Свет, я хочу увидеть свет между нами

не будите меня, он мне снится.

дышит в шею, касаясь ресницами.

умоляю, не трогайте веки.

мир застыл на одном человеке.

— /mee/

Андрея качало на этих волнах всю ночь, позволяя провалиться в неожиданно крепкий, сладкий сон без крика, судорог и черной бездны. Только наглый, тонкий луч утреннего солнца, протиснувшийся сквозь мутное стекло и полоснувший по закрытым векам, вытащил его обратно в реальность. Он медленно открыл глаза, не сразу понимая, где находится, и с удивлением почувствовал, что выспался — по-настоящему, до странной лёгкости в затылке и плечах. Хрустнув костяшками и осторожно выгнув спину, Андрей внезапно ощутил резкий, дикий голод, отчего желудок болезненно сжался. Когда он ел в последний раз? Память неохотно шевельнулась и снова замерла, не давая ответа. Но стоило взгляду упасть на поднос, как аппетит схлынул так же резко — серая, вязкая каша на отколотой тарелке, холодное варёное яйцо с треснувшей скорлупой, засохший кусок хлеба с обветренным, жёстким ломтиком сыра и какое-то подозрительное варево, расплескавшееся по пластиковому подносу. Запах был водянистый и кислый. Андрей сглотнул подступивший ком и неприятно сморщился — в горле пекло и саднило, видимо, от ночных криков, но голова при этом не раскалывалась, как обычно. И это тоже было странно. В эту ночь не было яростной медсестры, которая раздражённо одёргивала его, выливая стакан ледяной воды прямо в лицо или хлопая по щеке, дабы разбудить разоравшегося пациента. Даже если пациент кричал от холодеющего нутро ужаса. Вместо этого было что-то тёплое, мягкое и беспрерывно целующее в залитый слезами висок и лохматую макушку. Его держали и качали сильные руки, ему… ему пели? Андрей потряс головой, отгоняя наваждение, с огорчением думая, что это его больной мозг, уставший от ужаса, просто придумал спасение. И тот кареглазый парень, наверное, тоже был частью стыдного, спутанного, «влажного» сна. Но кожа почему-то помнила ласковые поцелуи, а тело — покачивание. В груди стало одновременно пусто и щемяще тепло. Если это был сон, то пускай он снится каждую ночь. И если он будет сниться каждую ночь, то Андрей никогда не будет просыпаться. Пускай он будет бесконечным. Весь день он, как обычно, просидел у окна, устроившись боком, чтобы было удобнее смотреть вниз, в небольшой больничный парк, который за ночь засыпало очень щедро. Снег лёг пушистым облаком на лавки, на чёрные чугунные фонари, на тонкие ветки деревьев, и теперь они казались нарисованными и сказочными, словно кто-то припорошил их сахарной пудрой. Только на асфальте темнели неровные следы обуви — цепочки отпечатков, пересекающихся и исчезающих — да грубые колеи машин, прорезавшие белизну до мокрого, чёрного покрытия. Ему до боли хотелось выйти наружу, вдохнуть холодный воздух так глубоко, чтобы защипало в груди и чтобы лёгкие сжались от мороза, а потом медленно расправились. Хотелось опуститься на колени и коснуться снега голыми ладонями, ощутить, как он сначала колется, а потом тает, превращаясь в воду, стекающую по пальцам. Но Андрей знал, что никто его не выведет, и уж точно никто не станет осторожно спускать по ступенькам и придерживать коляску. Его бы просто не довезли, и уж тем более бы не понесли. Мысль об этом отдавалась глухим раздражением и усталой обречённостью. В обед тоже не принесли ничего толкового. Разведённое водой картофельное пюре — жидкое, сероватое, без запаха, — пара ложек полудохлого зелёного горошка и на этом, по сути, всё. Какой-то бледный соус неопределённого оттенка расползся по тарелке, делая вид ещё более жалким. Андрей даже не притронулся к этой жиже — от одного вида подступала тошнота. В желудке холодно и зло урчало, а пустота внутри начала скрести когтями, но заставить себя есть он не смог. Надежда на то, что кто-то принесёт что-то своё — нормальное, человеческое, — была ничтожно мала. Ему давно перестали носить всякие вкусности: во-первых, он почти не ел, во-вторых, сам упрямо просил не приносить. А сегодня к тому же был понедельник — родители на работе, уставшие и занятые, Машка вся в своих делах. День тянулся медленно, вязко, и кроме снега за окном, урчащего желудка и тихого скрипа батарей, в нём не происходило ничего. — Можно?.. Андрей, погрузившись в тяжёлые, вязкие раздумья, вздрогнул от неожиданного голоса и резко обернулся. В дверном проёме стоял тот самый взъерошенный парень — высокий, чуть сутулый — и неловко переминался с ноги на ногу. — Прости… я напугал, да? — он замялся, не решаясь переступить порог. — Хотел узнать, как ты… ё-маё… — Проходи… — Андрей неловко зажал ладони между бёдер, пряча их, и чуть сгорбился. — Всё в порядке… правда. Спасибо тебе. Ещё раз. Что помог. Миша коротко кивнул и машинально закусил губу, зацепив клыком. — Я Миша. — Андрей. Повисла неловкая пауза. Миша не сможет признаться. Не сейчас. Голубые глаза Андрея внимательно и настороженно скользили по нему — от растрёпанных волос к плечам, к рукам, к лицу. Не сможет он вот так взять и вывалить всю правду тяжёлой горой, что обрушится лавиной на них обоих. Не сможет. Пусть подлый трус, пусть бессовестный лжец. В этих — а для Миши уже самых любимых, родных и красивых — глазах и так сейчас было слишком много неприкрытого смятения и… немой мольбы? Трепета? Надежды? — Я… эт самое… ну… — Миша почесал затылок. — Пришёл, потому что… думал, вдруг тебе опять помощь нужна, ё-маё. — Нет. Всё правда в порядке, Миша. Спасибо. — Я… я приходил к тебе ещё. Ночью. Я ничего не делал! — поспешно добавил Миша, покраснев. — Просто… тебе, наверное, кошмар снился, ты кричал, и я… — Спасибо, Миша. Тебе правда не стоило… — Андрей запнулся, подбирая слова. — Так сильно волноваться. Это был не сон. Это был не сон, не сон, не сон — не выверт измученного сознания, не липкая иллюзия, не выдумка затравленного, больного воображения, которое привыкло подсовывать ему призрачное тепло, чтобы потом с ещё большей жестокостью отобрать. Его действительно целовали в висок. Его действительно обнимали, и ему действительно пели. Пели, поглаживая волосы и целуя руки. Ох, Миша… если бы ты знал… Если бы ты знал, какими грязными словами это тело называли. Как спускали своё животное удовлетворение на это лицо, как похотливо смеялись, когда я отворачивался, в попытках прикрыться. Если бы ты знал, сколько раз к коже прикасались не потому, что хотели согреть, а чтобы унизить, и побольнее. Если бы ты знал, через что прошли эти виски, эти руки, эти губы — тебе, может быть, расхотелось бы их так ласково и трепетно целовать. Может быть, ты бы резко отдёрнул ладонь и с презрением бы вытер губы. — Как это не стоило, ё-маё… тебя одного нельзя было… эт самое… оставлять. Мало ли что. Вновь повисла неуютная тишина, пока её неожиданно не разрезало громкое, предательское урчание живота. Андрей вздрогнул и тут же закашлялся, пытаясь скрыть этот ужасающий звук, напоминавший вой раненной белуги. Щёки и уши вспыхнули, чуть ли не подгорая. — Тебе это… — Миша моментально оживился. — У меня пирожки есть. Хочешь? — Не-не, не волнуйся, Миш. Ужин скоро… — торопливо залепетал Андрей. — Это так… оно иногда… — Я ща! Я мигом, эт самое! — Миша уже схватился за ручку двери и вылетел в коридор, даже не закрыв её. Андрей остался сидеть, глядя в пустой проём, и больше всего на свете хотел, чтобы Миша убежал и не вернулся. Не потому, что не хотелось его видеть. Наоборот. Просто всё это было слишком… глупо, смешно и стыдно. Надо было есть то, что дают, и не выкобениваться. Миша влетел обратно вихрем, сжимая в руке прозрачный кулёчек и по дороге лихорадочно думая, не успел ли Лёша обслюнявить пирожки, прежде чем решил их «пожертвовать» горячо любимому братцу. Подскочив к кровати, он сунул кулёк в руки растерянному Андрею. — Во. Тебе. Х-хорошие, ё-маё… — Это много, Миш… правда, я не могу такое принять… — Какое такое? Обычные пирожки. — Тогда давай хотя бы напополам? — выдавил Андрей, понимая, что отвертеться от такого угощения не получится, а жрать одному в одну харю как-то совсем по-жлобски. — А то не буду. Миша помялся секунду, но кивнул. Ему самому жрать хотелось до чертиков — внутри давно уже была не дыра, а какая-то космическая воронка. Он ел всё и всегда, и при этом оставался худым, как шпала, чем когда-то страшно расстраивал маму. Ему и больничная еда заходила на ура — захочешь жрать, всё съешь. Это, конечно, не Фискины обеды, но и не выбирать. А Андрей… он хрупкий, тонкий, ему бы по-хорошему что-то тёплое, домашнее и вкусное на постоянной основе подсовывать. Пирожки оказались с капустой — до ужаса промасленные, давно потерявшие всякий намёк на хруст. Остывшее дрожжевое тесто тянулось резиной, начинка пожухла и пахла старым маслом. Но Андрей был готов поклясться, что ничего вкуснее в жизни не ел. Он набросился на пирожок, как голодный зверёк, и только спустя секунду понял, что издал какой-то сдавленный звук, больше похожий на рык. Щёки снова вспыхнули. Он мысленно отвесил себе подзатыльник и заставил себя жевать медленно, аккуратно, растягивая каждый кусочек. Миша тоже жевал, но ел куда менее сосредоточенно: то и дело украдкой поднимал глаза на Князева, наблюдая, как тот аккуратно вгрызается в тесто, стараясь не уронить ни крошки. Несколько минут в палате стояли только тихое шуршание пакета да приглушённое, невольное мычание. — Спасибо, Миш, — Андрей украдкой облизал большой палец, слизывая блестящую жирность, и тут же отвёл взгляд. — Я, кажется, ещё никогда такого вкусного пирожка не ел… А ты их где достал? — И я, — Миша хмыкнул. — Брат принёс, ё-маё… Жалко только, что остыли быстро. Надо бы Лёшку попросить ещё принести. И не только пирожков. И не только Лёшку. — Миш, а ты… — неуверенно начал Андрей, сжимая в пальцах край свитера. — Ты как здесь очутился? — А… — Миша небрежно махнул рукой, будто речь шла о пустяке. — В подворотне подрался. Потасовка такая началась… — он говорил и сам не понимал, зачем врёт и почему именно так. — Меня потом пырнули ножиком, ну и вот… я здесь. А ты? Миша замолк, переваривая собственные слова. Что, блять, он только что сказал? — Я? — Андрей помрачнел и плечи его непроизвольно сжались. — Меня с-сбили… и вот я… — он замолчал, но, встретившись взглядом с до безумия перепуганными шоколадными глазами напротив, всё же выдохнул: — Позвонок к херам раздроблен. И я… инвалид я, короче. Во. Я никогда не встану. Миша поджал губы так сильно, что побелели края. Внутри