Свет, я хочу увидеть свет между нами

мне бы тебя обнимать, мне бы тебя

беречь.

ты посмотри: я слаб, но рядом с тобой я — меч, способный разрезать страх, способный беду рассечь.

ищи меня в летних дождях, на скате тончайших плеч,

я в твоих теплых снах.

позволь у ресниц твоих лечь и беречь тебя.

и беречь.

— о. каганович

Истончившаяся кожа всё ещё пульсировала в тех местах, где нежданный ночной гость держал его сухими, тёплыми ладонями. Спина и подколенные впадины помнили тяжесть всей пятерни и ту самую аккуратность, с какой он касался, боясь причинить вред одним только прикосновением. В его движениях и словах не было ничего, кроме осторожности и, как Андрею почудилось, надежды. Стыд накрывал горячей волной от осознания, что его видели в такой уязвимо-унизительной позе, но вместе с ним поднималось и другое — щемящее желание, чтобы эти руки вернулись. Чтобы ещё раз, пусть на секунду, ощутить их поверх одеяла. Или под ним. Всё равно. Андрей лежал на краю койки, поджав рукой ноги, что были бережно укрыты. От ночного гостя пахло тёплым сигаретным дымом и ещё чем-то — неуловимым, терпким, от чего внутри становилось спокойно. Глубокий, немного шершавый от шёпота баритон ласкал слух — именно ласкал, иначе и не скажешь. Андрей снова и снова прокручивал каждую интонацию и каждый вздох между словами. Может, он и ошибся в темноте, но ему показалось, что у парня не было передних зубов. И это не оттолкнуло — напротив, придало странное очарование, словно перед ним был не человек, а существо из его рисунков — немного сказочное, немного опасное, и потому притягательное. Глаза… Глубокие, чёрные, как патока, по-детски широко распахнутые. В них, помимо доброты, плескалась какая-то вселенская боль, густая горечь, от которой щемило в груди. Андрею отчаянно хотелось заглянуть в них ещё хоть раз. В этом парне было что-то медвежье. Если бы медведя превратили в человека, он, наверное, выглядел бы именно так — большой, тёплый, неловко-осторожный. И одновременно в нём было что-то трогательно мальчишеское. Эта странная смесь не давала покоя. Всю ночь образ не растворялся и не тускнел, а напротив — становился ярче, разгораясь костерком. Андрей лежал с открытыми глазами и думал: если бы он был другим. Если бы… если бы он был здоровым, если бы не был таким жестоко и грязно опущенным, использованным и сломанным — попытался бы он понравиться? Всего лишь… попытался бы? Мысль была робкой и стыдной. В парне было что-то магнетическое и завораживающее; хотелось слушать его голос бесконечно и не отрывать взгляда от