Свет, я хочу увидеть свет между нами

давай забудем про раны

и выйдем из темноты.

какие на вечность планы?

у меня, кстати, ты.

— п. шалчюс

— В л-лесу родилась ёлочка, в л-лесу она росла, Зимой и летом стройная, зелёная б-была… Тоненькая, мягкая детская песенка разносилась по больничным коридорам, отражаясь от кафеля и гулко возвращаясь эхом. Лёша, напевая себе под нос разученную к утреннику сольную партию мальчика-зайчика, прыгал по плитам так, будто играл в классики, аккуратно перепрыгивая глянцевые квадраты, стараясь не наступить на швы. — Метель ей п-пела песенку: «Спи, ёлочка, бай-бай…» Мороз снежком укутывал: «Смотри, не з-засыпай…» Допрыгав до конца коридора, мальчик резко развернулся на пятках и, не останавливаясь ни на секунду, запрыгал в обратном направлении, снова начиная свой воображаемый путь. — Кто здесь? Нет, с-сам ответь мне, стой и объявись! Король да з-здравствует! Бернардо? — Он. Вы в самое пожаловали в-время… Строчки путались в его голове — ёлочка смешивалась с «Гамлетом», зайчик — со стражей у замка, но Лёшу это нисколько не смущало. Он произносил реплики с серьёзным выражением лица, хмурясь, облизывая губы и слизывая с желобка текущие сопли, ощущая себя актером на огромной сцене, который играл всех персонажей подряд. Вскоре прыгать взад-вперёд наскучило, и лохматая голова, быстро прокрутившись по сторонам и убедившись, что никто не смотрит, осторожно шмыгнула в приоткрытую дверь с надписью «ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН», заинтересованно сопя и вытягивая шею вперёд. У окна, в инвалидной коляске, сидел худой парень и задумчиво смотрел наружу. Солнечные морозные лучи пробивались сквозь закрытое окно, разливаясь по палате тёплым светом. В воздухе медленно кружились пылинки, танцуя в этих лучах, будто в замедленном вальсе. Он тут же обернулся на шуршание за спиной. — Привет, — Лёша мялся у двери, теребя рукав свитера и переступая с ноги на ногу. — П-привет, — неуверенно ответил ошарашенный Андрей, неловко махнув рукой. Лёша с любопытством осмотрел палату, задирая голову и поворачиваясь то к стенам, то к окну. — А что это у тебя такое? — он без стеснения ткнул пальцем в коляску. — По к-коридорам кататься, да? — Ну… типа того, — равнодушно пожал плечами Князев, уже порядком уставший от неожиданного гостя. — У м-моего брата т-такая же была, — Лёша всё-таки прошмыгнул дальше в палату и с интересом направился к Андрею. — Я-я Лёша. А теб-бя как зовут? — Андрей, — Князев пожал мягкую, тёплую ладошку, запачканную чернилами. — Что с твоим братом? — С ним уже всё х-хорошо. Он п-просто неаккурат-тно к-катался. — Лёша уселся на койку, свесив ноги в ботиночках, покрытые синими бахилами. — А с-с тобой что? — Со мной? — Андрей замялся, снова ощущая усталость от вопросов. — Я тоже неаккуратно катался… — Лёша? Лёша, ты где? — послышался громкий крик тёти Тони из коридора. — Ну мне п-пора, А-Андрей. Пока. — Мальчишка выскочил из палаты, на прощание махнув рукой. — Тётя Тоня! Я тут! — Лёша, я же просила не уходить! Пять минут, меня не было всего пять минут. Где твой портфель?

