The Void Inside

Сеул. Район Каннам. 3:47 AM. Ночь в этом городе никогда не бывает тихой. Даже в предрассветный час, когда приличные люди уже давно видят десятые сны, Сеул гудит — приглушенно, но неумолимо, как трансформаторная будка за стеной. Где-то на двадцать третьем этаже стеклянного муравейника айдолы до сих пор репетируют хореографию под выключенным светом, чтобы соседи не вызвали полицию. Где-то в подземном клубе в Хондэ только начинается второй сет диджея, чье имя никто не выговорит с первого раза. Где-то старушка в Чонно уже открывает свою крошечную закусочную, потому что ей надо кормить внуков, а зять опять пропил все деньги. Сеул никогда не спит. Но сегодня в его бессонном теле сияет рана. Элитный жилой комплекс «Трил Тауэрс» — три башни из стекла и стали, каждая под триста метров высотой, с вертолетной площадкой на крыше и подземным паркингом, где место стоит дороже, чем квартира в спальном районе. Здесь живут те, кто делает этот город таким, какой он есть: директора крупнейших корпораций, звезды экрана, политики, скрывающие свои лица за тонировкой «мерседесов» с мигалками в бардачке. Здесь живут неприкасаемые. Именно поэтому, когда в 3:47 ночи диспетчер полиции приняла вызов с адресом «Трил Тауэрс, башня А, 47 этаж», она сделала то, что делала всегда в таких случаях — перевела звонок выше. Намного выше. Потому что если в «Трил Тауэрс» случилось что-то плохое, это уже не рядовое происшествие. Это бомба, способная разнести в клочья рейтинги, контракты и политические карьеры. А бомбы должны обезвреживать лучшие саперы. --- Столичное управление полиции Сеула. Отдел по расследованию особо тяжких преступлений. 4:15 AM. В кабинете генерального следователя Хван Йеджи горел свет. Впрочем, он горел здесь всегда. Секретарши на проходной уже давно перестали делать ставки на то, спит ли «Железная леди» вообще. Поговаривали, что у неё есть тайная комната где-то в недрах управления, оборудованная под капсулу криогенного сна, как у космонавтов. Другие шептались, что она вообще не человек, а биоробот, созданный японскими учеными для внедрения в корейскую правоохранительную систему. Третьи, самые суеверные, крестились при упоминании её имени и утверждали, что она продала душу дьяволу за возможность видеть правду в мертвых глазах. Сама Хван Йеджи, если бы услышала эти сплетни, вероятно, слегка приподняла бы идеальную бровь и ничего не ответила. Не потому что она была высокомерна — хотя высокомерия ей было не занимать. А потому что люди для неё были просто... неинтересны. Их разговоры. Их страхи. Их глупые попытки казаться значимыми в мире, где смерть в конечном итоге уравнивает всех. Смерть — вот что было по-настоящему интересно. Поэтому, когда в 4:15 утра на её личный спутниковый телефон (номер, известный от силы десяти людям во всем Сеуле) поступил звонок, Йеджи не спала. Она сидела за своим столом из черного дерева, заваленным отчетами о вскрытиях, и пила остывший зеленый чай, глядя в окно на ночной город. — Слушаю, — её голос звучал ровно, без тени сонливости. Некоторые коллеги подозревали, что она вообще никогда не говорит иначе — даже во сне, даже во время секса. Впрочем, о том, был ли у неё секс, тоже ходили легенды. — Хван. — Голос начальника столичного управления звучал напряженно, даже сквозь шифрованную линию связи. — Извините за поздний звонок. Йеджи мысленно отметила: «поздний». Начальник управления, человек, который отчитывался перед министром и президентом, извинялся перед ней за поздний звонок. Забавно. Она никогда не просила этого трепета, но и не препятствовала ему. Это делало работу проще. — Я слушаю, — повторила она, давая понять, что прелюдии не нужны. — «Трил Тауэрс». Башня А, сорок седьмой этаж. Пентхаус. Кан Сокчжу. Йеджи моргнула. Один раз. Для человека с её диагнозом это было эквивалентно тому, как если бы обычный человек выронил чашку. Кан Сокчжу. Лицо главного вечернего выпуска новостей канала KBS. Человек, которого в Корее знали абсолютно все — от пятилетних детей до столетних стариков в домах престарелых. Национальное достояние. Совесть нации. Голос, которым говорила сама истина. Мертв. — Подробности? — тон остался ровным, но рука уже потянулась к стилусу, чтобы делать заметки на планшете. — Это... — начальник запнулся. Впервые за три года их знакомства. — Хван , я отправлю вам фотографии. Но предупреждаю сразу: это жесть даже по нашим меркам. Я такого не видел за тридцать лет