тёплых карих глаз, ловя каждый их отблеск. Голова была тяжёлой, словно налитой свинцом, и подушка под ней казалась слишком твёрдой. В уголках открытых глаз собрались прозрачные росинки. Он медленно повернул голову, неприятно ощущая, как горячая капля скользит по виску, оставляя за собой тонкую мокрую тропинку, тянущуюся от глаза к уху, и впитывается в ткань наволочки. Мечты о ласковых руках рассыпались, обнажая грязный кошмар, и вот Андрей снова в той самой квартире, стоит на стёртых коленях, ощущает липкую и приторно сладкую помаду на лице, а грубые руки вновь и вновь сжимаются на его хрупкой лебяжьей шее. Нужник. Кому нужен нужник? Растянутый, податливо раскрытый и оттраханный во все дыры, в которые поочередно спускали все желающие. — Хорошо мы тебя разложили, да? Нравится? — Разработаем твою задницу, да, детка? Дрожащие колени разъехались по паркету и он, кажется, даже перестал умоляюще мычать. Член во рту сменялся новым, и двое, нет, трое, или… четверо? попеременно менялись местами, и то и дело пытались войти двумя членами сразу. — Блять, какой узкий, я тебя сейчас порву. Я думал, вы, пидорюги, постоянно в жопу ебётесь. — Как тебе мой хуй? Хорошая шлюшка. Парень, что яростно толкался в узкий вход, замер, громко, удовлетворенно застонал, кончая глубоко внутрь. — Такого пидора, как ты, нужно ебать сутками напролет и заливать спермой. Быстрее. — Он нанес удар по бедру, заставляя Андрея двигаться. — Покажи мне, какой ты хороший мальчик. — Открывай пасть. И язык свой собачий высунь.     Андрей послушно разинул рот и вытащил свой язык, не в силах больше сопротивляться. Да и смысл?  Одним хуем больше, одним меньше — ему уже всё равно. Гордей постучал крупной головкой по влажному языку с белесыми разводами от семени предыдущих парней, и вновь вогнал свой член до упора, вдалбливая в горло, то ускоряясь, то замедляясь, растягивая удовольствие. Перед очередным оргазмом он вытащил член и разбрызгал сперму по заплаканному, слюнявому лицу, на котором распускались синяки и кровоподтёки. — Блядский слюнявый нужник. Андрей зажмурился. Хотелось стереть это, вытолкнуть из памяти, вынуть мозг и вытянуть щипцами каждое воспоминание, что копошилось склизким клубком червей. Голос Гордея возвращался липким, осязаемым к уху горьким дыханием, от которого начинали дребезжать перепонки. Андрей резко перекинулся через край койки, едва не ударившись плечом, и судорожно закашлялся, пытаясь выблевать эти грязные насмешки из себя. Его лихорадило. В горле жгло, но выходила только сухая, болезненная пустота. 