***

Миша устало плюхнулся на свою койку. Он тоже был привлечён к поискам портфеля — обыскивать больницу оказалось весьма утомительным занятием. Лёша засунул его под лавку, а под какую именно — забыл. Рана на животе всё ещё давала о себе знать. Зря он с Фиской столько раз «развлекался» — мышцы перенапряглись, швы потянуло, и если его уже собирались скоро выписывать, то теперь решили подержать ещё недельку-другую и даже снова «подлатать», из-за чего его вновь выкинуло из реальности на несколько долгих дней. Старшая медсестра долго негодовала, ругая Мишу: мол, у них и так больных некуда класть, а он тут «курорты» себе продлевает. Миша скучал по Анфисе. Ну как скучал? Ласковой руки, которая бы взъерошила копну волос ему точно не хватало. В одиночной палате, где его держали, чтобы устраивать допросы без лишних глаз и ушей, было пусто и гулко. Даже любимый Лавкрафт, которого он перечитывал уже не в первый раз, не мог по-настоящему скрасить это пребывание. Космический ужас и безумные культы меркли перед самой обычной человеческой тишиной. Раньше Фиска врывалась к нему без стука, словно вихрь, с новыми сплетнями и ворохом новостей, которые она вываливала на него, не давая вставить и слова. Она заполняла собой всё пространство, и палата переставала быть камерой ожидания приговора. А теперь к нему никто не врывался. Только аккуратно стукали в дверь, спрашивая — «Можно?». — Лёша, что это за заметка учителя? — Миша пролистал дневник, проверяя, что задали. — «Ел пластилин на уроках ИЗО». Лёша, зачем ты ел пластилин? Или тётя Тоня настолько ужасно готовит? Лёша вытер текущий нос ладошкой и тут же вытер её о штанину. — Я его с сахаром ел! И с-с хлебом тоже… — Так, ладно. Давай твою математику. Открывай семьдесят восьмое упражнение. Читай. — У Ромы было тридцать два килограмма яблок. Полкило он съел, а ещё полкило отдал друзьям. Остальное решил продать на рынке. Каждый килограмм стоит три рубля. Сколько Рома заработал, если… — Лёша поднял глаза. — Миш, а я, а я выучил первую страницу «Гамлета». Правда в кино поведёшь? — Я ж обещал. Дочитывай задачу. — Если он продал все яблоки на рынке… На улице смеркалось. Снежные хлопья кружились в густом оранжевом свете слишком рано зажжённых фонарей, плавно опускаясь на землю и тая на стекле. За окном разливался ярко-розовый закат, растянутый по небу широкими мазками, сквозь которые проступали фиолетовые облака. Вымученные уроки были доделаны — не без слёз, но зато выстраданная пятёрка в этой четверти была практически гарантирована. — Так всё-таки, Лёш, ты где был? Тётя Тоня на минуту отвернулась, — решил устроить допрос Миша, укладывая тетрадки в портфель. — Я… я был в гостях у Андрея… Рука Миши замерла на молнии портфеля. Он резко поднял глаза на Лёшу. — У какого Андрея? Ты заходил в ту дверь, где написано «ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН»? — Так и что? Дверь о-открыта была. Он там у окна с-сидел, — насупилась мелочь, ковыряя носком ботинка линолеум, танцуя твист. — Сидел? — Миша нахмурился. Слово не складывалось с тем образом, который он носил в голове. — И… что он делал? — Ничего. В окно с-смотрел. Я сказал «привет», и он т-тоже. Потом меня тётя Т-тоня стала звать и я у-убежал. — Ладно, Лёш. Правила спряжения повтори, хорошо? — Ну что, всё решили? — заглянувшая тётя Тоня остановилась у двери, забирая портфель и потрёпывая Лешу по голове, натягивая шапку. — Порядок, — Миша обмотал вокруг шеи шарф и чмокнул мелочь в нос, прекрасно зная, что брат этого не любит. — Миш… — начала соседка и замялась, собираясь с мыслями. — Я не знала, с чего начать, мне правда неудобно, но… ты же знаешь моего мужа. Он человек нервный. Город его выматывает. Я хочу отвезти его к маме в деревню. Там тишина, лес, воздух… Может, ему станет легче. — Я понял, — Миша зажевал губу. — Не переживайте, тётя Тоня. Мне самому… неудобно, что вы с братом постоянно туда-сюда, ё-маё. Я что-нибудь придумаю. — До конца следующей недели, — тихо добавила она. — Я хочу увезти его до конца следующей недели. — Ладно, я кого-нибудь найду. Лёша! Мальчик, который уже начал отковыривать штукатурку в углу стены, обернулся с самым невинным видом. — Не хулиганить, — строго пригрозил Миша, щёлкая того по лбу. — А то вурдалаку отдам на съедение. — Я подумаю, — съязвил брат и показал язык. В чёрных глазах плясали знакомые озорные черти. Миша провел их до выхода из корпуса, крича напоследок: — И не смей подкладывать кнопки классной!