службы. — Тем интереснее, — Йеджи поднялась из-за стола, одним плавным движением поправляя воротник белоснежной блузки. — Я выезжаю. Оцепите здание. Никого не подпускать к телу до моего приезда. Даже криминалистов. Даже начальника управления, — добавила она с тенью усмешки. — Уже сделано. С вами хочет работать один... консультант. Йеджи замерла на полпути к вешалке, где висел её неизменный черный плащ. — У меня нет консультантов. Я работаю одна. — Она уже в пути. Неофициально. Приказ сверху. Пауза. Тишина в трубке была такой плотной, что её можно было резать скальпелем. — Она? — переспросила Йеджи, и впервые за весь разговор в её голосе мелькнуло нечто, отдаленно напоминающее эмоцию. Любопытство. Опасное, как у кошки, заметившей шевеление в траве. — Бывший капитан Шин Рюджин. — Начальник выдохнул так, словно признавался в государственной измене. — Я знаю вашу историю. Но это не моя прихоть. Она нужна нам на этом деле. Вы нужны нам на этом деле. Вместе. Йеджи молчала ровно пять секунд. Для неё это была вечность. — Я поняла, — сказала она наконец. — Мы встретимся на месте. Она отключилась, не дожидаясь ответа. Стилус в её руке хрустнул. Тонкий, керамический, стоивший как хороший ужин в ресторане с мишленовской звездой — переломился пополам. Йеджи посмотрела на обломки в своей ладони с легким недоумением. Мелкая моторика никогда не подводила её. Она могла препарировать глазное яблоко, не повредив хрусталик, могла написать многотомный отчет каллиграфическим почерком, могла — в прошлом — касаться Рюджин так нежно, что та выгибалась дугой и просила еще. Могла. Но сейчас её пальцы сжались сильнее, чем следовало. — Интересно, — сказала Йеджи вслух пустому кабинету. — Очень интересно. Она подошла к вешалке, сняла плащ и, не оглядываясь, вышла. --- «Трил Тауэрс». 5:03 AM. Рассвет в Сеуле наступает медленно, неохотно, словно подросток, которого пытаются разбудить в школу. Сначала небо на востоке становится серым, потом бледно-розовым, и только спустя час золото начинает пробиваться сквозь смог и облака. К пяти утра было еще темно. Но фасад башни А «Трил Тауэрс» был залит светом прожекторов, установленных полицейскими фургонами. Мигалки — синие, красные, белые — пульсировали в такт невидимому сердцебиению города, отражаясь в стеклах соседних небоскребов. Желтая лента оцепления была натянута в три ряда, и за ней уже толпились зеваки — ранние бегуны, доставщики еды на скутерах, пара журналистов с длиннофокусными объективами, которые успели примчаться быстрее, чем официальный пресс-секретарь объявил бы сбор. Йеджи вышла из своего черного «Генезиса» ровно в 5:03. Водитель, немолодой мужчина с лицом человека, повидавшего всякое, даже не попытался открыть ей дверь — знал, что генеральный следователь не выносит этой театральщины. Она шла к подъезду, и полицейские расступались перед ней, как море перед Моисеем. Кто-то отводил глаза, кто-то здоровался, почтительно склоняя голову, но никто не осмелился заговорить первым. Потому что Хван Йеджи в пять утра на месте преступления — это было зрелище, перед которым хотелось то ли преклонить колени, то ли перекреститься. Она была высокая — метр семьдесят два на каблуках, которые она носила даже здесь, даже ночью, даже в морге, где скользкие полы могли убить быстрее, чем любой преступник. Черный плащ развевался за спиной, как крылья. Рыжие волосы стянуты в идеально гладкий хвост. Ни грамма макияжа, но кожа светилась в свете прожекторов фарфоровой белизной. Глаза. Люди всегда боялись её глаз. Темные, глубокие, они смотрели на мир без обычного человеческого фильтра. В них не было осуждения, сочувствия, любопытства или скуки. В них была абсолютная, пугающая пустота, в которой, если всмотреться, начинало мерещиться что-то древнее и холодное, как космос. Когда Йеджи смотрела на тебя, ты переставал чувствовать себя человеком. Ты становился объектом. Набором данных. Биологическим материалом. Она вошла в вестибюль, где её уже ждал капитан местного отделения — круглолицый мужчина с испариной на лбу, несмотря на кондиционеры. — Хван! — Он почти бежал за ней, перебирая короткими ногами, пока Йеджи направлялась к лифтам уверенной походкой человека, который бывал здесь тысячу раз (хотя была впервые). — Спасибо, что приехали так быстро! Мы сохранили всё в неприкосновенности, как вы приказали, охрана выставлена на каждом этаже, лифты заблокированы, только служебный работает, мы... — Личность