***

Мише не спалось. После увиденного ему хотелось задушить себя собственными руками и разодрать кожу до крови. Фиолетовые кровоподтёки будто навсегда отпечатались в памяти. И сам Андрей — худой, тихий, с напуганными глазищами — тоже. Миша не мог объяснить этого, но ему до боли хотелось подержать его на руках чуть дольше, чуть крепче, чуть нежнее. Губы горели непривычным желанием коснуться каждого синяка. Это было похоже на отчаянную попытку стереть следы, забрать себе и облегчить чужую боль. Или не такую уж чужую. Родную боль. Хотелось качать его на руках, медленно, успокаивающе. Накормить. Укутать. Согреть продрогшие ноги — мысль о них почему-то отзывалась особенно остро. Он никогда не думал, что его может растрогать чьи-то пятки, но у Андрея они были такими беззащитными, с прозрачной кожей, под которой угадывались сосуды, что становилось не по себе. И ладони, обмотанные бинтами… хотелось поцеловать каждую выступающую костяшку. Миша тихонько сел на край койки и несколько секунд просто сидел, уставившись в темноту перед собой. В груди тревожно покалывало, сердце билось неровно, и в этом биении звучало одно и то же: надо к Андрею. Причём немедленно. Тянуло его туда невозможно сильно, как будто к его сердцу привязали нитку, и сейчас её натянули до предела. Неприятно поёжившись, Миша почти на ощупь пробрался в коридор, а затем к переходу во второй корпус. За окном завывала и плакала метель, с ожесточением швыряя пригоршни снега в стёкла. Злой ветер протяжно выл в вентиляции, от чего она грозно дребезжала. Миша выбежал на лестницу не сбавляя темпа и стал подниматься вверх, перепрыгивая через ступеньки, не заботясь о том, что может сильно оступиться. Чем ближе он подбирался к нужному этажу, тем сильнее громыхало от паники в ушах. У самой двери он вновь заколебался, пока не услышал подавленное мычание, словно парень задыхался или пытался кричать сквозь сжатые зубы. Миша ворвался без стука. — Андрюша… Андрей метался на койке, запутавшись в одеяле. Тоненькие брови были некрасиво изломлены, между ними пролегла глубокая вкладка, губы искусаны до белёсости. Руки были вывернуты и пальцы впияшены в собственные бёдра, так сильно, что даже во тьме было видно, как напряглись мышцы. Светлые волосы рассыпались по подушке, сбиваясь в клочья, и липли ко лбу. — Нет…не надо… — почти беззвучно хрипел он. — Мне больно… больно…! — тихий скулёж сорвался на крик, рассыпаясь на надсадные вопли. В этих словах было столько холодеющего вены ужаса, что Миша… Миша сам едва не заплакал. Ноги сами поднесли его к койке. Его ладони мягко, но уверенно перехватили Андреевы руки, освобождая бёдра от судорожной хватки. Пальцы у того были ледяные и дрожащие. — Я не хочу… отпустите… Миша уложился рядом — лицом к заплаканному лицу и сердцем к сердцу. Было ли это правильно или нет — всё равно. Губы сами — на автомате — коснулись виска, одаривая кожу легким прикосновением. Он всегда так делал, когда Лёша плакал по ночам, задыхаясь от своих кошмаров. Так всегда делала мама, когда он был таким же мелким как брат, или ещё меньше, и тоже пугался, что в шкафу прячется монстр. — Тише, тише… всё хорошо, всё хорошо… Руки легли на спину, заключая Андрея в крепкое, надёжное кольцо. Теперь оказавшись практически нос к носу, Миша в полной мере ощутил всю беспомощность и хрупкость тельца. Андреевы пальцы нерешительно зацепились за край Мишиной футболки, а потом он спрятал лицо в изгиб шеи, будто там и должно было быть его место. Нос сам собой уткнулся в мягкие волосы. Миша прикрыл глаза, осторожно подминая Андрея под себя, согревая его всем телом, притираясь щекой к тёплому ушку. В памяти всплыло что-то далёкое и забытое — кажется, мама пела ему колыбельные в детстве про ласточку. И, сам того не замечая, Миша утробно замычал простой мотив, пытаясь окончательно успокоить и его, и себя.  