Свет, я хочу увидеть свет между нами

и будет тебе так тошно, до рвоты.

и будет холодной кровать.

и если есть выбор: я или кто-то,

не вздумай меня выбирать.

— с. ласкер

— На, Миш. Беленькая ручка с облупившимся чёрным лаком шлёпнула на тумбочку мятую пачку сигарет. Анфиса, шумно выдохнув, поправила выбившуюся прядь и плюхнулась рядом. — Ты только днём не кури, ладно? — она глянула исподлобья, щурясь, словно кошка. — А то мне опять от главного прилетит. Скоро выжрет мне мозг ложечкой. — Не боись, Фис, ё-маё… — Миша криво усмехнулся, подцепляя пачку пальцами. — Спасибо. А то лёгкие крутит… Анфиса, та самая с тёмными вьющимися волосами, что меняла ему повязки, действительно оказалась студенточкой медицинского и была приставлена к Мише на практику. Вся такая тонкая и звонкая, она немедленно приковала его внимание к себе. Миша сам не понял, как. Может, потому что в её глазах не было той привычной больничной пустоты, что бывает у старших медсестёр, которые успели наглотаться горьких пилюль, состоявших из людской боли и горя. Её дешёвые сладкие духи заполняли лёгкие дурманящим облаком, немного хриплый голос от сигарет рассказывал забавные истории с пар, а руки, хоть и с обкусанным маникюром, всё же аккуратно меняли повязки и обрабатывали раны. Если бы Миша встретил её не в больнице, а так, на улице, то ни за что бы не подумал, что она способна выдерживать ночные смены и нервных пациентов. Ему было стыдно самому себе признаться, что убери ты этот беленький невинный халатик — то принял бы её за обычную тёлку, что промышляет в своей жизни не совсем честным путём. И дело было не в одежде, нет. Тут Миша сам был противником этих стереотипов, что если на девушке колготки в крупную сетку, алая помада и выглядывающий из намеренно расстёгнутых пуговиц кружевной лифчик, то девушка становится автоматически проституткой. Нет. Дело было скорее в её поведении — она могла ненароком притереться ладонью к низу живота, царапнуть ноготком по ключице, отпускать пошлые шуточки, а её любимое — накручивать жвачку на палец, а затем медленно отправлять его в рот, томно обсасывая. Чутьё, к его сожалению, не подвело. — Ну и чё, в кайф тебе, что ли, вот так за мной и прочими возиться? Ё-маё… Или с дедом каким-нибудь, который в утку ссыт… Чё не как остальные, там филфак, или эта экономика…  — Не знаю. Мне нравится за людьми ухаживать. По секрету скажу, что это гораздо лучше, чем то, чем я раньше занималась. — Чем? — Крутила жопой в дешёвом подпольном клубе каждую ночь, — выпалила Анфиса и зажевала губу, размазывая помаду. — Деньги хорошие. Сначала мне даже нравилось. Днём спишь, а ночью покрутишься у шеста, глазки состроишь, и всё… ещё и коньяком дорогим угостят или на ночь пригласят в обмен на пачку зелёных купюр... Ну а потом… потом… к нам девчонки новые присоединились, и до меня дошло, что я ж не вечно буду молоденькой и хорошенькой в ночных клубах тусоваться… вот и ушла. — Это чё, ты серьёзно? Ты за деньги трахалась? — Ну надо же было мне на жизнь зарабатывать. Пригодился мне мой танцевальный кружок… Так мерзко себя чувствуешь на самом деле, что хоть трупы пойдёшь резать, они молчат по крайней мере… Так что ссущиеся деды — это не так страшно… — Фис, ты сегодня дежуришь? — А что, хочешь опять пройтись? — Да… Пожалуйста. — Ладно. Только быстро, — сказала она наконец. — Мне вчера от главной дежурной прилетело, что я больных мотаю по коридорам, как цирковых обезьян. — Спасиб, Фис. Выручаешь. Появление Фиски немного скрасило унылые, полные бескрайней и удушающей паники дни. Она тайком приносила ему сигареты, не давала Мише давиться больничной бесцветной жижей, а из своих же обедов приносила нормальной еды, у которой был и цвет, и вкус, и запах. На своих ночных дежурствах она аккуратно сопровождала Мишу до второго корпуса реанимации, подводя к двери со светящимися буквами: «ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН».  