***

Андрей просидел у окна весь день — с самого раннего, бесцветного утра и до тех пор, пока вечер не начал медленно разливать по стеклу густую синеву, — почти не шелохнувшись. Только взгляд хрустальных голубых глаз медленно скользил по стеклу, за которым двигался чужой, живой мир. Машины скорой помощи проезжали одна за другой, оставляя на рыхлом снегу две тёмные колеи, которые быстро заносило новой порошей; люди торопились по своим делам между корпусами, кутаясь в шарфы и держась друг за друга, чтобы не поскользнуться на ступеньках; у чёрных выходов главврачи курили, нервно жестикулируя; счастливых, растерянных рожениц встречали не менее счастливые мужья с голубыми и розовыми шариками, которые нелепо дёргались на ветру. Пару раз санитары выносили длинные чёрные пакеты и аккуратно загружали их в тёмные машины без опознавательных знаков, и Андрей смотрел на это особенно долго. Он тоже мог оказаться в одном из них. Всё могло закончиться проще, тише, без унизительных попыток научиться жить заново. Планета по-прежнему вращалась и город ни на секунду не засыпал. Это происходило без него. Медсёстры приносили еду, осторожно ставили поднос на тумбочку, тихо зовя его по имени и уговаривая поесть, но он не оборачивался, не отвечал и не делал ни одного жеста навстречу. Пар от супа медленно остывал, корочка хлеба черствела, ложка звякала о фарфор, когда её переставляли ближе к его руке, но рука оставалась неподвижной. Безвольные обмороженные пальцы, обмотанные бинтами, не держали приборы, роняя их со звоном на пол. Рука тупо и тягуче ныла. Под бинтом темнели новые пятна и расползались неровными тенями. Он выдёргивал капельницы сам — резко, яростно, с наслаждением от краткого, острого укола боли, когда игла выходила из вены, и кровь выступала мгновенно, горячим, живым ручейком стекая по коже. В этой слабой, почти детской надежде он убеждал себя, что если тело не получит лекарства, если потеряет достаточно крови и ослабнет, если организм просто устанет бороться, то, возможно, у него не останется шансов выжить. Слабая, глупая, отчаянная надежда. После нескольких таких попыток возле него оставили медсестру — сухонькую старушку с прозрачной кожей на руках и сетью мелких морщин вокруг глаз. Она сидела в углу на низком стуле и вязала шерстяные рукавицы, и спицы тихо постукивали друг о друга, как маятник часов. Она почти не разговаривала, только иногда поднимала глаза, внимательно смотрела на Андрея и тихо вздыхала, когда он не менял позы по несколько часов подряд. По распоряжению главврача из палаты убрали всё острое, всё тяжёлое, всё, что теоретически могло бы причинить вред: исчезли металлические скрепки, бритвы, точилки, даже стеклянную кружку заменили на пластиковую, а тумбочку и личные вещи теперь осматривали каждый вечер. Андрей вцепился пальцами в подоконник до белых костяшек, пытаясь подтянуть себя вверх, и сухожилия на руках проступили резче, чем обычно. Руки дрожали от напряжения, плечи сводило болезненными судорогами, а дыхание сбивалось и становилось рваным. Если бы подоконник был чуть ниже, если бы он мог хотя бы немного оттолкнуться ногами, если бы тело слушалось его, как раньше. Но оно не слушалось. Оно лежало ниже пояса мёртвым, бесполезным грузом, чужим и неподвластным, и от этой беспомощности в груди поднималась волна такой густой, вязкой ненависти к самому себе, что становилось трудно дышать. Жить тоже. Теперь всё — от того, чтобы одеться, до унизительных походов в душ и в туалет — происходило только в сопровождении под чужими взглядами. Особенно после того, как он пытался утопить себя в раковине, заполненной до краёв холодной водой, когда, наклонившись вперёд, задержал дыхание и ждал, что сознание просто погаснет. Он кричал и выворачивался всем телом, насколько это вообще было возможно, не желая ощущать на себе чужие прикосновения, даже если эти руки не собирались причинять зло. Каждое касание распускалось под кожей цветком фантомных ожогов, вспыхивало внезапным, ярким, стыдным жаром, от которого хотелось содрать с себя собственную плоть, лишь бы больше не чувствовать, лишь бы не вспоминать, как… как… его держали двое, а третий