валенсийское солнце в моем кармане

В Норе пахло тушеной говядиной и уютом, от которого обычно хотелось осесть в кресле и не шевелиться до утра. Но сейчас этот запах казался мне удушающим. Я вывалился из камина, отряхнул золу с рукавов и, не глядя на Молли, которая что-то крикнула мне из кухни, взлетел на второй этаж. Мне нужно было закрыться. Нужно было, чтобы вокруг не было никого, кто мог бы спросить: «Гарри, дорогой, ты в порядке?». Потому что я, блять, был совсем не в порядке. Я зашел в комнату, которую Уизли все еще держали для меня, и рухнул на кровать прямо в ботинках. В ушах до сих пор звенел тот короткий вскрик Тома, когда я его ударил. И губы горели так, будто он их проклял. — Брат, — повторил я в пустоту комнаты. Слово на вкус было как старая газета — сухое и бесполезное. Я не Офелия, чтобы топиться в своих чувствах, но и не идиот. Память у меня отличная, особенно на те моменты, когда меня размазывали по стенке. Я очень хорошо помню выпускной. Тот туалет, скрип двери и Тома, который выглядел так, будто его через мясорубку пропустили, но при этом странно… удовлетворенно? И Малфоя, который возился со своими манжетами с таким видом, будто он только что совершил самую удачную сделку в жизни. Тогда, в семнадцать, я думал, что умру на месте. Сейчас, в двадцать три, я просто чувствовал брезгливость. Если ты выходишь из туалета чуть ли не со спущенными штанами и твой «брат» дает тебе советы, как расслабиться, — это нихуя не про родственные связи. Это про физиологию. Меня бесило не то, что Том спал с Малфоем. В конце концов, Абраксас — это его круг, его уровень. Меня бесило, что Реддл считает нужным мне об этом врать. Зачем? Чтобы сохранить лицо? Перед кем? И чтобы что? Я встал и начал мерить комнату шагами. Пять шагов до окна, пять — до двери. В какой-то момент я поймал себя на том, что тру ладонью шею. Там, где до сих пор ощущалось тепло его рук. Это было чисто физическое, на уровне инстинктов. Как ожог, который продолжает ныть, даже когда огонь потушен. Можно убедить себя в чем угодно, можно пять лет строить идеальную жизнь в другой стране, но тело не врет. Оно помнит и запах дождя, и наглый язык, и то, как мир схлопывается до одного человека. — Поттер, ты жалок, — констатировал я своему отражению в темном оконном стекле. Но не потому, что «всё еще люблю». У нас и любви-то никогда не было, скорее годовое блядское насилие. Я был жалок, потому что не мог просто вычеркнуть его. Он был как заноза под ногтем: вроде жить не мешает, но стоит задеть — и искры из глаз. В дверь постучали — три коротких, уверенных удара. Я выдохнул и крикнул: — Заходите. Дверь приоткрылась, и в комнату ввалился Рон, а следом за ним, чуть придерживая живот рукой, вошла Гермиона. Выглядели они встревоженными — то ли мой полет через камин был слишком громким, то ли интуиция Рона сработала на мой паршивый вид. — Ты как, живой? — Рон бесцеремонно уселся на колченогий стул у стола. — Мы тебя внизу ждали, а ты пролетел мимо, как бладжер. Папа снова уснул, а мама поехала с Джинни к тетушке, так что можем говорить нормально. Я сел на край кровати, сложив руки в замок. Пальцы все еще подрагивали, но, в целом, я, как настоящий большой мальчик, взял себя в руки. — Нашел кое-что, — я постарался придать голосу рабочую сухость. — Сделал на чертеже развёртку по пострадавшим. Все точки ложатся в одну вертикальную линию. Сквозной импульс, от подвалов до самого верха. Гермиона присела на край моей кровати, внимательно вглядываясь в мое лицо. — Вертикаль? — она нахмурилась, прикусив губу. — Это похоже на стабилизирующую опору. Если источник в самом низу, в Отделе тайн, то энергия просто транслируется вверх через конструктивные элементы здания. Где именно центр, Гарри? — Вверх от Отдела тайн, через семь этажей и заканчивается у Яксли в кабинете. Может и выше, конечно, то этажей в Министерстве-то семь всего, — я хмыкнул. — Ходили сегодня с Реддлом на разведку в Отдел тайн, искали стартовую точку. Рон резко выпрямился: — С Реддлом? Он-то что там забыл? — Решил поиграть в бессмертного, — я криво усмехнулся, вспоминая блаженную улыбку Тома под ударом магии. — Влез прямо в эпицентр. Сказал, что «чувствует пульсацию». Еле вытащил этого идиота оттуда. — Он сумасшедший, — заключила