валенсийское солнце в моем кармане

Три недели в Валенсии пролетели как один затяжной прыжок в теплую воду. Я загорел так, что стал похож на местного, а мой испанский теперь состоял не только из «грасиас» и «пор фавор». Хавьер таскал нас по таким местам, о которых не напишут ни в одном путеводителе: крошечные бары в переулках Мальварросы и дикие пляжи, где магия ощущалась в каждом порыве ветра. В один из первых вечеров Хави завел нас в самую глубь Эль-Кармен. Мы долго петляли по узким переулкам, где стены были расписаны яркими граффити, а из открытых окон пахло жареным чесноком. Мы осели в крошечном баре «La Estrecha», где из мебели были только перевернутые винные бочки прямо на мостовой. — Знаете, почему здесь такие кривые стены? — Хавьер обвел рукой старинную кладку, перекрывая гул голосов. Он заказал нам Aigua de València, и теперь мы потягивали этот ледяной, сшибающий с ног коктейль из огромного кувшина. — Bé los vells mags construïan las casas así, чтобы тени всегда падали на дорогу. В Лондоне вы ищете солнце, а здесь мы от него прячемся. Pero en estas sombras живут духи — Duendes. Si bebemos suficiente cava, можно услышать, как они ворчат под ногами. Рон, уже изрядно расслабившийся, подозрительно покосился на свои кроссовки. — А они кусаются, эти твои Дуэндесы? Или просто воруют носки, как домовые эльфы? Хави расхохотался своим громовым, заразительным смехом, от которого на нас обернулась половина улицы. — Нет, парень, они roban sólo mal настроение. И иногда — пуговицы с túnicas. Он сидел рядом со мной, его колено плотно прижималось к моему, и я чувствовал исходящий от него жар. Когда он смеялся, он не стеснялся закидывать голову назад, открывая шею, и в этом было столько жизни, что я в ней тонул. — Corazón, ты слишком серьезный, — Хави вдруг замолчал и внимательно посмотрел на меня. — Bé ты пьешь этот напиток так, будто это зелье для концентрации. Relájate. Aquí no hace falta ganar. Он накрыл мою ладонь своей прямо на бочке. Его пальцы были длинными, а кожа — чуть шершавой. Рон и Гермиона в этот момент увлеченно спорили о том, можно ли заколдовать апельсиновую корку, чтобы она стала снитчем, Джинни танцевала с каким-то парнем, и никто не обращал на нас внимания. Я не убрал руку. Вообще-то, я почти был готов попросить его не убирать свою. Потом был день в Городе искусств и наук. Эти футуристические белые здания выглядели как декорации к фильму о будущем, но Хави провел нас мимо туристических троп к тенистым садам Умбракле. Мы расположились на траве под высокими пальмами, чей шелест напоминал звук падающей воды. Хави достал из сумки термос с тем самым травяным чаем. — Это рецепт моей abuela, — сказал он, разливая напиток по стаканчикам. — Мята, лимонная трава y un poco de magia de la tierra. Если пить его медленно, можно почувствовать, как время замедляется. En Gran Bretaña вы постоянно куда-то бежите. ¿Para qué? Чтобы быстрее состариться? — Мы не бежим, мы… структурируем жизнь, — попыталась возразить Гермиона, хотя сама уже разлеглась на траве, подставив лицо пятнам света. — У нас всё четко: отчеты, квалификации, баллы. — Bé, la magia — это не отчет, Гермиона, — Хавьер мягко улыбнулся ей. — És el pols. В Испании мы верим, что палочка — это просто продолжение руки, а настоящая сила берется из того, насколько ты счастлив в этот конкретный момент. Вот ты, mi corazón. Ты когда в последний раз колдовал просто per plaer, а не для практики? Я задумался и не нашел ответа. Все мои заклинания за последний год были связаны с учебой или спаррингами с Реддлом. Хавьер покачал головой и, достав свою палочку, коротко