За полупрозрачным рельефным стеклом лежал Андрей. Миша видел его сквозь эту мутную преграду, как видят утопленника под тонким льдом: вроде бы вот он, рядом, рукой дотронься, но на самом деле между ними была бездна, которую не перепрыгнуть, сколько бы ни было у тебя силы. Андрей был худой, бледный, почти бесцветный, с заострившимися скулами и синеватыми губами. Его тело, оплетённое трубками и проводами, казалось не человеческим — скорее каким-то лабораторным экспонатом, восковой куклой, которую забыли убрать в шкаф после игры. — Фис, чё за приборы, а? — ИВЛ, кардиостимуляторы, всякие там системы искусственного питания… — А с-сколько люди в коме лежат? — От нескольких дней до… до десятилетий. Знаешь Терри Уоллиса? Парень 19 лет в коме провел… — Чё с ним стало? — Тоже в ДТП попал… мозг повредился. Миша прижимал ладонь к стеклу и мог не моргая смотреть-смотреть-смотреть, пока глаза не начинали слезиться, а ноги предательски дрожать. — Анфис, скажи мне, что Андрей очнётся. Пожалуйста… Ты же наверняка слышала заключение врача… Мне надо… — Ничего хорошего они не говорят. Главврач вообще сказал, что такие долго не держатся. Пойдем, Миш. Тебе лечь надо. Все равно мы ничего не можем сделать. Ворочаясь на койке, Миша всё никак не мог забыть про этого Уоллиса. Какой-то Уоллис, совершенно чужой мужик из какого-то там Арканзаса, лежал девятнадцать лет, девятнадцать грёбаных лет, как труп, как мешок с костями, и всё равно выкарабкался, всё равно вернулся, всё равно открыл глаза и снова стал человеком, а не безжизненным комком плоти под простынёй. Миша представлял себе эти девятнадцать лет — как мать, наверное, сидела рядом, как жена, если была, держала за руку, как кто-то говорил ему «проснись», хотя сам не верил, что это вообще возможно, как врачи устало качали головами и ставили на нём крест, и всё это казалось таким диким, таким невозможным, что мозг отказывался в это верить. И если этот Уоллис смог, то почему Андрей не сможет? Сможет. Миша ему не позволит уйти, или отправится вслед за ним. Потому что если Андрей не очнётся — то всё. Тогда никакие оправдания уже не будут иметь значения. Тогда следователь не будет слушать его сопли, не будет слушать про «я не хотел», «я был пьяный», «я не видел», «он выбежал сам». Тогда всё закончится одним словом, которое не отмоешь и не отскребёшь даже наждачкой: убийца. И неважно, что это было случайно. Неважно, что он сам себе за это глотку перегрыз бы. Неважно, что он готов был лечь на этот асфальт рядом, лишь бы только вернуть всё назад. Потому что время не отматывается, а впитывается вязким формалином под кожу, оставаясь там навсегда. Анфиса была хорошая. Анфиса была добрая. С ней хоть на часок-другой можно было забыть про все проблемы в подсобке ночью. И она точно разбиралась в математике лучше, чем он сам. Лёша почти каждый день приходил к Мише после школы, чтобы тот помог ему с уроками, и даже с непослушной мелочью девушка быстро находила общий язык. И всё же… и всё же она была способна доводить. — Миш, ну ты чего такой грустный? — Анфиса кокетливо погладила его по боку, пробираясь пальцами повыше к груди, царапая заросший подбородок и по-кошачьи притираясь поближе. — Анфис, ну ё-маё, не сейчас, ладно? Я не хочу… — Миша мягко отодвинул её руку, отворачиваясь. — Ну Мииииииш, — протянула Анфиса, скользя рукой пониже, играясь с завязками домашних штанов. — Анфис, — Миша грозно посмотрел на неё и сильнее перехватил руку. — Я же сказал. Девушка недовольно фыркнула и хитро сверкнув подведёнными глазами, лукаво наклонила голову. — Ну Миш, я же тебя знаю. Тебе надо снять напряжение. Пошли в подсобку, там сейчас никого нет. Катька с ухажёром умотала… Миша стеклянным взглядом уставился на её оголившееся бедро, покрытое тонким капроном. Хер с ним. Сейчас, на душе, особенно после