человека, обнаружившего тело, — перебила Йеджи, нажимая кнопку вызова лифта. — А? А, да. Уборщица. Пак Ёнхе, пятьдесят три года. Работает в комплексе восемь лет, характеристика идеальная. Она заходит в пентхаус раз в три дня для генеральной уборки. Сегодня должна была прийти в семь, но её попросили прийти пораньше — сам Кан Сокчжу якобы оставил сообщение в диспетчерской, что ему нужно срочно подготовить квартиру к приему гостей вечером. — Якобы? Капитан сглотнул. — Сообщение проверили. Оно действительно было оставлено, голос на записи — Кана Сокчжу. Временная метка — вчера, 19:42. Но Кан Сокчжу вчера в 19:42 вел прямой эфир на KBS. У нас есть запись. Лифт открылся с мелодичным «динь». Йеджи шагнула внутрь, капитан за ней. — Значит, голос синтезировали. Дальше. — Уборщица поднялась в 4:30 утра, как её просили. Открыла дверь своим ключом (доступ есть у всего обслуживающего персонала, это стандарт для таких комплексов). Вошла. И через три минуты выбежала обратно с криками. Охрана вызвала полицию. Мы приехали в 4:52. — Где уборщица сейчас? — В машине скорой. У неё истерика, ей вкололи успокоительное. Мы не смогли толком допросить. Йеджи кивнула. Лифт полз вверх, отсчитывая этажи на светящемся табло. 25... 32... 41... — СМИ уже знают? — К сожалению, да. Камеры у подъезда засняли скорую и полицию, кто-то слил информацию. Через час здесь будет столпотворение. У нас максимум два часа до того, как ситуация выйдет из-под контроля. — Мне не нужно два часа. — Йеджи поправила перчатки — тонкие, латексные, которые она надела прямо поверх идеального маникюра. — Мне нужно десять минут с телом. Капитан хотел что-то сказать, но лифт остановился, двери открылись, и воздух с 47 этажа ударил в лицо. Йеджи вдохнула. И улыбнулась. Никто не заметил этой улыбки — капитан был сзади, а полицейские в коридоре слишком заняты, пытаясь выглядеть занятыми. Но улыбка была. Короткая, хищная, исчезнувшая быстрее, чем тень от пролетевшей птицы. Запах. Металлический, сладковатый, с едва уловимыми нотками чего-то пряного, как сандаловое дерево. Запах смерти, но не простой. Смерти ритуальной, подготовленной, продуманной. Йеджи обожала этот запах. Она прошла по коридору, мимо двух полицейских в форме, мимо взволнованного управляющего комплексом в строгом костюме, которого держали под руки, чтобы не упал. Двери в пентхаус были распахнуты настежь, и оттуда лился яркий свет — кто-то додумался включить люстры. — Выключите свет, — бросила Йеджи на ходу. — Верхний свет искажает тени. Оставьте только то, что было включено в момент обнаружения. — Мы... мы не знаем, что было включено, — проблеял кто-то. — Узнайте. У управляющего есть доступ к системе «умный дом». Запросите данные за последние 24 часа. Мне нужно знать, какой свет горел, работал ли телевизор, открывались ли окна, менялась ли температура. Всё. Она перешагнула порог. И остановилась. --- Пентхаус Кана Сокчжу. 5:07 AM. Квартира была огромной. Йеджи мысленно прикинула метраж — под двести, наверное, с панорамными окнами во всю стену, выходящими на южную часть города. Мебель — итальянский минимализм, светлый дуб, бежевый текстиль, пара абстрактных картин, которые наверняка стоили как её машина. Дорого, безвкусно, стерильно. Жилище человека, который так и не понял, кто он есть, и пытался купить индивидуальность в дизайнерских шоурумах. Но сейчас всё это было неважно. Потому что в центре гостиной, под огромной хрустальной люстрой, которую кто-то забыл выключить (или наоборот, включил специально?), висел Кан Сокчжу. Висел — в прямом смысле слова. Он не был повешен в классическом понимании. Никакой петли, никакой табуретки, опрокинутой под ногами. Кан Сокчжу был привязан к люстре сложной системой веревок, которые фиксировали его тело в позе, напоминающей... Йеджи склонила голову, рассматривая. Распятие? Нет, руки не разведены в стороны, а связаны за спиной, но при этом подтянуты вверх, так что плечи вывернуты почти до хруста. Поза эмбриона? Нет, ноги, наоборот, широко разведены и привязаны к двум тяжелым креслам, стоящим по бокам. Тело висело в воздухе, в метре от пола, слегка покачиваясь — видимо, от сквозняка, который шел из приоткрытого окна. Йеджи медленно обошла тело по кругу, не касаясь его, просто впитывая картину целиком. Полицейские в дверях затаили дыхание. Капитан, рискнувший войти следом, стоял бледный, как стена. Кан Сокчжу был обнажен. Полностью. И это было первой странностью — для корейской