взмахнул ею. Из травы поднялись сотни маленьких светящихся пузырьков, которые закружились вокруг нас, отражая солнце. — Это просто радость, — сказал он, глядя мне прямо в глаза. — Cap sentit profund. Просто чтобы ты улыбнулся. Он наклонился ближе, сияя своей невозможной улыбкой, и я ощутил запах его парфюма — цитрус и что-то древесное. В этот момент телефон в моем кармане завибрировал. Очередное уведомление: «Том Реддл посмотрел вашу историю». Конечно я мог бы выключить уведомления, но какой тогда из меня мазохист? Я хотел было выругаться, но Хави вдруг легонько щелкнул меня по носу. — Ei. Ты сейчас здесь. Со мной. No en el teu mòbil. А еще он возил нас на на дикий пляж за Альбуферой. Там не было зонтиков — только бесконечные дюны и соленый ветер, в котором магия ощущалась физически, как покалывание на коже. Мы разожгли небольшой костер в сумерках, когда небо стало фиолетовым. Хави сидел на песке, прижав колени к груди, и рассказывал о том, как местные рыбаки-маги ловят рыбу на лунный свет. — Нужно дождаться, когда луна отразится в воде, и закинуть сеть именно туда. Si tens sort — вытянешь серебряную чешую, которая приносит удачу на целый год. Pero si falles — море заберет твой голос на неделю! — Звучит как куча нарушений правил безопасности, — хмыкнул Рон, жаря на костре хлеб. — Но я бы попробовал. Голос на неделю — не такая уж большая цена за серебряную удачу. — Да ты и часа не продержишься! — подколола его Джинни, проходя мимо нас с огромным надувным крокодилом и направляясь к морю. — У тебя рот не закрывается даже во сне. Хавьер рассмеялся и притянул меня к себе, обнимая за плечи. Он был теплым и уверенным в своих действиях, в своих эмоциях. Мы сидели так, глядя на прибой, и я кожей чувствовал, насколько Хавьеру комфортно в этой тишине. Он не строил планов, не спрашивал о моем обратном билете и не пытался заглянуть в мое будущее. Он просто был рядом, здесь и сейчас. — Corazón, — его голос, обычно громкий, теперь звучал едва слышно, почти сливаясь с шумом волн, — твои волосы пахнут солью и дымом. Он чуть повернул голову ко мне, и в отсветах костра его глаза казались почти янтарными. Хавьер нежно провел большим пальцем по моей скуле, смахивая прилипшую песчинку. — У тебя очень красивые глаза, когда ты не frunces el ceño, — прошептал он и, подавшись вперед, мягко накрыл мои губы своими. Этот поцелуй не был требовательным или сложным. Он был таким же, как сама Валенсия — теплым, честным и бесконечно легким. От него не перехватывало дыхание от боли, как бывало с Томом, но внутри разлилось такое глубокое спокойствие, что мне захотелось, чтобы этот вечер не заканчивался никогда. Хавьер отстранился на пару сантиметров, улыбнулся и снова прижал меня к своему плечу, продолжая слушать, как Рон и Гермиона спорят о чем-то совершенно неважном. Но чем меньше листков оставалось на календаре, тем сильнее меня придавливало знакомой — уже какой-то родной — изжогой. Лондон, стажировка в аврорате, Министерство Магии. И Реддл. Это было, блять, какое-то проклятие. Я выкладывал в Люмию фотки: море, сангрия, Рон с Гермионой на фоне собора, мы с Джинни в музее. И каждый раз в списке просмотров первым же пунктом значилось его блядское имя. Он смотрел всё. Даже размазанные фотки из крошечного Монсеррата и ту совершенно случайную фотографию из бассейна, где я, мокрый и смеющийся, обнимал Хавьера за шею, а Джинни на заднем плане проплывала на огромном надувном крокодиле, отдавая честь в никуда. Он не писал. Не комментировал. Он просто наблюдал, как я наслаждаюсь — живу свою лучшую жизнь, потому что в ней нет тебя, чепушило, — испанским