Гермиона, качая головой. — Пытается анализировать магию такой плотности собственным телом… Это же самоубийство. Или высшая степень самоуверенности. — Второе, — отрезал я. — Обычное реддловское высокомерие. Я замолчал, надеясь, что они не спросят, как именно я его оттуда вытаскивал. Друзья до сих пор не знали, что весь седьмой курс я провел в горизонтальном — и не только — положении с будущим Министром. И, видит бог, я хотел, чтобы это длилось не один несчастный год, — все оставшиеся года тоже. Если бы эта сука не раздвигала ноги перед Малфоем в толчке, спустя сутки после того, как он пихал язык в мой рот. — Ладно, — Рон хлопнул себя по коленям. — С эпицентром разобрались, но что это за херня — так и не ясно. Если там визуально пусто, и ты ничего не почувствовал, значит, дрянь либо под полом, либо скрыта чарами такого уровня, что обычные «Фините» их не возьмут. Пусть Кингсли со своей свитой решает, стоит ли туда соваться всей толпой, или будем копать точечно. Рон поднялся и подал пузатенькой Гермионе руку, помогая встать — Пошли вниз? Мама там яблочный пирог испекла. Тебе надо поесть, а то на тебе лица нет. Мы спустились в гостиную. Там было тепло, пахло корицей и печеными яблоками — непередаваемый уют Норы, который обычно помогал мне забыться. Часы на стене размеренно постукивали, напоминая о том, что жизнь продолжается, даже если твоё прошлое решило пообжиматься с тобой в подвале. Гермиона с тихим вздохом опустилась в глубокое кресло, Рон тут же подсунул ей под спину подушку. — Спасибо, Рональд, — она слабо улыбнулась, принимая чашку. — Малыш сегодня ведет себя так, будто решил устроить внутри чемпионат по квиддичу. Постоянно пинается. — Будущий загонщик, не иначе, — Рон с гордостью посмотрел на ее живот, а потом повернулся ко мне. — Ты как сам, Гарри? На выходных в «Дырявый котел» выберемся? Хэмиш обещал свежий завоз сливочного пива, да и вообще то я соскучился по лучшему другу. Я отхлебнул горячий чай, чувствуя, как тепло медленно разливается по телу, немного отпуская спазм в желудке. — Пойдем, конечно. Мне нужно сменить обстановку, иначе я скоро начну видеть министерские кабинеты даже во сне. — Только никакой работы, — строго добавила Гермиона. — И никакого Реддла в разговорах. Кстати, через неделю Хэллоуин. Молли хочет устроить большой ужин в Норе. Приедут Билл и Флёр с детьми. — Опять будут тыквенные пироги и гадание на чайных листьях? — я усмехнулся, глядя на то, как Рон за обе щеки уплетает пирог. — И обязательная партия в шахматы, в которой я тебя разгромлю, — Рон подмигнул мне. — А еще Джинни обещала привезти какие-то новые фейерверки. Говорит, они светятся всеми цветами радуги и поют гимн «Холлихедских Гарпий». Я кивнул, слушая начавшуюся о том, не вредно ли Гермионе дышать дымом от фейерверков. В гостиной было спокойно. Настоящая, осязаемая жизнь. Беременность Гермионы, планы на выходные, дурацкие фейерверки. Я смотрел на яблочный пирог и понимал, что завтра мне снова придется тащиться в Министерство и видеть эту самодовольную рожу. Том Реддл никуда не денется — он так и будет маячить перед глазами, пиздеть про крепкую братскую дружбу и бесить одним своим существованием. И самое хреновое, что я до сих пор на это ведусь. — Гарри? — Гермиона коснулась моей руки. — Ты опять ушел в себя. О чем думаешь? Я вздрогнул и поставил чашку на стол. — О Хэллоуине, — соврал я, глядя ей в глаза. — Думаю, какой костюм выбрать, чтобы не выглядеть как аврор на задании. — Надень мантию-невидимку и притворись привидением, — хохотнул Рон, запихивая в рот внушительный кусок пирога. — Самый экономный вариант. Будешь летать вокруг стола и тырить у всех сосиски. Все будут думать, что это Пивз заглянул на огонек, а это просто ты, голодный и невидимый. — Идеально, — я наконец-то искренне усмехнулся. — Не придется тратить деньги на костюм и грим. Просто пустое место. — Ой, перестань, — Гермиона фыркнула, поправляя плед. — Рон вообще предложил нарядиться соплохвостом. Сказал, что если прицепить сзади горелку, будет очень аутентично. — Ну будет же! — Я ему запретила, -– серьезно кивнула Гермиона, — мне не улыбается провести Хэллоуин, туша мужа огнетушителем. — Это был бы триумф! — Рон воодушевленно замахал вилкой. — Гарри, представь: я вхожу, у меня сзади искры, дым, все в шоке… Джордж обещал подогнать состав, который горит синим пламенем. Это было бы легендарно! — Все будут в восторге, — я не сдержал смешок. — Особенно Молли. Она тебе этот хвост в одно место засунет раньше, чем ты успеешь сказать «сладость или гадость» и отправит тебя в Мунго еще до получения ожогов. — Зато меня бы запомнили, — проворчал Рон, но по тому, как он покосился на строгий взгляд Гермионы, было ясно: соплохвоста незвозратно отменили. — А ты, хм… О! А помнишь тот костюм горничной? Ты в том чепчике выглядел… ну, скажем так, незабываемо. Я поперхнулся чаем. Кашель скрутил меня, и я несколько секунд просто хрипел, пытаясь вдохнуть. — Рон, ты… — я вытер слезы, выступившие на глазах. — Даже вспоминать не хочу — А что? Было весело! — Рон захохотал, довольный моей реакцией. — Если он еще жив, Гарри, ты обязан его надеть! Это будет просто шик. Мама оценит твою хозяйственность. — Я его сжег, — отрезал я, чувствуя, как уши предательски краснеют. — Мы с Хави пару раз его использовали, конечно, но потом сжег. — Жаль, жаль, — Рон притворно вздохнул. — Но слушай, если он не жив, так мы его по новой сделаем! Будет даже лучше! Рюшей добавим, декольте поглубже… Тебе вообще-то в нем было очень хорошо! Такой… ранимый. — Угомонись, соплохвост, — проворчал я, стараясь, чтобы улыбка не прорвалась сквозь напускное недовольство. — Никаких горничных. Мне больше не семнадцать, в конце-то концов. Давайте лучше я буду магглом. Надену треники Дадли и буду спрашивать у всех, где здесь ближайший паб и почему у них палочки вместо пультов от телевизора. — Это самый страшный костюм из всех возможных, — серьезно кивнула Гермиона. — Уизли впадут в культурный шок. Молли замучает тебя вопросами о назначении резинок на штанах. Я рассмеялся вместе с ними, чувствуя, как на мгновение становится легче. Почти незаметно. Бытовуха Норы, идиотские школьные воспоминания и уютный ворчливый тон Гермионы работали лучше успокоительных зелий. На какой-то миг весь этот министерский пиздец с его «братской любовью» и поцелуями в подвале стал просто далеким шумом, который можно было проигнорировать. — Ладно, — я поднялся, потягиваясь до хруста в позвоночнике. — Костюм маггла-алкоголика утвержден. А теперь мне пора. — Оставайся тут, — Гермиона потянулась в кресле и мягко улыбнулась. — Бля, та завтра опять в архив возвращаться, а дома осталась часть записей, — я поднялся с дивана. — А если честно — если останусь, то мы будем с Роном пиздеть всю ночь как девчонки на ночевке и я ничерта не высплюсь. Я попрощался с друзьями, выслушал еще пару шуток от Рона про горничную и шагнул в камин. Вспышка зеленого пламени — и вот я уже в темном, пыльном холле дома номер двенадцать. Здесь, на Гриммо, меня встретила тишина, но не та мертвая и пыльная херня, к которой я привык. По дому плыл густой, одуряюще вкусный аромат запеченного мяса с травами. В Норе я так и не смог заставить себя съесть этот пирог — желудок просто отказывался принимать что-либо, кроме чая, под весом всего того бреда, что наговорил Реддл. Но сейчас, в привычных стенах, аппетит проснулся с какой-то яростной, почти животной силой. Кикимер где-то на втором этаже гремел каминными щипцами, ворча под нос свои вечные проклятия. Я заглянул на кухню и замер: в духовке шкварчало и золотилось мясо, на столе уже стоял накрытый поднос. Перед старым хрычом определенно стоило извиниться. Он, в отличие от некоторых будущих министров, правда заботился обо мне, и мне стоило бы пореже включать в себе Блэка и побольше ценить эту ворчливую преданность. На ходу стянув теплую куртку, я швырнул ее на кресло в гостиной и двинулся к лестнице, перепрыгивая через ступеньку. План был прост как дважды два: душ, переодеться в нормальное шмотье и, наконец, съесть этот ужин. Хотелось смыть с кожи запах Министерства, въевшуюся пыль архивов и это липкое, паскудное ощущение от «братских» откровений Тома. Громко выдохнув — в конце концов, я взрослый мужик, у меня любимая работа, друзья, которые не дадут помереть со скуки, и лучший в мире ужин, который ждет меня внизу. А товарищ Дятел пусть и дальше тусуется со своим братом. Мне-то что? Мое дело — дойти до душа и не уснуть прямо под струей воды. В спальне я