культуры, где даже мертвое тело стараются прикрыть из уважения, публичная нагота была немыслимым оскорблением. Второй странностью были раны. Они не были хаотичными. Это не было убийство в припадке ярости, когда жертву режут снова и снова, пока нож не выскользнет из окровавленных рук. Каждая рана была нанесена с хирургической точностью. На груди — длинный вертикальный разрез, от ключицы до солнечного сплетения, но неглубокий, только кожа. Кожа была отвернута в стороны и зафиксирована маленькими булавками, обнажая мышечный слой, но не повреждая его. На животе — иероглиф. Настоящий, вырезанный ножом. Йеджи прищурилась, разбирая. — «Лжец», — произнесла она вслух. — На древнекитайском. Стиль эпохи Чосон. Капитан икнул. На руках и ногах были следы связывания — глубокие борозды, говорящие о том, что жертва долго и безуспешно пыталась освободиться. Но на лице... на лице Кана Сокчжу застыло выражение, которое Йеджи видела всего несколько раз в своей карьере. Он не кричал. Он не молил о пощаде. Он смотрел на своего убийцу с выражением... — Узнавания, — прошептала Йеджи. — Он знал его. Или её. И был удивлен, что это делает именно этот человек. Удивлен настолько, что забыл бояться. — Простите? — Капитан рискнул подойти ближе. — Вы можете понять это по лицу? Он же мёртв уже несколько часов, мышцы расслаблены... — Мышцы расслаблены, но следы сокращений остаются в глубоких слоях дермы до шести часов после смерти, если смерть наступила при сохраненном мышечном тонусе, — автоматически ответила Йеджи, не отрывая взгляда от тела. — Плюс положение глазных яблок, плюс микроразрывы капилляров в склере. Он умер с широко открытыми глазами, капитан. Он смотрел на убийцу в момент смерти. И в этом взгляде не было ужаса. Только... вопрос. Как будто он хотел спросить: «Ты? Почему ты?» Капитан нервно сглотнул. Ему казалось, что Йеджи разговаривает с телом, а не с ним. Или через тело — с ним. И это было жутко. — Время смерти? — спросила она, наконец отрывая взгляд от лица жертвы и переключаясь на руки. Пальцы, длинные, холеные, пальцы человека, который всю жизнь говорил перед камерами и подписывал контракты — были сломаны. Все до одного. Каждая фаланга. — Мы... мы еще не проверяли, но скорая сказала, что, судя по температуре... — Я спрашиваю не скорую, — перебила Йеджи. Она достала из кармана плаща тонкий цифровой термометр и лазерный указатель. — Температура тела — 31.2 градуса. Оконное стекло разбито? Нет, окно просто приоткрыто, температура в помещении 23 градуса. Трупное окоченение в жевательных мышцах и мышцах шеи — полное. В верхних конечностях — начинается, в нижних — еще нет. Кровь в сосудах глазного дна начинает свертываться. Петехиальные кровоизлияния под кожей отсутствуют, значит смерть не от удушья, он был еще жив, когда его подвешивали. Она говорила это так, будто читала лекцию студентам, а не описывала мертвеца, висящего в люстре. — Шесть часов. Плюс-минус сорок минут. Смерть наступила между 22:30 и 23:30 вчерашнего вечера. Капитан судорожно записывал в блокнот, хотя через минуту забудет всё, что услышал, потому что мозг отказывался воспринимать эту информацию как реальность. — Следы борьбы? — продолжала Йеджи, обходя тело с другой стороны. — Минимальные. Ссадины на запястьях от веревок, но под ногтями чисто, значит либо он не сопротивлялся, либо был связан до того, как очнулся. Следы инъекций? — она наклонилась, всматриваясь в локтевые сгибы. — Есть. Две точки. Седативные. Его усыпили, связали, а потом разбудили. И пытали. — Боже мой... — выдохнул капитан. — Бога здесь нет, — отрезала Йеджи. — Есть только убийца и жертва. И улики. Не отвлекайтесь. Она замолчала, делая мысленные заметки. Пытали долго, методично. Сломали пальцы — по одному, с паузами, чтобы жертва успевала осознать боль. Потом разрезали кожу на груди — неглубоко, не смертельно, только чтобы унизить, показать, что тело больше не принадлежит хозяину. Потом вырезали иероглиф на животе. Потом подвесили к люстре. И оставили умирать. От чего именно он умер? Потери крови? Болевого шока? Асфиксии от положения тела? Йеджи предстояло выяснить это на вскрытии. Но кое-что она могла сказать уже сейчас. — Убийца — не наёмник, — произнесла она вслух. — Это личное. Очень личное. Он или она потратили на это часы. Рисковали быть пойманными. Хотели не просто убить — хотели, чтобы Кан Сокчжу страдал. Чтобы понял. Чтобы перед смертью осознал, за что его казнят. — Казнят? — переспросил