солнцем, и от этого его молчаливого присутствия в моем телефоне хотелось выть. Ребята думали, что я просто бешусь из-за того, что в сентябре нам с Томом снова придется делить один этаж в Министерстве и мериться успехами. А я бы очень хотел, чтобы так и было, потому что лучше тупое соперничество, чем чувствовать его лживые прикосновения под кожей. Идея остаться в Валенсии проросла во мне не сразу. Сначала это была просто ленивая фантазия, навеянная излишками сангрии, но с каждым днем она становилась всё более твердой и осязаемой. Чем ближе был рейс до Хитроу, тем четче я понимал, что если я вернусь в Лондон — вернусь в клетку. В стерильные коридоры Министерства, где каждый мой шаг будет под микроскопом Тома, где наше «соперничество» снова станет смыслом моей жизни. А тут было солнце, вечное лето и Хавьер. Хави был полной противоположностью тому ледяному совершенству. Он был шумным, открытым и смеялся над моими дурацкими шутками так громко, что на нас оборачивались прохожие. Он заваривал какой-то невероятно вкусный травяной чай, который пах летом и спокойствием, а не горечью вечного недосыпа. И самое главное — Хавьер не боялся. Он мог просто поцеловать меня посреди людной площади или взять за руку в очереди за мороженым. Мы даже не считались парой, не давали друг другу клятв и обещаний, но рядом с ним я чувствовал себя живым, а не просто функцией. — Я не поеду с вами в воскресенье, — я выложил это на стол вместе с последним чеком из ресторана. Рон поперхнулся холодным чаем, а Гермиона медленно отложила вилку, внимательно смотря на меня. На террасе повисла такая тишина, что стал слышен звон цикад в соседнем парке. Рон, собиравшийся доесть последний кусок тортильи, замер. Вилка звякнула о тарелку. Гермиона медленно отложила салфетку, и ее взгляд стал сосредоточенным. — В каком смысле «не едешь»? — Рон первым обрел дар речи. — Гарри, самолет через два дня. У нас билеты. У нас… у нас всё там! — Я подаю документы на стажировку в Валенсийский аврорат, — я старался, чтобы мой голос звучал ровно, хотя внутри все натянулось, как струна. — Я уже все узнал. Им нужны люди. Испания — это не только пляжи, тут полноценное Министерство, и их школа подготовки считается одной из лучших в Европе. Я подаюсь как иностранный специалист. — Гарри, ты бредишь, — Гермиона подалась вперед, накрывая мою руку своей. Ее ладонь была сухой и чуть дрожала. — Переезд в другую страну — это не просто смена декораций. Это юридический ад, это разрыв связей. Ты только что окончил Хогвартс! Твоя карьера в Британии расписана на годы вперед. Кингсли ждет тебя. — Чихать мне, чего ждет Кингсли, — отрезал я, и в моем голосе против воли прорезались жесткие нотки. — Я хочу, чтобы меня ждал отдел, которому нужен просто хороший оперативник. Когда я вернусь, то снова стану частью той системы, где каждый мой вдох сравнивают с вдохом Тома. Я не хочу больше бороться за баллы. Я хочу просто работать. — Но как же мы? — тихо спросил Рон. Он выглядел так, будто я только что ударил его под дых. — Мы же планировали… Снять квартиру на двоих в Лондоне, ходить в «Дырявый котел» по пятницам. Ты бросаешь нас из-за какого-то испанца, которого знаешь три недели? Мне нравится Хавьер, но братву на члены не меняют, Поттер! — При чем тут Хавьер? — я почти рыкнул, но вовремя прикусил язык. — Хави — это… это повод увидеть, что мир шире нашего Министерства. Да, мне с ним хорошо. Да, я чувствую себя с ним нормальным парнем, а не экспонатом в музее. Но я делаю это для себя. Мне нужно, чтобы мой загар стал броней, прежде чем я снова увижу физиономию Реддла. Чтобы, когда мы