замер на пороге, едва не выронив пачку сигарет. Около кровати, подпирая плечом стойку балдахина, стоял Том. В полурасстегнутой рубашке, без пиджака, в одних брюках — красивый как тысяча чертей и настолько неуместный в этой пыльной комнате, что на секунду мне показалось, будто я все-таки словил магический откат в архиве. Он стоял ко мне в пол оборота и с абсолютно нечитаемым выражением лица рассматривал фотографию, приклеенную к стене. Да, это определенно моя самая любимая фотка, я там правда счастлив. Ну посмотри-посмотри, может узнаешь еще какие-нибудь чувства, кроме чувства собственной важности. — Кикимер сказал, тебя сожрал дракон, — не поворачиваясь, ровно произнес Том. Внутри что-то предательски дрогнуло — смесь идиотской радости, которую хотелось задушить собственными руками, и глухого бешенства. — Хули ты забыл в моем доме? — я заставил голос звучать максимально буднично, хотя сердце долбило в ребра как ненормальное. Было неловко. До зуда под лопатками неловко от того, что он здесь, в моем самом интимном пространстве, и что он видит это фото. А потом пришла ответная волна злости: а схуяли мне вообще должно быть неловко? Это мой дом. моя жизнь, моя память. Я демонстративно постарался игнорировать его присутствие — да, очень по взрослому, Поттер. Сдернул вторую, более легкую куртку и швырнул ее прямо на кровать перед Томом. Следом в сторону полетела обувь — тяжелые аврорские ботинки грохнули о стену как-то совсем уж зло и окончательно разрушили тишину. Том даже не вздрогнул. Он продолжал сверлить взглядом Хавьера. — Нахуя ты его приклеил? — спросил он, и в его голосе проскользнуло что-то подозрительно похожее на брезгливость. — На память, — я полез в шкаф, выуживая оттуда поношенные домашние штаны и чистую футболку. — У тебя ранняя деменция? Я выпрямился, сжимая в руке полотенце, и посмотрел прямо на него. — Приятно для разнообразия смотреть на того, кто тебя любит, не пиздит и не раздвигает ноги перед белобрысыми чертями, — отрезал я, стараясь не выдать, как у меня внутри всё ходит ходуном от его близости. Не дожидаясь ответа — и боясь, что если останусь еще на секунду, то либо врежу ему, либо сделаю что-то похуже, — я развернулся и ушел в ванную, с силой захлопнув за собой дверь. Я содрал с себя одежду, швырнув ее в угол, и залез в душевую кабину. Включил воду на полную — холодную, чтобы хоть как-то привести в чувство горящие щеки и выбить из головы образ Тома, стоящего у моей кровати. «Приятно смотреть на того, кто тебя любит» Боже, что за шекспирский перфоманс. Сказал — как в лужу бзданул. Теперь он там, за дверью, наверняка стоит с этой своей кривой ухмылочкой, празднуя очередную победу над моей выдержкой. Потому что только идиот будет оправдываться перед бывшим — да и не бывшие мы нихуя, трахались просто, — за фотографию другого парня. Струи воды били по плечам, но легче не становилось. В голове был полный бардак. С одной стороны, хотелось выйти и просто вышвырнуть его с лестницы. Схуяли он вообще здесь? Кикимер его пустил? Старый предатель! А с другой… Внутри, где-то в самом низу живота, подло и настойчиво ворочалось радостное тепло. Он пришел. Сам. В мой дом. Нашел время между кучей работы и Малфоем, чтобы припереться на Гриммо и докапываться до фотки на стене. Это было так по-детски, так глупо и так знакомо, что хотелось и смеяться, и бить посуду одновременно. «Нахуя ты его приклеил?» Да потому что Хавьер был нормальным! Он не строил из себя темного властелина, не заставлял меня чувствовать себя говном и — самое главное — он был предсказуемым. С ним я знал, что завтра утром он всё еще будет рядом. А с этим дятлом я был уверен только в своей ненужности. Я вспомнил его расстегнутую рубашку. То, как он смотрел на фото. Это была ревность? Да какая в пизду ревность, Реддл не умеет ревновать, он умеет только чувствовать уязвленное собственничество. Надо выходить. Надо надеть те самые уродские штаны, выйти и показать ему, что мне абсолютно, кристалически поебать на его присутствие. Но сердце всё равно предательски ёкало при мысли, что, когда я открою дверь, он всё еще будет там. Я выключил воду и стоял в тишине, прислушиваясь к звукам из спальни. Было тихо. Слишком тихо для человека, который только что ввалился в