усердно толкался в насильно открытый рот, пока Андрей захлёбывался слезами и давился пульсирующей плотью. Он чувствовал себя хуже, чем чучело в ботаническом музее — безмолвный экспонат, на который можно смотреть, который можно переворачивать, трогать, переставлять, и который не имеет права ни возразить, ни закрыться, ни спрятаться. Маша всё равно приходила. Несмотря на грубости, на резкие, отталкивающие слова, на глухое «уходи» и сдавленное «не приходи больше», которое он выталкивал из себя, не поднимая глаз. Она приносила его тетрадку и карандаши, аккуратно раскладывала их на тумбочке, будто всё ещё верила, что он снова начнёт рисовать своих чудищ и писать страшные истории. Иногда она просто сидела рядом, поджав ноги, и дописывала конспект по истории искусств, тихо шурша страницами, иногда зачитывая ему вслух абзацы про готические соборы или барочные фрески, и её голос был единственным звуком, который не раздражал перепонки. Её прикосновения, тоже, пожалуй, были единственными, которые не вызывали отвращения. Когда она осторожно поправляла ему плед или, не спрашивая, брала его за руку, её пальцы не жгли и не пробуждали болезненных вспышек.  Следователь приходил несколько раз. К Андрееву облегчению, он не давил и не повышал голос. — Андрей, я понимаю, что вам тяжело. Но мне нужно зафиксировать ваши показания. Андрей молчал. — Вы можете не вдаваться в подробности. Мы пойдём шаг за шагом. Столько, сколько вы сможете. Пойдем шаг за шагом. До чего ж смешно и нелепо. — Я не тороплю вас, — продолжал мужчина, перелистывая страницы дела. — Поверьте, времени у нас достаточно. Но ваши слова важны. Очень важны. Андрей не моргал. Его лицо оставалось неподвижным, будто высеченным из воска. — Хорошо, — наконец тихо вздыхал следователь, закрывая папку. — Как только вы будете готовы к этому разговору, мы всё обсудим. Торопиться некуда. Он поднимался, надевал пальто, задерживался у двери на секунду — будто хотел добавить что-то ещё — и всё же уходил. И палата снова наполнялась вязкой тишиной. Единственный по-настоящему живой диалог за всё это время у Андрея состоялся с сопливым, заикающимся мальчишкой, чей тоненький голосок протянул по коридору знакомую всем песенку: — В лесу родилась ёлочка, в лесу она росла… — Андрей Сергеевич, вам пора на водные процедуры! — оповестил голос медсестры, что приходила каждый вечер с обходом. Душ. Душ был хуже всего. — Я не хочу… не хочу… отпустите меня! — Андрей кусался, царапался, пытаясь вырваться, когда вместо медсестры к нему подошёл медбрат. Его нужно было пересадить с коляски на лавочку под душем — голого, продрогшего, беззащитного, с фиолетовыми следами побоев, которые ещё не успели сойти с кожи и на которой память о той ночи всё ещё проступала синяками. Чужие руки подхватили его, поднимая со скрипнувшей коляски и грубо усаживая на лавку. Всё это проходило быстро, деловито, без лишних слов и розовых соплей. Если медсёстры ещё обращались с ним осторожно, почти по-матерински, стараясь не смотреть лишний раз и тихо приговаривая что-то успокаивающее, то медбрат действовал иначе — грубее, практичнее, без попытки смягчить происходящее. — Перестань, — коротко бросил он, удерживая Андрея, когда тот вновь начал вырываться. Вода шумела, ударялась о плитку, стекала по плечам, по груди, по ногам, которые безвольно лежали, не отвечая ни на холод, ни на тепло. Каждое прикосновение пальцев в паху и ниже отзывалось внутри невыносимой волной тошноты, будто горло сжимала невидимая рука. Одна часть мозга понимала, что он находится в безопасности, и что это просто рука, которая намыливала и смывала с тела пену, что его не насиловали снова, но тело этого не понимало. Он задыхался, но не от водопада воды, а от паники, стыда, что его трогают там, и от ощущения, что его снова лишают права на собственное тело. Лишь по ночам, когда в коридоре стихало и редели шаги, он мог остаться с собою один на один. Он лежал на койке и смотрел в темноту до тех пор, пока глаза не начинали болеть и слезиться, и тогда начинал со всей силой щипать себя за ногу, не щадя истончившейся кожи. Он ждал боли, но его тело не реагировало и оставалось чужим.