встретимся, мне было наплевать на его ухмылки. Джинни, которая до этого молчала, разглядывая свой стакан, вдруг подняла глаза. — Он прав, — коротко бросила она. — Посмотрите на него. Он за эти три недели перестал дергаться от каждого уведомления в телефоне. Мне тоже кажется, что после такого отпуска, в Лондоне он задохнется. Аврорат там превратит его в тень Реддла. — Но это же риск! — Гермиона была на грани слез. — А если у тебя здесь не сложится? Если с Хавьером всё закончится через месяц? А если тебя будут обижать? — Значит, я просто буду парнем, который рискнул и пожил в Валенсии, — я мягко улыбнулся ей. — Я не умираю, Гермиона. Самолеты летают. Камины светятся. Я буду писать каждую неделю. Мы сможем летать друг к другу. Но работать… работать я буду здесь. Рон долго смотрел на меня, его лицо пошло красными пятнами — верный признак того, что он борется с обидой. Наконец он шумно выдохнул и потянулся к своей палочке, лежащей на столе. — Лунная призма даст мне силу, Поттер, — пробурчал он, пытаясь скрыть дрожь в голосе, — если ты не будешь присылать мне чертову паэлью совой каждую неделю — я лично приеду и притащу тебя обратно за уши. Гермиона шмыгнула носом и полезла в сумку за платком.

***

Вечером, когда девочки ушли паковать чемоданы и в отеле стало непривычно тихо, я сбежал к Хави. Мы сидели на самом краю бетонного пирса, там, где фонари набережной уже не слепили глаза, а только золотили верхушки волн. Между нами стояли два огромных бумажных стакана с ванильным молочным коктейлем — Хави купил их в каком-то фургончике по дороге. Было по-детски глупо сидеть вот так, мотыляя босыми ногами в темной воде, чувствуя, как брызги долетают до щиколоток. Но за эти три недели я понял, что я просто такой — мне нравится шутить, громко говорить и делать глупости типа мотыляния ногами в воде, чтобы забрызгивать всех вокруг. Это осознание оказалось неожиданно приятным. — У меня завтра сдача материала по портовой контрабанде, — Хави потянул коктейль через трубочку и смешно сморщил нос от холода. — El editor клянется, что если я не найду еще одно подтверждение про subministraments illegals каких-нибудь проклятых артефактов, он отправит меня писать колонку про gnoms de jardí. Буду брать интервью у вредных сорняков. Я фыркнул, чувствуя, как ледяной коктейль приятно холодит горло. — Артефакты? — я толкнул его плечом, чувствуя, как от этого простого контакта по коже пробегает волна тепла. — Скажи ему, что у тебя есть знакомый британец, который всю жизнь только и делал, что вляпывался в проклятья. Я тебе таких историй наплету — на три тома хватит. Твой редактор сам пойдет про гномов писать. — О, эксперт Поттер, — Хави рассмеялся; мне нравился его смех — низкий и искренний, — он будто заполнял собой ту дыру, которую оставил в моей груди Реддл. — Твой consell expert стоит примерно половину этого коктейля. Ho recordaré. Если меня завтра вышвырнут из газеты, приду к тебе просить убежища в твоем boiros Albion. Слово «убежище» заставило меня на секунду зависнуть. Хави ляпнул это просто так, а у меня в голове сразу поползли картинки: Министерство, вечные проверки, шепотки за спиной и, конечно, Том. Реддл всегда умудрялся превращать любое место в свою личную территорию, где ты либо играешь по его правилам, либо идешь на хер. Там убежище — это когда ты заперся в туалете и надеешься, что он не зайдет «просто поговорить». С Хави всё было тупо проще. Мы сидели на грязном бетоне, ноги болтались в воде, пахнущей солью и какой-то мазутной гарью, и мне было хорошо. Никакого мороза по коже, никакого желания схватиться за палочку при каждом шорохе. Хави