чужой дом без приглашения. — Ну и хули ты там притих? — пробормотал я, натягивая домашние штаны. Штаны были старые, с вытянутыми коленями, футболка — на размер больше, с каким-то выцветшим логотипом. Самое то, другими словами. Я специально тянул время, надеясь, что Том поймет намек и съебется к своим Малфоям или в Министерство, или домой, или просто отсюда. Пять минут, десять. Я даже зубы почистил дважды, просто чтобы не выходить. Когда я наконец решился и толкнул дверь в спальню, внутри было пусто. Только занавеска качнулась от сквозняка. — Ну и слава богу, — выдохнул я. Но стоило мне повернуться к стене, как я замер. Мое фото с Хавьером всё еще висело на месте, но теперь оно выглядело иначе. Реддл, этот великий маг и будущий лидер нации, не поленился наложить парочку графических заклинаний. Теперь у Хавьера на лице красовался огромный красный клоунский нос, а вокруг глаз был вырисован карикатурный макияж с синими слезами и жуткими красными губами. Я замер, глядя на это искусство. — Ебать ты взрослый, Том, — пробормотал я, закатывая глаза. Меня накрыло странное чувство: пополам из бешенства и какого-то дикого, неуместного смешка, который застрял в горле. Это было так глупо, что на мгновение я снова почувствовал себя одиннадцатилеткой в гостиной Гриффиндора, когда мы с Дином и Роном дорисовывали усы на портретах. Значит, не один я тут веду себя как обиженная малолетка. Реддл за компанию опустился до уровня школьного хулигана. Я бросил на кровать полотенце и вышел из комнаты, шлепая смешными домашними тапками по скрипучим половицам коридора. В животе снова заурчало, напоминая, что мясо в духовке само себя не съест. Если Реддл ушел — отлично. Если нет… ну, у меня в кухонном шкафу всё еще припрятан тот старый чугунный сотейник, которым можно знатно приложить по затылку. Тома я нашел за обеденным столом. Он сидел совершенно расслабленно, закинув ногу на ногу, и вдумчиво листал один из отчетов, которые еще утром кучей валялись на диване. Стол уже накрыт: два прибора, исходящая паром рулька, вино. Кикимер — старый предатель! — ожидаемо свинтил в свою каморку, чтобы не мешать «господам» миловаться или убивать друг друга. — Тебе тут не рады, — буркнул я, останавливаясь в дверях. — Очень хорошо, что мне плевать, — отозвался Реддл, даже не подняв головы. Но пергамент все-таки отложил и коротким кивком указал на стул напротив, типа приглашая меня поужинать в моем же доме. Я постоял секунду, борясь с желанием послать его нахер и уйти спать голодным, но вид рульки победил. Желудок отозвался таким отчетливым урчанием, что сопротивляться было просто глупо. Какое-то время мы ели молча. Я на него даже не смотрел — передо мной лежал такой вкусный кусок говядины, что сейчас хоть Гитлер бы рядом сидел, я бы попросил его передать добавку. Когда первый голод поутих, я откинулся на спинку стула и спросил, глядя Тому прямо в лицо: — Кто подтверждал мой перевод из Испании в Британию? — Я подписывал документы, — Том спокойно отпил вино, глядя на меня поверх края бокала. — А какого хуя тогда так долго? Реддл промолчал. Он просто медленно вертел в пальцах вилку, наблюдая за бликами на серебре, а потом вдруг спросил: — Как ты стал Старшим аврором, Гарри? — Ты же читал отчет. — Я хочу услышать от тебя. Я закатил глаза. Ладно, скрывать там было нечего, а вспомнить ту заварушку было даже приятно — адреналин тогда знатно шарахнул по мозгам. — В лесах Пиренеев дело было, — начал я, и сам не заметил, как в голосе появился дурацкий, злой азарт. — Мы накрывали группу ритуалистов. Нас было восемь человек вместе со Старшим. Шли по следу двое суток, вымотались как собаки, а в итоге сами влетели в засаду. Классика, ну. Я взмахнул вилкой, закрепляя сказанные слова жестами. — Трое наших легли в первые минут десять, включая Старшего. Ему голову снесло каким-то темным ритуальным дерьмом раньше, чем он успел щит выставить, — я тогда совершенно не презентабельно блеванул себе под ноги, но решил, что Тому об этом знать не обязательно. — Еще один был ранен и орал так, что уши закладывало, а вокруг — темень, деревья эти ебаные и вспышки со всех сторон. По-хорошему, надо было валить оттуда, пока нас по одному не перерезали. Но мы за этими сатанистами полгода по кустам и жаре