капитан. Йеджи указала на связанные руки, на положение тела, на вырезанный иероглиф. — Это не убийство. Это экзекуция. Древняя корейская казнь для государственных преступников и лжецов. Называется «нольчжи» — подвешивание с выворачиванием суставов. Применялась в пятнадцатом веке для тех, кто лжесвидетельствовал против короля или знати. Жертву подвешивали так, чтобы вес тела постепенно выворачивал плечевые и тазобедренные суставы. Смерть наступала от болевого шока через несколько часов, если жертву не добивали. В комнате повисла тишина. Капитан смотрел на Йеджи с ужасом и восхищением одновременно. Откуда она, генеральный следователь, судмедэксперт, психотерапевт, знает такие детали средневековых казней? Впрочем, вопрос был риторическим. Хван Йеджи знала всё. — Это сообщение, — продолжила она. — Киллеры так не работают. Киллеры стреляют в затылок или подкладывают бомбу в машину. Это послание. И не нам. — А кому? Йеджи впервые за всё время повернулась к нему лицом. Её глаза были абсолютно спокойны, и в этом спокойствии читалось нечто такое, отчего у капитана похолодело внутри. — Тем, кто знает, что значит этот иероглиф. Тем, кто знает эту казнь. Тем, кто поймет, что Кан Сокчжу умер не просто так. Он умер за то, что сказал. Или не сказал. Или сказал не то. Она снова повернулась к телу. — Фотографы уже работали? — Да, мы сделали полную съемку, как только приехали, еще до вас. — Хорошо. Тогда снимайте тело. Аккуратно, не повредив узлы. Мне нужны эти веревки в лаборатории, и мне нужно, чтобы кто-то задокументировал каждый узел, каждое переплетение. Тот, кто это делал, знал, что делает. Это не любитель, связавший первую в жизни веревку. Это человек, который изучал вопрос. Она сделала шаг назад, давая дорогу криминалистам, и только тут заметила, что в комнате, кроме неё и капитана, есть кто-то еще. Он стоял в тени, у стены, почти сливаясь с темнотой. Высокий, худощавый, в черной толстовке с капюшоном, надвинутым на глаза. Йеджи не слышала, как он вошел. Она вообще не почувствовала его присутствия до этой секунды — а она всегда чувствовала присутствие людей, даже затылком, даже сквозь стены. Это было... интересно. Человек в капюшоне шагнул вперед, и свет люстры упал на его лицо. Йеджи моргнула. Один раз. Перед ней стояла Шин Рюджин. --- Она изменилась. Это была первая мысль Йеджи, чисто аналитическая, как запись в протоколе: «Объект демонстрирует признаки физических и, предположительно, психологических изменений за период 18 месяцев». Рюджин всегда была красива — той резкой, опасной красотой, которая привлекает внимание, даже когда она просто стоит в очереди за кофе. Высокие скулы, острый подбородок, глаза вразлет, как у дикой кошки. Волосы — раньше длинные, темные, которые она вечно собирала в небрежный пучок на затылке — теперь были коротко острижены. Шрамы. Над левой бровью — тонкий белый рубец. На скуле — едва заметная неровность кожи. Раньше их не было. Она похудела. Сильнее, чем следовало. Черная толстовка висела на плечах мешком, джинсы обтягивали бедра, которые стали острее. Но осанка осталась прежней — спина прямая, подбородок вздернут, взгляд исподлобья, который говорил: «Подойди — укушу». Глаза. Вот что изменилось больше всего. Раньше глаза Рюджин горели. Всегда. Даже когда она злилась, даже когда плакала (а Йеджи видела её плачущей дважды — оба раза после того, как они занимались любовью так, что стены дрожали). В них был огонь, жизнь, та самая дурацкая человеческая страсть, которую Йеджи изучала как феномен, но никогда не могла воспроизвести. Сейчас глаза Рюджин были потухшими. Серыми. Усталыми. И смотрели они на Йеджи с выражением, которое компьютер эмоций в голове генерального следователя определил как сложный коктейль из злости, боли, презрения и чего-то еще, не поддающегося классификации. — Консультант Шин Рюджин, — произнесла она. Голос был хриплым, будто она не пользовалась им несколько дней. — Прибыла для работы над делом. Йеджи молчала ровно три секунды. Для неё — вечность. — Я помню, кто ты, — сказала она наконец. — Вопрос в том, зачем ты здесь. — Вопрос в том, почему ты до сих пор не заметила очевидного, — парировала Рюджин, шагнув к телу. Она даже не взглянула на Йеджи, проходя мимо, как мимо предмета мебели. — Ты осмотрела раны, пальцы, положение. Но ты пропустила главное. Капитан переводил взгляд с одной на другую, чувствуя, как воздух в комнате наэлектризовывается до состояния, близкого