Спи, моя ласточка, ночь холодна, Снегом укрыты поля и дома. Ветер завоет в чёрных ветвях — В каких же ты затерялась степях? Там, за морями, где тёплый рассвет, Стая твоя улетела на свет. Крылья устали искать в вышине Доброе солнце в чужой стороне. Спи, моя крошка, клубочком свернись, Крылышком нежным сердца коснись, Пусть далеко улетел твой народ — Завтра весна снова придёт. Пара капелек таки скатились с его лица, растворяясь в пшеничных волосах. Он бы вечность — и ещё одну сверху — пролежал бы так с ним. Взгляд случайно зацепился за ладошку с расслабленными пальчиками и Миша, не выдержав, сгреб её в свою, сминая и легонько сдавливая. До чего ж она казалась крошечной по сравнению с его лапой. В груди вдруг поднялось дикое, почти безрассудное желание — выкрасть его отсюда. Спи, моя ласточка, ветер уснёт, Снег растает, и любовь расцветёт. Там, где потерян был твой родной дом, Новый однажды мы вместе найдём… Сколько лет он не слышал эту песенку — и, может быть, ещё больше не позволял себе её вспоминать? С тех пор как мама погибла в том страшном пожаре на фабрике, где всё сгорело быстрее, чем успели приехать машины, или с того вечера, когда он, неловко и стыдясь собственной мягкости, попросил её больше не петь ему на ночь, потому что он уже большой, потому что в его возрасте мальчики не засыпают под «ласточку»? Миша и сам не знал, какая из этих дат стала настоящей точкой отсчёта. Лёша тоже просил её не петь, но не из упрямства и не из стремления казаться взрослым; он просто не мог слушать эту песню ни в чьём исполнении, потому что никто, кроме мамы не умел так петь. Колыбельная забылась и стала ненужной. Взрослая жизнь ведь не терпит таких вещей, но стоило оказаться рядом с Андреем, который так нуждался в тепле и ласке, словно брошенный всеми котёнок, как мотив лёгким шепотом вырвался наружу. Андрей оказался плотно обернутый одеялом. Сверху давила приятная тяжесть, не позволяющая вырвать руки и вновь вцепиться в свое тело. Успокаивающе пахло сигаретами и, кажется, его бережно качали из стороны в сторону, будто он плыл на волнах. На волнах… Точно. Вот и тёплое море нежно обхватывает его ноги, мягко, ласково, и оставляет на загоревшей коже цвета топлёного молока тонкую, кружевную пену, которая щекочет щиколотки и тут же тает, исчезая, словно её никогда и не было. Песок под спиной тёплый, почти горячий, он медленно осыпается между лопатками, прилипает к коже, царапая её, но это приятно. Солнце припекает, выжигая новую россыпь веснушек на носу и щеках, и пахнет летом — горячим песком, разогретым деревом старого пирса, и этим бесконечным, ни с чем не сравнимым запахом свободы. Ласковый ветер треплет его волосы, задувает в уши и подсушивает на теле капельки влаги, остужая разогретую кожу. Щекотно. Андрей смеётся. Он вскакивает на ноги и бежит навстречу волнам, чувствуя, как песок обжигает пятки и пружинит под стопами. Волна накрывает его по пояс, потом по грудь, и он, не задумываясь, ныряет, полностью погружаясь в прозрачную прохладу, и вода закрывается над головой голубым куполом. Он бултыхается, выбрасывая ноги по-собачьи, выплывает, отфыркивается, щурится от солнца, и сердце стучит быстро-быстро и радостно. Никакой зимы и вьюги за окном нет. Ничего этого не было. Ему снова двенадцать. И мир огромный, добрый и весь-весь его. Андрей выныривает и снова выбегает на берег, а потом обратно падает в воду, переворачивается на спину и лежит на волнах, позволяя им покачивать себя и тихо, убаюкивающе шептать его имя. Вода тёплая, обволакивающая, она гладит кожу, снимает зуд, забирает усталость, и зализывает своим языком раны. Андрей закрывает глаза, и солнце пробивается сквозь веки красным золотом. Тепло. Ногам тепло. Они не тяжёлые, не онемевшие. Он чувствует, как вода обтекает икры, как песчинки касаются ступней, как пальцы ног зарываются в мягкий ил у самого берега. Он чувствует всё.