лазили. Упустили бы тогда — они бы растворились, и ищи свищи. Снова куча трупов была бы. Я подался вперед, чувствуя, как ладони начинают потеть. — Короче, пришлось перегруппировать тех четверых, что еще могли держать палочку, затыкать раненого и выставлять круговой щит. Мы их выкуривали оттуда часа три, Мерлин. Сам чуть не откинулся — поймал проклятие в грудь, думал, ребра внутрь осыплются, до сих пор на погоду ноет, — я хохотнул. — Но мы их зажали. Вызвали подкрепление и погнали их прямо к кругу, пока они не начали путаться в собственных заклинаниях. Сбежавших почти не было, основную верхушку повязали прямо на месте. Я рассказывал это с какой-то яростной гордостью. Ну а что? Я получил повышение в двадцать два года, и при этом не считал, что совершил какой-то подвиг. Работа такая у меня; видишь врага — бей, видишь своих в беде — вытаскивай. Любой нормальный человек на моем месте сделал бы так же. Правда, Хавьер так не считал. Он меня потом знатно так отпинал прямо в министерстве, на глазах у всего отдела. Орал, что я суицидальный дебил, раз полез под проклятия ради «куска пергамента», и что он лично меня придушит, если я еще раз решу поиграть в героя. Это было немного позорно, конечно… но вообще-то довольно мило. Я замолчал, чувствуя, как на губах расплывается невольная улыбка. Вспоминать Хавьера было тепло. Это была простая жизнь: ты косячишь — тебе бьют рожу, ты выживаешь — тебя целуют. Том слушал внимательно, не перебивая. Он замер, зажав вилку в пальцах, и, казалось, даже перестал дышать, пока я расписывал подробности той стычки в лесу. А когда я закончил, он медленно отложил приборы. Его движения были какими-то механическими, словно если дернется чуть резче, то просто разнесет этот стол к чертям. — Вот поэтому и не подписывал, — ровно произнес он. Я удивленно поднял голову. Алло, Реддл? Я тебе только что рассказал, как я, блять, в одиночку вытянул миссию, которую завалил опытный Старший! Я — маленький местный герой, меня в отделе чуть ли не в десна целуют, а он сидит с таким лицом, будто я признался в краже казенных чернильниц. Хотя, чего я ждал? Он, небось, до сих пор свой сломанный нос на выпускном забыть не может. Чисто из принципа решил мне жизнь подпортить — типа, сиди в своей Валенсии и не отсвечивай. — И не подписал бы, — продолжил Том, и в его глазах блеснуло что-то такое острое, что мне стало не по себе, — если бы ты не угрожал уволиться, приехать и поджечь дом Кингсли. — Ты… — я почувствовал, как внутри начинает закипать возмущение. — Ты обалдел? Я два месяца жрал себя из-за этой бюрократии! Ты хоть понимаешь, сколько времени ушло впустую? Я мог бы приехать раньше, всё это могло бы уже закончиться! Том спокойно сделал глоток вина, но я заметил, как у него мелко дрогнула рука. Бокал едва слышно звякнул о зубы. Ого, неужели настолько злится, что я посмел нарушить его министерский порядок? Прямо распирает от того, что кто-то посмел качать права. — Ты, блять, полез в пекло, — выдавил он, стараясь сохранять внешнее спокойствие, но получалось у него хреново. — В самой чаще леса! Там не то что помощи хуй дождешься, там даже солнце не просвечивает местность. Он замолчал на секунду, глядя куда-то сквозь меня, и в этом взгляде было что-то странное — как будто он прямо сейчас был в Пиренеях. Посмотрите какая цаца, бесится, что я действовал не по инструкции. Или что вообще действовал. — Полез, блять, без разрешения, с четырьмя идиотами, подставил себя под удар. Ты мог умереть, Поттер. Том говорил всё тише, голос стал совсем глухим, а в его личном словаре это означало предельную стадию ярости. Я хотел было рявкнуть, что ебать его это вообще не должно, что я сам решаю, куда мне соваться, но слова застряли в горле. Потому что, судя по тому, как у него ходили желваки, Реддла это ебало. Надо же, какая принципиальность. Так боялся потерять ценный кадр в отчетах или просто не хотел, чтобы я откинулся раньше, чем он успеет мне отомстить за всё хорошее? — И после этого выступления, — жестко отрезал Том, — ты спрашиваешь, почему я не подписывал перевод? Чтобы ты тут убился? Последняя фраза прозвучала почти как признание. У меня в голове что-то коротнуло. Этот дятел специально держал меня там, просто чтобы я не нашел приключений