к грозовому разряду. Йеджи приподняла бровь. Жест, который у любого другого человека означал бы удивление. У неё означал: «Это забавно. Продолжай, развлеки меня». — И что же я пропустила? Рюджин подошла к телу вплотную. Слишком близко для человека, не имеющего отношения к судмедэкспертизе. Криминалисты замерли, не зная, пропускать её или задерживать. Йеджи не подала знака, и они остались на местах. Рюджин протянула руку и осторожно, двумя пальцами, приподняла голову Кана Сокчжу за подбородок. — Смотри, — сказала она, обращаясь к Йеджи. — В рот. Что там? Йеджи шагнула ближе. Теперь они стояли плечом к плечу, обе перед телом, и запах Рюджин — терпкий одеколон, смешанный с запахом дешевого кофе из автомата и почему-то мятой — ударил в ноздри. Йеджи запретила себе вдыхать глубже. Она посмотрела в рот жертвы. И увидела. Во рту Кана Сокчжу, за щекой, лежал небольшой предмет. Кусочек ткани, свернутый в трубочку. Белый шелк. — Он засунут после смерти, — сказала Рюджин. — При жизни он бы подавился или выплюнул. Но убийца вложил это ему в рот, когда тело уже остывало. Вопрос — зачем? Йеджи молчала. Она действительно пропустила это. Сосредоточилась на ранах, на позе, на символике — и пропустила очевидную деталь, которая лежала прямо перед глазами. — Ты знаешь, что это? — спросила она. В её голосе впервые прозвучало нечто, отдаленно похожее на заинтересованность. — Шелк, — пожала плечами Рюджин. — Белый шелк. В древней Корее его засовывали в рот казненным предателям, чтобы их душа не могла вырваться наружу и проклясть короля. Чтобы последние слова умерли вместе с ними. Капитан поперхнулся воздухом. Йеджи медленно повернулась и посмотрела на Рюджин в упор. — Ты изучила вопрос, — сказала она. Это не было вопросом. — Я готовилась, — ответила Рюджин, не отводя взгляда. — В отличие от тебя. Они смотрели друг на друга. Полицейские в комнате перестали дышать. Казалось, даже люстра перестала покачиваться. В этом взгляде было всё то, что они не сказали друг другу восемнадцать месяцев назад. Все крики, все скандалы, все разбитые стаканы и хлопающие двери. Вся боль, которую Рюджин носила в себе, и всё холодное, изучающее любопытство, с которым Йеджи наблюдала за этой болью. Первой отвела глаза Рюджин. — Мне нужно выпить, — сказала она, резко разворачиваясь и направляясь к выходу. — Звони, если найдешь что-то еще, что пропустила. Она вышла, даже не взглянув на капитана. Йеджи осталась стоять у тела. Её лицо было абсолютно бесстрастным, но пальцы — те самые пальцы, которые минуту назад сломали стилус — слегка дрожали. — Капитан, — сказала она ровным голосом. — Распорядитесь, чтобы кусок ткани отправили в лабораторию в приоритетном порядке. И найдите мне полную биографию Кана Сокчжу. Всю. Начиная с его детского сада. — Слушаюсь, — капитан выбежал из комнаты быстрее, чем ему позволял возраст и вес. Йеджи еще раз посмотрела на тело. Потом на дверь, в которую вышла Рюджин. — Интересно, — сказала она тихо, почти неслышно. — Очень интересно. --- Столичное управление полиции. Отдел криминалистики. 7:45 AM. Здание управления к восьми утра гудело как растревоженный улей. Слух об убийстве Кана Сокчжу разнесся со скоростью лесного пожара — сначала по внутренним чатам, потом по закрытым каналам для прессы, а к семи утра уже и открытые новостные сайты пестрели заголовками: «Национальный диктор найден мертвым в своем пентхаусе», «Полиция подозревает ритуальное убийство», «Кто следующий?» В коридорах царила та особая атмосфера хаоса, которая возникает только в первые часы громкого дела, когда еще никто ничего не знает, но все уже чувствуют: это надолго. Это будет тот случай, о котором потом напишут книги и снимут документалки. В кабинете криминалистики, пропахшем проявителем и кофе, собралась команда, которой предстояло работать над этим делом. Бан Чан, нынешний начальник отдела по расследованию особо тяжких, обвел взглядом присутствующих и мысленно помолился всем богам, в которых не верил. — Итак, — начал он, когда дверь закрылась. — Вводная: у нас труп национального масштаба, убийца с медицинским или историческим образованием, и генеральный следователь, которая уже час торчит в морге с телом и никого не пускает. Есть вопросы? — Только один, — лениво протянул Ли Минхо, развалившийся на стуле с таким видом, будто его только что вытащили из постели (что, впрочем, так и было). — Какого хера здесь делает Шин Рюджин? Чан поморщился. Он знал, что