всё сжалось от резкого, физического желания упасть к этим неподвижным ногам и громко, бессовестно разрыдаться, как ребёнок. — Мне так жаль… — выдавил он тихо. — Ты хоть знаешь, кто это был? Андрей равнодушно пожал плечами и принялся ногтем выцарапывать на кожаном подлокотнике какие-то бессмысленные узоры, предпочитая умолчать. — А ты… — Миша облизнул пересохшие губы. — Ну… совсем не можешь встать? — Я их даже не чувствую, Миш, — Андрей горько усмехнулся. — Вообще. И врач ничего хорошего не говорит. Я таким буду навсегда. Не навсегда, Андрюш. Не навсегда. Я поставлю тебя на ноги, слышишь? Поставлю! Чего бы мне это не стоило. Ты меня ещё обгонять будешь, и язык мне показывать, пробегая мимо… — А ты пробовал? — Нет. И не хочу. Какой смысл? — Андрей раздражённо дёрнул плечом. В его голосе прорезалась колючая усталость, но укол совести не позволил ему выгнать гостя, хотя тот, казалось, уже подошёл слишком близко к запретной черте. Миша, уловив злые нотки, поспешно кивнул. — Прости… я… эт самое… болтун жуткий, во. Знаешь, как меня в семье прозвали? Птица-говорун. Не затыкался никогда. Ты не стесняйся мне говорить, когда мне заткнуться, лады? Андрей усмехнулся — едва заметно, уголком губ, — но так и не нашёлся, что ответить. Да и не хотелось ничего говорить. Хотелось только слушать. Слушать, как этот немного сбивчивый, тёплый, чуть хрипловатый голос обволакивает со всех сторон, как он заполняет пустоту палаты, вытесняя из неё холод и гулкую тишину. Не затыкайся, Миша. Пожалуйста, никогда не затыкайся. Андрей прикрыл глаза. В комнате от одного только присутствия Миши стало невероятно тепло. Бунтующий желудок понемногу притих, перестал скрести и урчать, и вместо тревоги пришло странное, забытое ощущение безопасности. Он слушал, как Миша что-то ещё бубнит — про брата, про дурацкое прозвище, про то, как в детстве однажды свалился с дерева, — слова текли мимо, не требуя ответа. Захотелось спать. Просто закрыть глаза и позволить голосу укачать себя. — Утомил я тебя, да? — Миша вздохнул и поднялся. — Мне надо меньше болтать… Андрей, кажется, его уже не слышал. Подперев порозовевшую щёку ладонью, он тихо сопел, не реагируя на слова. Только ресницы подрагивали, а голова понемногу клевала вперёд от неудобного положения. — Эй… — Миша растерянно шагнул ближе. Он поспешно подхватил клюющую голову в ладони. Андрей не проснулся — только доверчиво притёрся щекой к его пальцам и удовлетворённо замычал. Миша замер. Он бы простоял так всю ночь, придерживая светлую голову, лишь бы не тревожить сон. Андрей поёжился, и по его коже пробежали мурашки. Осторожно, строго кладя ладони только туда, куда Андрей позволял прикасаться в первые дни, Миша во второй раз помог ему лечь. Андрей только смешно поводил носом, чмокнул во сне, но ладонь Миши не выпустил — зажал её щекой вместе с подушкой. — Миша… — сонно протянул он, едва размыкая губы. — Придёшь завтра? — Конечно приду, Андрю… — ласковое почти сорвалось с языка, но Миша спохватился. — Андрюха. Давай, эт самое, на улицу завтра выйдем? В снегу поваляемся… — Я не проеду по сугробам… — Так я тебя донесу… Сил ответить на это не было. Его донесут. Миша решил, что он уснул окончательно, и осторожно, боясь разбудить, приблизился к его лицу, желая украдкой коснуться губами виска, как тогда ночью. Но Андрей, едва почувствовав горячее дыхание у уха, резко дёрнулся назад. Паника вспыхнула мгновенно, и он судорожно оттолкнул ладонь, к которой ещё секунду назад доверчиво ластился, отпрянул, тяжело дыша, с расширенными глазами, в которых больше не было сна, а только резкий и оголённый страх. Пьяное угарное дыхание зашипело над самым ухом: — Андрюш, сладость моя, ну ты чего рыпаешься? Куда ты хочешь убежать? Кому ты нужен? Его ударили по щеке, пытаясь привести в чувство. — Не выёживайся, сука. У тебя ещё гости. Гордей похлопал его по вспухшей, болезненно сжимающейся дырке. — Блять. Сожмись. А то ты не такой узкий, как был. Ведро. Как будто кулаком отъебали. Андрей лишь теснее стиснул зубы, ощущая смачный липкий плевок между ягодиц и очередной член. — Я сейчас солью в тебя, и ты всё-всё примешь, как покорная давалочка, — полился незнакомый, сладко-приторный голос. — Бля, не знаю, куда спустить. На личико или в задницу? — прорычал голос Гордея сверху. Он яростно надрачивал, наслаждаясь картиной. — Личико хорошее. — Не надо, Миш. Не надо… — Андрей спрятал лицо в подушку, будто хотел раствориться в ней, позорно закрываясь от чужого взгляда. — Не надо. Не трогай. Миша оторопел, замер, словно его окатили ледяной водой. Ещё вчера ночью тот, захлёбываясь от кошмара, сам тянулся к теплу, хныкал что-то невнятное, не отталкивая осторожных поцелуев в висок — только в висок, ничего больше. Что же эти ублюдки с ним сотворили…? — Я не буду. Не бойся. Прости, — Миша медленно убрал ладонь, которая так и лежала на подушке, не решаясь даже пригладить растрёпанные волосы. — Я… я только одеяло тебе поправлю, ё-маё… не бойся. Андрей чувствовал, как тёплые пальцы подтолкнули валиком одеяло под бока, аккуратно завернули его вокруг ног, создавая подобие кокона. Ткань мягко обернула ступни и тяжёлая ладонь задержалась поверх них немного дольше, чем нужно.