на свою задницу здесь? Я уткнулся в тарелку. Есть перехотелось моментально. Даже чудесное овощное рагу Кикимера внезапно стало на вкус как картон. — Бесишь меня, — прозвучало это ужасно по-детски, и я сам это понял, но забрать слова назад было уже поздно. — Не больше, чем ты меня, — мгновенно парировал Том. — Ненавижу тебя, — выдохнул я и сложил руки на груди, зло уставившись на него через стол. — Ну, если это так называется, — Том отзеркалил мою позу, сузив глаза. Мы просидели так еще секунд тридцать, не в силах разорвать этот зрительный контакт, а потом, так же внезапно и не сговариваясь, вернулись к еде. Я схватил вилку и с такой силой вонзил ее в кусок рульки, что тарелка жалобно звякнула. Том потянулся к бокалу. Ужин продолжался в гробовой тишине, нарушаемой только стуком приборов, но это перемирие было похоже на затишье перед ядерным взрывом. — У тебя работы нет? — спросил я, когда тишина стала совсем уж невыносимой. — Какого хрена ты тут вообще забыл? Доедай, бери дневник и пиздуй к своему какаду придурковатому. Том замер с бокалом в руке. Его брови медленно поползли вверх. — Куда? — К Малфою, — отрезал я. По-моему, аналогия была предельно ясной. Оба белые, оба до пизды важные, оба вызывают у меня желание немедленно применить что-нибудь запрещенное; ненавижу попугаев. — Да что ты, блять, заладил со своим Малфоем? — Том вдруг с грохотом поставил бокал на стол. — Хватит тыкать меня в него носом. — У тебя совесть вообще есть?! — я сорвался. Вскочил со стула и так хлопнул по столу, что аж защипало в ладонях. Меня накрыло волной такого праведного бешенства, что в глазах потемнело. О наглости мне говорит человек, который изменял! И плевать я хотел на порядок слагаемых: мне он с Малфоем изменял или Малфою со мной — результат один. Просто мерзость. — Ты трахаешься с ним в толчке, подставляешь ему зад и говоришь мне не тыкать тебя в это носом? — гаркнул я, чувствуя, как лицо заливает жаром. — Да я даже еще не начинал, Реддл! Том замер. На его лице отразилось такое неподдельный, чистый шок, что когда-то давно я бы даже счел это выражение лица милым. Но не сейчас. — Да не спал я с ним, — выдавил он, глядя на меня так, будто я только что признался в любви к соплохвостам. — Прекрати мне пиздеть! — Я указал пальцем в сторону коридора, — вставай и пиздуй отсюда! Сейчас же! — Ты наказываешь меня за то, чего я не делал! — Том тоже вскочил. Теперь мы оба стояли по разные стороны стола, тяжело дыша и буравя друг друга взглядами. Между нами искрило так, что, казалось, воздух сейчас загорится. Я видел, как расширились его зрачки, видел, как дрожат его пальцы, вцепившиеся в край стола. И самое паршивое — я понимал, что он не играет. Или играет так гениально, что пора давать ему БАФТУ. — Хули вы делали в бабском толчке на выпускном? — выплюнул я, не убирая рук со стола. Том опешил. Это было настолько заметно, что он даже сел обратно на стул, будто у него ноги внезапно отказали. Он нахмурился, глядя куда-то в пространство, и я прямо видел, как в его черепушке крутятся шестеренки, пытаясь вытащить из памяти события пятилетней давности. Потом он снова посмотрел на меня — остро и как-то пристально. — Откуда ты знаешь? — спросил он. Вот это прозвучало уже как признание. Ну, спасибо за честность, Реддл. Для разнообразия полезно иногда говорить правду. В груди противно кольнуло — одно дело догадываться, и совсем другое — получить подтверждение из первых уст. — Я видел вас в галерее, — отрезал я, чувствуя, как кулаки сжимаются сами собой. — Тебя там не было, — Том качнул головой, уверенный в своей непогрешимости. — Там никого не было. — Если ты меня не видел — это не значит, что я не видел тебя, — я криво усмехнулся. Я ведь действительно ни разу не говорил ему о том, что у меня есть мантия-невидимка. Это был мой единственный секрет, который я приберег для себя. И, как оказалось, не зря. Том замолчал, глядя на меня так, будто видел впервые. В этом взгляде мешалось все: от злости до какого-то странного понимания. — Значит, ты все это время… — начал он, но я не дал ему закончить. — Все это время я знал, какой ты пиздабол, Том. Так что сворачивай свою шарманку про «я с ним не спал». Ты там был? Был. Хромал? Хромал. Какого еще подтверждения мне, по