не пытался меня «разгадать» или «подчинить», он просто сидел рядом, грел плечом и не ждал, что я сейчас выдам какую-нибудь великую мудрость. С ним я просто парень, который облился ванильным коктейлем. Мы замолчали. Вода внизу лениво плескалась о сваи. Хави перехватил мой взгляд и отставил стакан в сторону. Он положил свою ладонь на бетон совсем рядом с моей рукой. — Завтра твой последний вечер в València, corazón, — негромко произнес он. — Будет странно не встречать тебя у бара. Придется опять искать britànics amb ulleres, чтобы не скучать. Però gent com tu, кажется, больше не завозят. Я почувствовал, как внутри всё неприятно сжалось. Блять, как же я не хотел возвращаться в ту душную коробку на Гриммо. — А если я не уеду? — голос прозвучал тише, чем я планировал. Хави замер. Он медленно повернулся ко мне. Зрачки расширились, в них отразились золотые блики фонарей набережной. Он попытался сделать серьезное лицо, но я видел, как у него дрогнули — совсем не слегка — уголки губ. Он буквально светился изнутри, хотя вслух произнес совсем другое: — Corazón, это… это очень серьезный шаг. Estàs segur? — он нахмурился, стараясь звучать как взрослый и ответственный человек. — Bé переезд в другую страну — не шутка. У тебя там друзья, вся твоя жизнь в Лондоне, ты вроде как карьеру уже наметил. No ho facis només perquè нам было круто эти три недели. No quiero, чтобы через месяц ты проснулся и возненавидел меня за то, что ты здесь estrany. Я усмехнулся — посмотрите, какой правильный. Том бы на его месте уже прикидывал, как это использовать в своих интересах, а Хави, кажется, реально волнуется, чтобы я себе жизнь не испортил. — Дело не только в тебе, Хави, — я чуть наклонился к нему и накрыл ладонью Хавьера своей. — Ты — огромный, жирный плюс. Самый большой из всех возможных. Но не причина. В Лондоне я задыхаюсь. Там есть челов… вся эта душная британская вежливость, за которой прячутся ножи. Мне нужно построить что-то свое. Без оглядки на чужие ожидания. И без слизеринцев за спиной. Хави шумно выдохнул, и вся его напускная серьезность окончательно рухнула. Он широко улыбнулся — своей самой широкой улыбкой, от которой у меня внутри всё вставало на свои места. — Ладно, — он крепко переплел свои пальцы с моими, его хватка была собственнической и надежной. — Ai, mare, тогда завтра утром я провожу тебя до l’oficina de recursos humans. У меня там есть знакомый в кадрах, он поможет с бланками. Veurem, как на тебе будет сидеть форма нашего образца. Хавьер подвинулся ближе и уткнулся носом в мой висок, переплетая наши пальцы. Мы как придурки сидели и улыбались, и в этом всем было больше поддержки, чем в любом разговоре. — I després veurem com de fàcil és treure-la. — Ты же знаешь, что я понял, о чем ты? — О, я надеюсь, mi corazón. Позже, когда мы лениво развалились на кровати Хавьера и листали ленту в телефонах, я увидел уведомление. Джинни выложила фото из бассейна, сделанное пару дней назад. Мы все там были: Рон, пытающийся удержать равновесие на надувном круге, Гермиона с книгой в тени зонтика, и мы с Хави — мокрые, смеющиеся, я обнимал его за шею, а он прижимал меня к себе одной рукой так, будто еще тогда решил не отпускать. Я не смотрел список просмотров. Но я знал, что где-то в Англии, или Греции, или, блять, у Малфоя между ног, экран телефона Тома Реддла вспыхнет этим снимком. И мне было почти плевать. Эта привычка — оглядываться на его тень — так просто не выветривается, но глядя на то, как Хави сейчас по-хозяйски закинул на меня ногу, притягивая ближе, я подумал, что ничего страшного. Все проходит. И Реддл тоже пройдет.