***

В коридоре пахло табаком, влажной бумагой и чем-то металлическим — запах неприятно резал рецепторы в носу. Пол пузырился волнами, доски под ним неровно пружинили. За мутным стеклом дежурной части мигала лампа, освещая помещение рваным светом. Гордей сидел, развалившись на узкой деревянной лавке — ноги, облачённые в новые модные джинсы, были широко расставлены, руки спрятаны в карманах дорогой куртки, на губах блестела жвачка, которую он лениво перекатывал языком. Время от времени он надувал пузырь и с наслаждением лопал его, не заботясь о том, что громкий хлопок разносится по коридору. В его взгляде не было ни тревоги, ни смущения — только скука человека, которого вынудили отвлечься от более приятных занятий. Он выглядел раздражённым тем, что вообще вынужден здесь находиться, и что его ничего не ебёт и ебать не должно совсем. Дверь в кабинет капитана была приоткрыта, и изнутри донеслось усталое: — Проходите. Кабинет оказался тесным и душным. Массивный стол был испещрён царапинами, на стене — портрет, герб, пожелтевший календарь с давно прошедшим месяцем. За столом сидел капитан — мужчина лет сорока пяти, с грубыми чертами лица. Он предложил присесть без тени любезности. Гордей сел первым, откинувшись и закинув ногу на ногу. Гордей старший устроился рядом на скрипнувший стул. Капитан перелистнул папку, задержал взгляд на одном из листов и произнёс, тщательно подбирая слова: — На теле потерпевшего и внутри были обнаружены следы ДНК, принадлежащие вам и ещё двоим лицам. Тишина, повисшая после этого, была плотной и вязкой. Гордей не дрогнул. Он лишь лениво пожевал жвачку и, не меняя позы, пожал плечами. — Вы употребляли алкоголь или иные вещества? — Не помню, — протянул Гордей с показной небрежностью, — Мы вообще-то отдыхали. Если кто-то решил потом что-то додумать — это его проблемы. Отец бросил на сына короткий, предупреждающий взгляд. — Мой сын находился под воздействием психоактивных веществ. Он не мог отдавать отчёт своим действиям. В подобном состоянии любые трактовки происходящего становятся субъективными. — Вы признаёте факт противоправных действий? — Я признаю, что произошёл инцидент. Однако говорить о целенаправленности, тем более о преступном умысле, преждевременно. Гордей усмехнулся — разговор начинал его забавлять. Он наклонился вперёд, упёр локти в колени и заговорил с ленивой самоуверенностью, в которой сквозило презрение. — Он сам лез. Считал себя особенным, строил из себя непонятно что. Кто-то же должен был объяснить, как себя вести. А то распустились… — он скривился, подбирая унизительное слово, — Пидоры, бля. — Советую вам тщательно выбирать формулировки. Отец едва заметно подался вперёд, перехватывая инициативу. — Мы все понимаем, что потерпевший находится в тяжёлом психологическом состоянии. Травма, шок, последующая авария… Человек может интерпретировать события эмоционально, а не фактически. Капитан перевёл взгляд на папку и, не повышая голоса, перечислил: — Согласно материалам дела, потерпевший шёл домой после занятий. Его схватили ваши знакомые, привели по адресу вашего проживания, где ему были нанесены телесные повреждения, а также совершены действия насильственного характера. После того как его отпустили, он оказался на дороге и был сбит водителем в состоянии алкогольного опьянения. Гордей слушал, слегка покачивая ногой. Когда капитан замолчал, он вновь пожал плечами. — Я же сказал — не помню. Если я был под веществами, откуда мне знать, что там было? Может, он сам всё придумал. Отец аккуратно достал из портфеля плотный конверт и положил на край стола, не подвигая ближе, но и не скрывая его присутствия. — Мы готовы компенсировать возможные издержки, — мягко произнёс он. — В разумных пределах. Скандал никому не выгоден. Тем более судебные перспективы туманны, а репутационные риски очевидны. Капитан долго не смотрел на конверт. Его взгляд скользил от отца к сыну, взвешивая не только юридические факты, но и то, во что они выльются. — Вы предлагаете мне закрыть дело? — Я предлагаю оценить ситуацию рационально, — ответил отец. — Зачем ломать жизни из-за одного… недоразумения? Капитан медленно открыл ящик стола и, не глядя, убрал туда конверт. Затем закрыл папку. — Дело будет переквалифицировано, — сказал он сухо. — Хулиганство, совершённое группой лиц в состоянии опьянения. Без состава тяжкого преступления.