твоему, не хватает? Чтобы он прислал мне сову с подробным описанием поз? Он нахмурился, будто взвешивая мои слова и свои воспоминания. — Пиздуй отсюда, — в который раз повторил я. Голос сорвался. Прозвучало жалко, совсем не по-аврорски. Меня трясло мелкой, паскудной дрожью, и никакая выучка не помогала. — Уходи. Видеть, блять, тебя не могу, — я отвернулся, чтобы не смотреть ему в глаза. Том молча встал. Я слышал его шаги — спокойные такие, сука, откуда вообще в человеке может быть столько выдержки? — когда он вышел из комнаты. На секунду мне показалось, что это всё, конец. Но он вернулся с пальто в руках. — Отменяй планы на тридцать первое, — бросил он, одеваясь. — Ты меня плохо понял? — я снова вскинулся, чувствуя, как злость снова вытесняет обиду. — Видеть тебя не хочу, мудила! Том будто не слушал. Он застегивал пуговицы с таким видом, словно диктовал новый закон в Визенгамоте. — И только попробуй съебаться в свою блядскую Испанию к своему дегенерату, — он вдруг замер и посмотрел на меня. Ну нихуя себе, кто это у нас тут злится? Лучше бы совесть заимел. — Я его печень тебе на годовщину подарю. Я поперхнулся воздухом. Реддл оделся, подошел к столу и небрежным жестом забрал свою палочку. Он направился к выходу из кухни так стремительно, что я едва успел прийти в себя. — Что будет тридцать первого? — крикнул я ему вслед, когда он уже скрылся в коридоре. — Поедем трахаться в бабском толчке, — донеслось до меня из прихожей, и следом оглушительно хлопнула входная дверь. Я простоял неподвижно секунд десять, пялясь в стену, пока звук хлопка еще вибрировал в ушах. А потом из груди вырвался какой-то позорный, рваный всхлип. Меня трясло от грязной, липкой злости на самого себя за то, что я вообще позволил ему войти, сесть за мой стол и снова вывернуть меня наизнанку. Никакой я не старший аврор, не герой Пиренеев и не взрослый мужик. Я был все тем же пацаном, которому пять лет назад плюнули в душу, а он до сих пор вытирает лицо и делает вид, что все заебись — Сука! — гаркнул я, и рука сама схватила со стола тарелку с недоеденным мясом. Фарфор врезался в стену и разлетелся на куски с сочным, мясным шлепком. Жир потек по обоям уродливыми пятнами. Следом полетел стул — он с грохотом перевернулся, едва не высадив стекло в буфете. Я носился по кухне, сшибая все, что попадалось под руку. Бокалы, солонки, тяжелые подсвечники — все это летело в разные стороны, впечатывалось в стены, крошилось под ногами. Я орал что-то нечленораздельное, просто чтобы вытолкнуть из легких этот ком, который мешал дышать. И плевать мне было, как это выглядит. Пускай убого, пускай по-детски, пускай Кикимер там за дверью решит, что я окончательно спятил. Мне нужно было, чтобы снаружи стало так же паршиво и хаотично, как у меня внутри. Если бы я не крушил сейчас эти гребаные шкафы, я бы просто разрыдался. А гриффиндорцы не плачут из-за мудацких слизеринцев. Мы ломаем мебель и ведем себя как последние дегенераты, но не плачем. Только не из-за Реддла. Я зацепил ногой бутылку вина, и она с глухим звоном разбилась у камина, заливая ковер темно-красным. Я остановился, тяжело дыша и глядя на этот погром. Кухня выглядела как место преступления: повсюду осколки, брызги вина, размазанный соус и перевернутая мебель. В воздухе пахло уксусом, холодным жиром и моей собственной беспомощностью. В голове было пусто и звонко. Рука ныла — порезался об один из блядских осколков, и на многострадальных пальцах выступила кровь. — Ну и хуй с тобой, — прохрипел я в пустоту, вытирая нос рукавом. Я опустился прямо на пол, привалившись спиной к дверце шкафа. Под задницей хрустнул еще один осколок, но мне было плевать. Гнев ушел, оставив после себя только дикую, тошнотворную усталость. Я уставился на свои руки. Пальцы мелко ходили ходуном, а кровь из содранных костяшек капала в лужу разлитого вина, превращаясь в розовую жижу на кафеле. Внутри все еще жгло, но уже как-то по-тупому, на излете. Грязная кухня, вонь еды, разбитая посуда — и я в центре этого пиздеца, как главный экспонат. Самое паршивое, что злость почти выдохлась, оставив после себя только понимание, что я буду сидеть тут и ждать тридцать первого числа, как последний дегенерат, которому не хватило одного раза, чтобы усвоить урок.