***

— Общежитие слушает, — послышался недовольный, хрипловатый со сна голос с того конца трубки. — Балу, это я, Миха, — шептал в трубку дежурного телефона Миша, прикрывая ладонью рот. — Как ты? — Могло быть и похуже. Чего хотел? Балу. Миша в такие моменты готов был ему руки расцеловать — не образно даже, а по-настоящему, с неловкой благодарностью, потому что таких людей в его жизни оказалось катастрофически мало. Единственный парень ещё со школы, который не ржал над его идеей «замутить группу», когда остальные крутили пальцем у виска; который всерьёз слушал его глупые, наспех придуманные тексты; который не хмыкал, когда Миша бубнил свои рассказы и фантазии, путаясь в собственных мыслях. И несмотря на то, что Миха часто был резким, вспыльчивым, иногда даже грубым, Балу никогда не отворачивался и не отказывал в помощи. Их безымянная группа распалась так же стремительно, как и собралась, когда Миша внезапно повзрослел по стечению трагических обстоятельств, которые не оставили места для репетиций в подвале. — Шур… а ты… ты очень занят? — голос предательски дрогнул. — С мелким посидеть очень надо, понимаешь? Там соседка уезжает, а больше я не знаю, куда его… — Понял, — коротко ответил Балу, и в его голосе уже не было сонного раздражения. — Когда? — До конца следующей недели. Хотя бы так. Миша нервно теребил шнур телефона, представляя Лёшу у Шурика. Балу мог на полном серьёзе предложить «по глоточку пива, чего ты как маленький», мог разрешить прогулять школу «один раз — не считается», мог накормить чипсами на ночь и включить боевик до полуночи. И всё же он был самым надёжным человеком. — Завтра мог бы забрать, — продолжил Балу. — Моя мама против не будет. Она детей любит. Миша на секунду прикрыл глаза, чувствуя, как напряжение немного ослабевает, словно кто-то ослабил тугой узел на груди. — Шурик… я твой и твоей мамы должник, ё-маё. На том конце фыркнули. — Херня, Миш. Разберёмся. Ну, бывай. Чао. — Пока… — прошептал Миша уже в гудящую, пустую линию. Стало на долю секунды легче. Немного поколебавшись и прикидывая, на сколько шагов ему вообще хватит сил, Миша всё же решил, что дойдёт до второго корпуса реанимации, даже если придётся останавливаться через каждый метр. С каждым шагом становилось всё тревожнее, будто внутри медленно закручивали тугую пружину. Странно, что следователь к нему давно не заходил. Странно, что вообще стало так тихо. А вдруг Лёша всё перепутал? Вдруг это вообще не Андрей? Вдруг фантазия у мелочи разбушевалась, и парня звали вовсе не так? Миша упрямо смотрел себе под ноги, считая плитки, лишь бы не дать воображению окончательно сорваться с цепи, и двигался медленно, осторожно, словно боялся спугнуть собственную надежду. И всё же, набравшись смелости, он поднял взгляд и заглянул в окно реанимационной. Пусто. Кровать аккуратно застелена. Аппаратура отключена. Миша застыл, сглатывая душащий комок в горле и протирая глаза. Он завертел головой, не зная, куда бежать и искать пропажу. Мысли закрутились моторчиком на полную. Как узнать, где находится пациент? Правильно — в списке у дежурной медсестры. Миша, развернувшись, побежал на первый этаж, пытаясь усмирить дыхалкой разбушевавшееся сердце. Хаотично стараясь придумать, как подобраться к заветной тетрадке с именами, ибо хранила её женщина как собака Огниво сокровища, ничего лучше он не придумал, как соврать, что в соседней палате разбушевался сосед. Медсестра сидела за столом, спрятавшись за разросшимся фикусом, потягивала чай, оставляя на кружке следы коричневой помады, и решала сканворд, постукивая карандашом в такт льющейся мелодии из радио. Миша скривился — от «Ласкового мая» шла кровь из ушей. — Что надо? — женщина недовольно чмокнула губами и тряхнула головой, отчего красные а-ля коралловые бусы раздражённо зазвенели. — Там… в соседней палате разбушевались. Спать не дают, ё-маё… Проверьте, а? — Как я с вами намучилась… — женщина закатила глаза и, поправив