этот вопрос возникнет. Минхо и Рюджин работали вместе три года, и Минхо был одним из немногих, кто не бросил её камнем после увольнения. Но и одним из тех, кто лучше всех знал, как низко она пала. — Она здесь, потому что я её позвал, — ответил Чан максимально спокойно. — И потому что начальник управления подписал приказ. — Она пила, — отрезал Минхо. — Она пила, и из-за неё сорвалась операция. Ты помнишь, да? Помнишь, как мы искали ту девчонку, а Рюджин в это время пила виски в подсобке? — Я помню, — голос Чана стал жестче. — Я также помню, что до этого она раскрыла семь убийств за два года. И что у неё нюх на такие дела, какого нет ни у кого в этом управлении. Включая тебя. Минхо хотел возразить, но его перебил звонкий голос: — А можно я скажу? Хотя бы «привет»? Все повернулись к Ян Чонину, младшему члену команды, который сидел за своим компьютером, заставленным фигурками из аниме, и жевал рисовый снек. Чонину было двадцать три, он выглядел на семнадцать, и его единственной суперсилой было умение взламывать что угодно — от телефонов подозреваемых до серверов национальных корпораций. В управлении его держали как секретное оружие, хотя он больше походил на потерявшегося старшеклассника. — Говори, — разрешил Чан. — Я просто хотел сказать, что Хван Йеджи меня пугает, — Чонин закинул в рот еще один снек. — Она смотрит на меня так, будто прикидывает, как я буду выглядеть на секционном столе. Феликс, стоявший у стены с планшетом в руках, фыркнул. Он был единственным, кто не боялся Йеджи — или, по крайней мере, умело это скрывал. — Она на всех так смотрит, — сказал он с легким австралийским акцентом, который не смог вытравить даже после пяти лет в Корее. — Это её способ говорить «доброе утро». — Способ говорить «доброе утро» — это улыбнуться и помахать рукой, — возразил Чонин. — А не просверлить в тебе дыру взглядом и пройти мимо, даже не кивнув. — Ты просто не привык к гениям, — усмехнулся Феликс. — А ты привык? — Я привык к Хенджину. Это почти одно и то же. При упоминании Хван Хенджина Минхо закатил глаза, а Чан едва заметно улыбнулся. История романа между Феликсом и Хенджином была в управлении притчей во языцех — двое оперативников, которые ненавидели друг друга первый месяц, флиртовали второй, а на третий их застукали целующимися в архиве. — Хенджин на месте? — спросил Чан. — Выезжает, — ответил Феликс, и в его голосе мелькнула тень беспокойства. — Он был на ночном дежурстве, когда поступил вызов. Сказал, что будет через двадцать минут. — Хорошо. Значит, ждем Хенджина, ждем заключения от Хван , и... Дверь распахнулась, и в кабинет влетела Чхве Джису. — Простите за опоздание! — выпалила она, запыхавшись. — Там в морге такое... Я не могла оторваться. Джису была судмедэкспертом, правой рукой Йеджи, и единственным человеком в управлении, кто мог находиться рядом с «Железной леди» больше часа и не покрываться холодным потом. Ей было двадцать семь, она носила очки в тонкой оправе и всегда улыбалась — даже когда препарировала трупы, от вида которых у нормальных людей начиналась рвота. — Что там? — напрягся Чан. — Она нашла кое-что, — Джису перевела дух. — В желудке жертвы. Рис. Сырой рис. И записка. — Записка? — переспросил Минхо, резко выпрямляясь. — Какая записка? — Древнекорейский иероглиф, — Джису достала телефон и показала фото. — Мы не сразу заметили, потому что рис был в пищеводе, пришлось делать разрез... Но Хван сказала, что это тоже часть ритуала. В древности предателям зашивали в живот рис, чтобы их души голодали в загробном мире. В комнате повисла тишина. Даже Чонин перестал жевать. — Господи Иисусе, — выдохнул Минхо. — Что за псих это сделал? — Псих, который очень хорошо знает историю, — раздался голос от двери. Все обернулись. В дверях стоял Хван Хенджин. Высокий, светловолосый (он перекрасился месяц назад, и все никак не могли привыкнуть), с темными кругами под глазами после ночного дежурства. Но улыбался он своей обычной улыбкой — той самой, из-за которой Феликс когда-то потерял голову. — Простите, что опоздал, — сказал он, проходя в комнату и коротко касаясь плеча Феликса. Жест был мимолетным, но Чонин снова закатил глаза — «опять эти голубки». — Заскочил в архив перед тем, как ехать сюда. — Зачем? — удивился Чан. — Потому что, когда я услышал про ритуальное убийство с отсылками к Чосону, я вспомнил кое-что, — Хенджин положил на стол Чана старую, пожелтевшую папку. — Дело пятилетней давности. Нераскрытое. Тогда нашли тело женщины — тоже связанной, тоже с ритуальными ранами. Тоже с рисом во рту. Чан уставился на папку. Потом на Хенджина. — Ты хочешь сказать... — Я хочу сказать, что наш убийца, возможно, не новичок. И что пять лет назад его не поймали. И что тогда дело вела... Он замолчал, переводя взгляд на дверь. — Шин Рюджин, — закончил за него Чан. — Тогда дело вела Шин Рюджин. --- Тот же кабинет. 