***

С рассеянностью отбросив оранжевый карандаш, Миша принялся шарить в коробке в поисках фиолетового. У Лёши наконец начались каникулы — целая неделя без этой ёбаный домашки, но эта экзекуция была заменена ещё более страшной — раскрашиванием. — Эй! — Лёша пихнул брата карандашом в запястье. — Ты за края выходишь! Миша задумчиво поскрёб щёку и уставился на раскраску: вампир с зеленоватой кожей и фиолетовой мантией злобно скалился, сжимая в ладони какой-то вычурный кристалл. Линии расплывались перед глазами, будто он смотрел не на бумагу, а сквозь неё. — Миш, ну ты чего? Не выспался, да? — Лёша нахмурился, но тут же просиял, полез в портфель. — Ща! Он с победным видом вытащил прозрачный пакетик с приплюснутыми пирожками. — Я в обед купил… н-но не хотелось. На, тебе. — Лёша великодушно протянул пакетик в Мишину лапу. — Спасибо, Лёх. Мальчик, убедившись, что дары были приняты, удовлетворённо кивнул и, перевернув страницу, с прежним энтузиазмом принялся закрашивать монстров и супергероев, высовывая кончик языка от усердия. А Миша сидел и смотрел, как тонкая бумага постепенно покрывается цветным грифелем, как аккуратно Лёша старается не выходить за линии, и при этом мыслями он всё ещё был там — в той палате, где до самого рассвета держал Андрея на руках, покачивая, пока тот метался в кошмаре. В раннем, ещё тёмном свете он смог рассмотреть его лицо совсем близко. Кожа казалась фарфоровой — почти нереальной, и Миша, сам не понимая, как осмелился, провёл кончиком пальца по впалой щеке, разглядывая едва заметные веснушки, которые только-только начинали проступать. В левом ухе, на мочке, была крошечная дырочка, оставшаяся от серьги, которую наверняка сняли при осмотре. Андрею, наверное, столько же лет, сколько и ему самому, или около того, но если Миша мог обрасти щетиной и выглядеть, как леший, то на лице Андрея не было ни намёка на неё — щека была удивительно мягкой и нежной. Слишком длинные ресницы для парня, чуть закруглённые на концах. Высветленные волосы с отросшими корнями, которые отдавали пшеничным цветом. Губы, которые от Мишиного тепла из мертвенно-бледных стали сахарно-розовыми. Крохотная родинка на левой щеке и чуть заметнее — на переносице. Мише тогда хотелось коснуться их губами, но он сдержал себя от такого порыва. Андрей тихо сопел, больше не вырывался, не кричал — лишь изредка вздыхал, что-то невнятно мычал, но уже явно от облегчения. И как бы Мише ни хотелось остаться, едва заслышав, что корпус начинает просыпаться, он с сожалением разжал ладони, согревая их дыханием напоследок. У двери он задержался, впитывая в себя его — такого светлого, нежного, отчаянно нуждающегося в защите. Его. — Земля вызывает Гаврилу! — зашедший Балу щёлкнул пальцами перед его лицом. — Миха, ты чего? — А? — Миша осоловело проморгался, непонимающе глядя на Шуру. — Че? — Я говорю, чего завис? Миша машинально дёрнул себя за мочку уха, окончательно выныривая из засасывающих воспоминаний. — Да ничё. Думал… когда следователь зайдёт. Долго его не было. — Так, Лёш, — Балу повернулся к Горшенёву младшему. — Иди, погуляй. Давай-давай, нам надо перетереть кое-чего. Лёша заныл, неохотно сползая с койки, но все же послушно поплёлся ко входной двери, обиженно показывая Шуре язык. Несмотря на то, что они остались одни, Саша всё равно наклонился к Мише поближе и шёпотом затараторил: — Миш, тут такая хрень творится — вообще атас. Я вчера с Пором виделся, он мне такое рассказал… У него батя в ментовке работает, и он видел того урода, который со своей «группировкой», — Шурик показал в воздухе кавычки. — Ну, того, Андрея избили. — Я понял, — Миша помрачнел, стискивая челюсть. Балу кивнул, облизнул пересохшие губы и продолжил: — Короче, они с ним в кабинете долго сидели, что-то перетирали, явно мутили. А батя Пора в этих делах шарит — просто сейчас на другом округе, за бандитами какими-то следит. В общем, полез он вчера в архив и нашёл всё ваше дело. И там написано, что Гордей якобы был под наркотой и не понимал, чё творит. Прикинь? — Взятка? — Ага. И нехуёвая, похоже. Раз за такое отпустили. Только я тебе ничего не говорил. — Понял. Могила. Саша кивнул. — В общем, этот урод теперь на свободе. Я не знаю, в курсе ли твой следователь, но мне кажется, Миш, они все стрелки