увиденного в реанимации, было гадко как никогда. Каждый раз видеть Андрея становилось всё хуже и хуже, тем не менее его с каждым разом всё сильнее тянуло к рифлёному стеклу, за которым лежал Князев. Быстрый перепихон на ящиках с овощами дарил необычную лёгкость, способную замутить разум белым облаком на несколько часов, позволяя кануть в небытие, но не дарил удовольствие. Облако рассеивалось, оставляя после себя белесую дымку — смесь стыда за себя, страха и ненависти одновременно. — Ты мертвого уговоришь. Пошли, — Миша безвольно, будто кто-то тянул его за ниточку, последовал за довольной девушкой, что уже вовсю расстёгивала больничный халат, обнажая грудь в красном лифчике. Едва тяжёлая дверь подвального помещения захлопнулась за ними, как девушка ловко, привычным движением, уселась на ящик, окончательно стряхивая с себя халат и утягивая за собой Мишу, шаря по его плечам и царапая спину коготками. — Миша, Миш, давай же, — шептала она в поцелуе, мокро облизывая его рот и кусая губы, — давай же, Миш. Она схватила его за ладонь, зажимая её ляжками, притираясь и выгибаясь. Миша не сопротивлялся. Вдоволь накусавшись, девушка спустилась жаркими облизываниями на шею и грудь, мелко покусывая. Внутри Миши не ёкнуло ровно ничего. — Фис, Фис, — Миша умоляющим взглядом посмотрел на девушку, что уже вставала на колени. — Не надо, Фис. Я не хочу. Пожалуйста. — Всмысле не хочешь? — она упрямо продолжила шарить по его торсу и ногам. — Смешной такой, Миш. — Блять, — прорычал Миша, вздергивая девушку на ноги. — Успокойся. Я не хочу тебя. Всё, Фис, всё. Поджав алые губы, она яростно надела халат обратно, непослушными руками вставляя пуговицы в петли. — Идиот, — шипела она, — любой мужик бы поплыл. А ты… — Без обид, Фис, — Миша достал из заднего кармана две сигареты. — Понимаешь… сначала хорошо, а потом, ё-маё, так паршиво себя чувствуешь, понимаешь? Не в тебе дело. И трахаешься ты охуенно. Я просто… не могу. Лежу потом и так мерзко себя чувствую. Сразу Лешку вспоминаю. А-Андрея. Не могу так больше. — Ладно. Я не обижаюсь, — Анфиса приняла сигарету и смачно затянулась. — Я… прости, что не сказала раньше, но меня переводят в другую больницу на практику. Я думала устроить прощальный секс. Ха, дура, даже лучший комплект белья надела… — Поздравляю… Надеюсь, что там хоть не будет приставучих дедов. Анфиса хихикнула, стряхивая пепел. — Надеюсь. Деду семьдесят лет, у него позвоночник в трусы ссыпался, а меня по жопе хлопает… Говорит, бабка у него уже не та. — Она усмехнулась и тут же поморщилась. — Противно это всё на самом деле… Думала — уйду из клуба и никто меня больше лапать не будет… Миша не знал, что на это ответить. — Ты до фильтра докурила, Фис. — Так это же самое вкусное, Миш, — девушка улыбнулась, но всё же потушила окурок об подошву своих балеток. — Миш… мне нужно тебе сказать… — она замялась, ломая пальцы. — Я тебя люблю. Миша замер с тлеющей сигаретой. Люблю. Как можно полюбить человека просто за полторы недели обжиманий и дружеского секса в подвале?  — Не надо, Фис. Не надо. Я не тот. — Тот, Мишенька, ещё как тот, — рука вновь легла на его грудь, стискивая футболку. — Анфиса, послушай меня. Ничего у нас не получится, понимаешь, да? Я если бы раньше тебя встретил, может, и получилось бы, но сейчас… Не обижайся. Будем друзьями? — А ты от меня уже не отвертишься, Миш. Миша уселся рядом на ящик и приобнял девушку. — Давай, эт самое… я тебе сыграю, что ли… Какую тебе? Парень наклонился за ящики, выуживая оттуда гитару — тоже Анфиса принесла, чтобы скрасить серость тухлого подвала. — Давай мою любимую. У тебя очень хорошо получается «Yesterday» петь… Миша ласково перебрал тоненькие струны. Yesterday All my troubles seemed so far away Now it looks as though they're here to stay Oh, I believe in yesterday Единственная гитара, которую отец не разбил. Если бы был жив — наверняка