халат, поднялась с кресла. Миша послушно вышел вместе с ней в коридор. Она смерила его подозрительным жабьим взглядом. — Я… просто прогуляюсь немного, — он растянул губы в самой обаятельной улыбке, на которую был способен. — Гуляки, — фыркнула она. — Пить меньше надо. К чему было последнее, Миша не понял. Проследив и убедившись, что ведьма ушла, он прошмыгнул в кабинет, судорожно рыская по полкам. Ага, вот и реестр на второй корпус. — Александр, Георгий, Алла, Мария, Иван, Юрий… Только три листочка были исписаны именем Андрей. — Курочкин, Кабаев, Коваленко, Караченцев… Все было написано вразнобой без алфавитного порядка. — Князев, — прошептал Миша, наконец находя нужную строку. 405 палата. В этот момент до него донёсся отчётливый стук каблуков. Ох и попадет ему, что он без проса сюда залез. Не зная, куда себя деть, Миша заметался, как зверь в клетке, но ничего лучше не придумал, как выскочить в окно. Благо первый этаж. Не думая больше ни секунды, он распахнул створку и выпрыгнул в кусты. Холодный воздух ударил в лицо, колючие ветки голого куста царапнули шею. Мороз мгновенно вцепился в него ледяными лапами. Весьма неудачное приземление отозвалось резкой болью в животе. — Твою же… — прошипел он сквозь зубы, прижимая ладонь к боку. Рана напомнила о себе пульсирующей болью, возмущаясь такой выходкой. Он пригнулся и, скользя по гололёду, отошёл от окна, в котором уже маячила фигура медсестры. Через главный вход он вернулся внутрь, стараясь выглядеть максимально непричастным. Четвёртый этаж дался тяжелее — каждый пролёт отзывался в животе неприятной тянущей пульсацией. «Не стоило прыгать», — мелькнуло запоздалое осознание, но было уже поздно. Добравшись не без передышек до нужного этажа и повернув налево, следуя табличке со стрелкой «380–450», он пошёл по длинному тихому коридору. Некоторые двери стояли приоткрыты, и оттуда лился мягкий жёлтый свет, слышались приглушённые разговоры, редкий смех, тихий звон ложечек о гранёные стаканы. Заветная 405 палата. Прямо напротив — кабинет главврача, с табличкой, отливающей тусклым золотом под больничной лампой. Дверь палаты была закрыта, но через щелку пробивался тусклый свет. Миша схватился было за ручку, но тут же отдёрнул руку, будто ужалился током. Вот ввалится он сейчас и чего скажет? «Привет, это Миша. Я тот самый идиот, который напился под влиянием друга и сел за руль. Тот самый, кто сбил тебя. Спаси меня, пожалуйста? Ведь я не хочу сидеть?» Слова внутри звучали отвратительно, фальшиво, жалко. Любая формулировка превращала его либо в труса, либо в подлеца. Он не знал, что страшнее — увидеть Андрея или услышать его голос. Или хуже — не услышать вовсе. Мелькнула сумасшедшая мысль украсть белый халат и притвориться врачом, чтобы хоть краешком глаза увидеть Андрея и убедиться, что там не незнакомый человек, а действительно он — измученный, худой, но живой. Живой. А вдруг откроет — и там незнакомый мужик? Или ещё хуже — бабка какая-нибудь? Или вообще пустая койка? Ладони вспотели, пальцы подрагивали, и он вдруг ясно понял, что боится увидеть, во что превратился человек из-за одной глупой, пьяной ночи. Сомнения и страх всё сильнее закрадывались в голову, и Миша уже почти решил, что лучше просто развернуться и уйти, как подобает трусу, как из-за двери вдруг раздался болезненный, вымученный, до холода в желудке тоскливый стон, а следом за ним глухой, тяжёлый удар. По коже мгновенно пробежали мурашки. Стон повторился, только теперь уже надрывный, сорванный, полный такой усталости и отчаяния, будто за дверьми выл одинокий, никому ненужный зверь. Миша без колебаний рванул дверь на себя и замер. На полу, у изголовья кровати, полулежал-полусидел парень, опираясь ладонями о холодный кафель, а тонкие ноги с острыми, почти детскими коленками безвольно вытянулись вперёд, как у брошенной куклы. Чуть поодаль, нелепо и жалко, лежала опрокинутая на бок коляска. Миша застыл на пороге, не зная, как сделать