на тебя хотят перевести. Тебе — пожизненное, ему — свободу. Всё очень хреново. — Так надо ему сказать! — Тише ты. — Саша нервно оглянулся. — Тебе никто не поверит. У него батя там всех как кукол дёргает. За ниточку потянет, и они по его велению всё оформят как надо. — И чё дальше? — Я не знаю. Миш поник, зажёвывая губу. — Я его видел. — Кого? — Андрея. В-вчера. Мимо проходил и… ой, Шур, это пиздец, просто пиздец. Я ему, короче, помог лечь. Я не знаю, но он не понял, что это я. Я ни за что не признаюсь ему, понимаешь? Миша обреченно опустил голову в ладони и тяжело задышал. — Мих, давай, не разводи соплей. — Балу обнял его за плечи и слегка встряхнул. — Мы с Пором попробуем что-нибудь придумать. А ты… не знаю, поговори с Андреем. Расскажи всё. Может, он поймёт. — Ты бы понял? — Не-а. Хотя… кто знает. Может, в его ситуации мне было бы уже всё равно. Из-за двери показалась Лёшина обиженная моська. — Вы скоро там?.. — Я понял, — Миша крепко пожал Шурину руку. — Не хулиганит? — он кивнул в сторону беснующейся мелочи. — Да так… только стенку изрисовал карандашом. А в остальном — хуй… фигня, — хмыкнул Саша, едва успев поправиться. — Ты сам помогал вообще-то! — тут же возмутился Лёша. — Миш, он мне вообще предложил кошку зелёнкой покрасить! Чтоб полосатая была! — Ах ты ябеда! Они ещё пару секунд препирались, толкая друг друга плечами, и, продолжая спорить, скрылись за дверью. Когда шаги стихли, Миша тяжело опустился на койку и тут же ойкнул, резко вскакивая. Под одеялом обнаружились несколько цветных карандашей, заботливо «припрятанных» Лёшей. Миша покачал головой, собрал их и убрал в тумбочку до следующего раза. Оглядев себя в настольное зеркальце, и, взвешивая все за и против, он направился в заветную 405 палату. Миша шёл по коридору и всё никак не мог вытряхнуть из головы Гордея. Этот скользкий, уверенный в себе тип с чистыми руками и грязной совестью. Если всё действительно так, если того вытащили, отмыли и выставили невиновным, значит, правда уже не просто искалечена — её просто задушили. И тогда он станет самым удобным козлом отпущения, на которого можно вылить всю грязь, закрыть дело и наконец поставить точку. Но сейчас страшнее всего была не за себя, а за Андрея. Миша не знал, что ужаснее — признаться сейчас, вывалить всё, как есть, и, возможно, больше никогда не увидеть этих голубых глаз, потому что Андрей врежет ему, и правильно сделает, потому что за такое не прощают, или продолжать молчать, делать вид, что всё под контролем, когда внутри уже давно всё рушится. Он почти был уверен, что если скажет правду, Андрей сначала побледнеет, потом сожмёт кулаки и ударит — не сильно, не со злости даже, а из необходимости, чтобы восстановить справедливость, и Миша бы не увернулся, он бы сам встал на колени. Внутри выло и терзало — не должно быть так. Не должен Гордей ходить по этому городу с довольной улыбочкой, будто это не он скрошил в прах чужую жизнь. Так не должно быть, просто не должно, чтобы один радовался безнаказанности, а другой засыпал с криками, просыпаясь в холодном поту и стиснув зубы от спазмов, будто его снова хватают чёрные руки, утягивая в болотную тьму. Мишу накрыло настолько яростное, животное желание защитить, что мысли становились опасными, почти пугающими, — если надо, он сам задушит, сам разорвёт, сам сделает всё то, что когда-то сделали с Андреем, только чтобы никто больше не посмел к нему прикоснуться. Перед глазами вновь всплыл его Андрей — его Андрей, именно его и ничей больше, и ярость притупилась светлым образом и честной клятвой самому себе: он поставит Князева на ноги, обязательно поставит. Потому что иначе быть не может, потому что Андрею нельзя ни в коем случае привыкнуть к коляске. Нет, нет, нет, он должен бегать, прыгать, взлетать по лестничным пролётам, перескакивая через ступеньки, должен крутить велосипедные педали так быстро, что ветер будет свистеть в ушах, и если для этого нужно будет носить его на руках, то Миша будет это делать, чёрт побери. Пусть его собственные руки дрожат от вины, пусть сердце разрывается между признанием и страхом потерять всё, но в этой боли уже проросла упрямая надежда. Миша выдержит всё. Лишь бы однажды увидеть, как Андрей действительно бежит, смеётся и не оглядывается назад.