сделал бы это: взялся бы за гриф, вышел на площадку и расхерачил бы инструмент прямо на глазах у Миши, как поступил с двумя предыдущими. И ещё бы, наверняка, прошипел: «Хуйня весь твой рок, щенок, усек? В военное пойдёшь, как все нормальные мужики». А Миша бы, как обычно, схватил куртку и выбежал на улицу, щека бы горела от пощечины, в животе бы скручивало от страха, и он бродил бы по городу, заглядывая в клубы, из которых доносились басы гитар, мечтая, что когда-нибудь он обязательно будет стоять среди таких же пацанов и зажигать зал. Suddenly I'm not half the man I used to be There's a shadow hangin' over me Oh, yesterday came suddenly В раздумьях он выходил на Дворцовую площадь и глазел на людей. Интересно, сможет ли он когда-нибудь собрать хотя бы триста человек на один свой концерт? Ну ладно, не триста, а хотя бы сто — ему для счастья и этого было бы достаточно. Why she had to go, I don't know, she wouldn't say I said something wrong, now I long for yesterday Миша не плакал на похоронах отца. Кто-то сказал: «Не заставляйте своих детей лить слёзы, иначе им нечего будет ронять на твоей могиле». Именно так. Мише было нечего ронять. Мама, наверное, поплакала для вида. Он не знал. Но почему-то, когда они вернулись с кладбища, мама не горевала ночью на кухне и не лила слёзы. А может, и лила, но Миша этого не видел — между сменами учительницы пения и ткачихи на фабрике он её почти не видел. А на шестнадцатый день рождения она подарила ему черную лакированную гитару. Yesterday Love was such an easy game to play Now I need a place to hide away Oh, I believe in yesterday В голове слова песни растекались как тёплый воск по холодной стеклянной поверхности сознания. Yesterday… Мысли уносили его в день до аварии. Why she had to go, I don't know, she wouldn't say I said something wrong, now I long for yesterday Да, пахал он тогда на сменах как черт, с глазами красными от недосыпа, с телом, которое каждый день просило хотя бы пару часов покоя. Но тогда — за день до того, как всё перевернулось — ему не светило ни пожизненное, ни Лёше детдом, ни Андрею катастрофа, которая затянула бы всё в пучину боли. Вчера всё было иначе…Раньше казалось, что песня была посвящена расставанию с любимой девушкой… Но у Миши расставание совсем другого рода — расставание с прошлой жизнью. Yesterday Love was such an easy game to play Now I need a place to hide away Oh, I believe in yesterday Последние аккорды повисли в тишине подвала и тут же растворились, смешиваясь с сигаретными кольцами, что умело пускала девушка, наслаждаясь музыкой. Она украдкой сморгнула пару слезинок. — Миш, ты не злишься на меня? Прости, я такая дура… — она хмыкнула, потирая ушибленную коленку. — Не парься, Фис. Всё хуйня. Ты это… звони, что ли. — Обязательно, Миш. Обязательно. Ещё шесть сигарет были докурены в тишине. Анфису перевели, и никто ему больше сигарет не носил. И никто его больше не просил спеть на ломанном английском Битлов. И с Лёшиными уроками тоже ему никто больше не помогал, и ему приходилось один на один биться с грёбанными мотоциклистами и с не менее грёбанными велосипедистами. Да и помогать дойти до Андрея тоже. Но Миша был упрямым, и ночью, более-менее изучив график работы дежурных медсестёр, сам доходил до заветной двери. Андрей всё так же лежал безжизненной куклой, но стал ещё бледнее и худее. Скелет, обтянутый кожей. В тёмном коридоре висела одна мигающая лампочка, и Мише откровенно было страшно. В корпусе было холодно, и парень, прижавшись лбом к стеклу, выдыхал на него, будто хотел согреть. Он шептал сквозь зубы: «Андрюха, очнись, ну пожалуйста». Пальцы скользили по холодному стеклу, оставляя мутные следы. В лампочке что-то трещало, тени плясали по стенам, словно демоны зло подсмеивались над его хрупкой надеждой. Андрей не шевелился, только вены на висках проступали чёрными нитями.