***

Выйдя оттуда в трансе, Миша с досадой надавал себя хороших пощечин. Ну чего полез? Чего его понесло целоваться? Куда? Зачем? — Дурак… — пробормотал он себе под нос и хлопая себя по лбу. Огорчённый собственным порывом, Миша сначала машинально направился к своей палате, но на полпути резко остановился и сменил направление — ноги сами понесли его к дежурному телефону в конце коридора. Нужно было что-то делать. Хоть что-то. Дождавшись окончания разговора какой-то бабки, Миша поспешно схватил трубку, чтобы та не досталась очередной любительнице почесать лясы. — Алё, алё, общежитие слушает. — Шур, дай, пожалуйста, Лёшку. — Эй! — послышалось за пределами трубки. — Миша зовёт! Оставь кота в покое! Ща… — уже в трубку: — Ты как? — Я нормально. — Признался? — Нет. Не смог. Потом. — Миша! — послышался детский голосок. — Лёш, послушай меня. Ты когда завтра ко мне дойдёшь… принеси, пожалуйста, чего-то поесть. Пирожков принесёшь? Пожалуйста. А хотя неси всё съедобное, ё-маё, не мелочись. — Х-хорошо. Миш… ты чего? — Ничего. Просто… надо. И не трогай кота! Убедившись, что у Балу с братом всё в порядке, что кот жив и отмыт от зелёнки, Миша набрал второй номер. — Алё… Фиса? Это Миха. Мне нужна твоя помощь… — голос его стал ниже и серьёзнее. — Скажи… если человек… если у него позвоночник к херам… это вообще… можно что-то сделать?