первый шаг, потому что первый импульс был слишком сильным — подойти, накрыть собой, согреть и спрятать от всех и вся. Это был он. Андрей. — Не подходи, — зашипел Андрей, и в этом шипении было столько животного ужаса, что Миша вздрогнул. Парень попытался отползти назад, упираясь локтями в пол, оставляя на кафеле влажные следы ладоней. — Не подходи… Миша медленно поднял руки, показывая, что не причинит вреда, и сделал шаг назад. — Не бойся… я просто хочу помочь. — Я не просил, — огрызнулся Андрей, и судорожно ухватился руками за край койки, пытаясь подтянуть себя вверх. — Не твоё дело… Миша непроизвольно шагнул ближе, протягивая руки. — Подожди, ты же— — Не надо! — Андрей дёрнулся и ещё сильнее впияшился руками в покрывало. Но его тело его не слушало — плечи пробила болезненная дрожь, а руки соскользнули с покрывала. Андрей не сдавался, и по видимому, пытался инстинктивно подключить ноги, но они не шевелились. От бессилия, от унижения, от собственного беспомощного вида из глаз хлынули злые слёзы. Князев замер, словно кролик, которого засекла лиса. Он перестал трепыхаться и стек ещё ниже, пряча лицо в ладонях. Миша почувствовал, как его собственные колени становятся ватными.  — Можно я просто посижу? — тихо спросил он, осторожно приближаясь и приседая рядом на корточки. — Зачем… Посмотреть пришёл? — Нет. Я… я пришел помочь. Андрей ещё сильнее вжался в узкое пространство между тумбочкой и кроватью. — Не трогай меня… умоляю… не трогай… — Я не сделаю ничего, чего ты не разрешишь, — мягко ответил Миша, борясь с самим собой, чтобы кончиком пальца не коснуться острого плеча. — Я… я просто проходил мимо и услышал, что ты упал. — Проходил — так и иди дальше, — глухо бросил Андрей, дёрнув плечом. Миша полностью опустился на пол рядом, оставляя между ними небольшое расстояние, давая понять, что не вторгается. Плач постепенно стихал, переходя в редкие судорожные вдохи. Ладони всё ещё закрывали лицо, а голые ноги, вытянутые на кафеле, покрывались мелкими мурашками — от холода или от нервной дрожи, было уже не понять. — Только пообещай, что не будешь меня трогать… — А как я тебя подниму? — тихо спросил Миша, наклонив голову и внимательно всматриваясь в фигурку, напоминающую нахохлившегося воробушка, но тут же замялся, поняв, что имеет в виду Андрей. — Я помогу тебе и сразу уйду. Обещаю. Ничего больше. — Ладно, — Андрей медленно убрал мокрые, сопливые ладони от лица. — Тогда… помоги мне лечь. Пожалуйста. — Куда можно положить руки? — Под… под спину. И… под колени. Наверное. — Хорошо. Миша на секунду завис, рассматривая его профиль. Вздернутый кончик носа. Острые от худобы скулы. Ключицы, выступающие из-под растянувшейся футболки так, будто о них можно пораниться. Белые, пересохшие губы. Красные, влажные глаза, которые выглядели огромными на осунувшемся лице. Золотистые пряди, липнущие ко лбу, обрамляли лицо, словно нимб. Торчащие, как у мышонка, ушки. Точно. Напуганный, бледный и истощённый мышонок. Миша помедлил, размышляя, выдержит ли такое напряжение шов, но тут же наплевал на предостережение врача. Он протянул руки к парнише, тот дернулся назад. — Расслабься. Я же обещал, что не буду делать ничего такого, чего ты не разрешишь, — мягкий баритон был обволакивающе спокойным. И Андрей позволил. Миша подхватил его осторожно, принимая на себя весь вес, который оказался пугающе лёгким. Он аккуратно переложил парня на кровать, поправил подушку, накрыл одеялом эти тростиночки, стараясь действовать медленно, чтобы ни одно движение не показалось резким. — Спасибо… — стыдливо прошептал парень, глядя куда-то в сторону. Миша лишь коротко кивнул и поставил коляску ближе к кровати. — Почему медсестру не вызвал? — Не хотел. — Ладно. Не буду мучить тебя. Спокойной ночи. — Да… спокойной. Миша вышел, аккуратно прикрыв дверь, и только в коридоре понял, что всё его тело словно наэлектризовано, и что ладони до сих пор помнят хрупкий вес этого почти невесомого тела.