком, чьи улыбки (редкие) заставляют её сердце биться чаще, чья боль стала её личной болью, чьё доверие она жаждет и одновременно боится. Потому что теперь знает — потерять его будет невыносимо. Гермиона больше не смотрит на него со стороны, как учёный. Находится в одном пространстве с ним. И это пространство наполнено электричеством его взгляда, эхом его смеха, памятью о его дрожи и тяжестью его отчаяния, которое теперь лежит и на её плечах. Она думала, что спасает его. Теперь понимает, что впустила его слишком глубоко. И не знает, как с этим жить.