***

— Законна ли в нашей стране эвтаназия? — Что за чушь ты городишь, Андрей? Ты с пневмонией, обморожением и после ДТП выжил, а теперь хочешь туда? — мама, трясясь и сжимая платок, ткнула пальцем в потолок. — Знаешь, что мне сказал врач? Что ты в рубашке родился, Андрей. Шансы выживания были на нуле, а ты… Всё, Сергей, я так больше не могу, разговаривай со своим сыном сам! Андрей уставился неживым взглядом в белый потолок палаты. Трубки в венах жгли, аппараты пищали монотонно, напоминая, что он — экспонат в музее выживания. Мама ушла, хлопнув дверью, а отец, пододвинув поближе стул, замер, не решаясь начать разговор. — Сынок, — пробормотал он наконец, — ты сильный, знаешь? Переживёшь… И это… не доводи мать. Она сама чуть не померла, когда нам позвонили на опознавание… Родился в рубашке… Какого хрена? Андрей вновь оглядел своё худенькое тельце — и зрелище было впрямь ужасающим: трубочки, проволочки на всей груди, бинты… Выжил, но какой ценой? Теперь до конца жизни он — просто безжизненная кукла, которую уже не проживёт без посторонней помощи. Он уже не сможет жить без кошмаров, без тех страшных картинок той ночи, когда он надеялся, что всё закончится, а оно, сука, всё не заканчивалось — и не заканчивается, только мучает и отравляет жизнь. И вот вконец отравило. Инвалидное кресло. Без возможности вновь ходить. Ноги, эти бесполезные ноги под простынёй, никогда не вернутся. Обморожение сожрало пальцы на руках и ступнях, а переломы позвоночника сделали из него овощ. — Андрей, — продолжил отец, — Андрей, послушай. Эвтаназия — это не для нас. В России это вне закона, сын. Самоубийство — грех, а чужие руки не помогут. Бороться надо. Андрей повернул голову, глаза его горели злобой. — Закон? А какая разница, отец? Я уже мёртвый, — он с силой дёрнулся, вырывая иглу капельницы из вены и забрызгивая хлынувшей кровью простыню. Отец замер, потом вызвал медсестёр с помощью кнопки у койки. — Я найду и засужу обоих этих уродов, — произнёс он, сжимая кулаки до хруста костей. — Ни один, сука, ни один не выйдет оттуда живым. Подохнут оба на каторге, уж я об этом позабочусь. Жаль, расстрел у нас запрещён… Андрей лежал, почти неподвижный, и смотрел куда-то сквозь пространство, даже не обращая внимания на прибежавшую медсестру. Его глаза были стеклянными, пустыми, как ледяные лужи, что застыли на рассвете. Он слышал, но… не слышал. Слышал угрозы, слышал смертельные проклятья, но не воспринимал их, потому что внутри него уже было слишком много того, что нельзя было выговорить, нельзя было понять и нельзя было исправить. Они знают. Они знают всё. Видели его почти голого, с размазанной помадой по лицу, с чужими следами животного удовлетворения, застывшими на теле и внутри тела. И теперь эта мысль, как острая заноза, вонзалась глубоко в сердце, заставляя кровоточить: они знают, что произошло с их сыном той страшной ночью. — Андрей!! В проём двери вклинилась лохматая голова Машки — растрёпанная, красная от мороза, с размазанной тушью и какими-то совершенно безумными глазами. Она швырнула рюкзак на пол, и, не думая, не колеблясь, навалилась на Андрея всем телом, цепляясь за него руками. — Андрюша… — Маха… — Андрей слабо улыбнулся. Он осторожно приобнял её, насколько хватало сил, и выдохнул, с трудом подбирая слова. — Мах… ну всё… ну не плачь… Отец, молча постояв у койки, бросил короткий взгляд на Машу и вышел из палаты, тихо прикрыв дверь, оставляя их вдвоём. — Я чуть с ума не сошла, Андрей… — Маша всхлипнула, вытирая рукавом мокрое лицо. — Я думала… я думала, что если ты не очнёшься, то я тебя убью… Я… я знаю, что случилось. Они все уже в отделении. Прикинь, Гордея его папочка хочет отмазать. Типа сыночку его все эти… наркотой накачали, и он сам не знал, что делал. Расследование идёт, там вроде следователь толковый… — Маш. — А того, кто тебя сбил, тоже посадят. — Маш. — Этот урод напился до чертиков и за руль сел. — Маш. — Я бы сама ему глаза выколола… — Маша захлёбывалась слезами и яростью. — И заставила бы на это смотреть! — Маша! — Андрей впервые повысил на подругу голос. — Маша… Мне всё равно, кого посадят, а кого не посадят… Мне всё равно, понимаешь? Мне… плевать. Маш, я не хочу жить. Сначала меня… — Андрей резко выдохнул и отвёл взгляд в сторону. — Сначала меня отымели в рот прилюдно… потом выебали в несколько хуёв и не только, а потом сбили… и я не могу ходить. Я больше никогда не встану на ноги, Маш. Я не хочу так жить… Я хочу на эвтаназию. — Андрей, ты идиот? — Маша захлопала заплаканными глазами. — У тебя… — Были шансы на нуле, но какого-то хера я выжил. Лучше б не выживал. Ты иди, Маш. Я хочу побыть один. Маша, поджав губы, закинула рюкзак и подошла к двери, затормозив у порога. — Я приду завтра. — Как хочешь. Маша хотела ещё что-то сказать — это было видно по дрожащим губам и по рукам, которые нервно сжимали ремень рюкзака. Но она только махнула рукой на прощанье и вышла. Едва дверь за ней закрылась, как в палату снова заглянул отец. Андрей не повернул головы. — Ты запишешь меня на эвтаназию. — Нет. Я этого делать не собираюсь. — Ты не посме— — Этим всё сказано. Я не поведу своего сына на эшафот.