8:15 AM. Через полчаса, когда все более-менее успокоились и Чонин успел сбегать за новой порцией снеков, в кабинет вошла Рюджин. Она была без толстовки — видимо, оставила где-то в коридоре. В простой черной футболке и джинсах, с мокрыми волосами (успела умыться?) она выглядела моложе, но одновременно старше — тот странный эффект, который бывает у людей, прошедших через ад и выживший. — Мне сказали, вы меня искали, — сказала она, останавливаясь у двери. — Садись, — Чан указал на стул рядом с Минхо. Рюджин села. Минхо демонстративно отодвинулся на пару сантиметров. Она не подала вида, что заметила. — Хенджин нашел старое дело, — начал Чан без предисловий. — Пятилетней давности. Женщина, тридцать два года, менеджер среднего звена в крупной корпорации. Найдена в своей квартире со следами пыток, ритуальных ранений и рисом в желудке. Рюджин замерла. — Ким Сора, — сказала она тихо. — Я помню. — Помнишь? Или помнишь, что дело не раскрыто? — съязвил Минхо. Рюджин повернулась к нему. Впервые за всё утро в её глазах появился огонь — злой, колючий. — Я помню каждую деталь этого дела, Ли Минхо. Потому что я три месяца не спала, пытаясь найти этого ублюдка. А потом меня отстранили, потому что начальству было плевать на какую-то менеджершу, когда на горизонте замаячило дело посочнее. И убийца ушел. — А потом ты ушла в запой, — Минхо не собирался сдаваться. — И забыла обо всем. Рюджин резко встала, опрокинув стул. — Заткнись, — сказала она. Голос был тихим, но в нем звенела сталь. — Ты понятия не имеешь, что я помню и о чем жалею. И если ты сейчас скажешь еще хоть слово про мой запой, я тебе лично вставлю этот стул в задницу, чтобы ты знал, каково это — иметь что-то чужое внутри. Минхо открыл рот, но Чан властно поднял руку. — Хватит. Оба. Рюджин перевела дыхание, подняла стул и села обратно. Её руки слегка дрожали. — Прости, — сказала она Чану. И, поколебавшись секунду, Минхо: — Прости. Я не должна была. Минхо буркнул что-то неразборчивое, но напряжение в комнате немного спало. — Расскажи нам про то дело, — попросил Чан. — Всё, что помнишь. Рюджин закрыла глаза на секунду, собираясь с мыслями. — Ким Сора, тридцать два года, работала в «Самсунг Электроникс» на должности менеджера по связям с общественностью. Никогда не была замужем, жила одна, вела тихий образ жизни. Ни врагов, ни проблем с законом, ни долгов. Обычная женщина, каких тысячи. — И всё же её убили, — вставил Чонин, который слушал, открыв рот. — Да. Убили жестоко. — Рюджин открыла глаза. — Тело нашли через три дня после смерти. Соседи пожаловались на запах. Она была привязана к стулу, руки и ноги сломаны, на груди вырезан иероглиф. Тот же самый, что у Кана Сокчжу. — «Лжец», — сказал Феликс, заглядывая в свои заметки. — Да. И во рту — кусок белого шелка. И рис в желудке. Я тогда полезла в историю, консультировалась с профессорами из университета. Мне объяснили про древние казни, про то, как наказывали предателей. Но Ким Сора не была предательницей. Она никого не предавала. У неё даже парня не было, чтобы изменить. — Тогда за что? — спросил Хенджин. — Я не знаю, — призналась Рюджин. — Мы перекопали всё. Её работу, её семью, её прошлое. Ничего. Абсолютно чистая женщина. И убийца просто исчез. Не оставил ни следа ДНК, ни отпечатков, ни свидетелей. Как призрак. В комнате повисла тишина. — А теперь он вернулся, — тихо сказал Чонин. — И убил телеведущего. — Или не он, — возразила Рюджин. — Или это подражатель. Или это кто-то, кто знал о том деле и решил повторить. Надо сравнивать почерк. — Этим займется Хван Йеджи, — кивнул Чан. — Она запросила материалы по старому делу. Рюджин усмехнулась — горько, без веселья. — Конечно. Она всё запросит. Всё проанализирует. Всё разложит по полочкам. И ничего не почувствует. — Ты о чем? — нахмурился Хенджин. Рюджин посмотрела на него. На Феликса, который стоял рядом с Хенджиным чуть ближе, чем нужно для простых коллег. На Чонина, который жевал снек и смотрел на всех круглыми глазами. На Минхо, который злился, потому что не умел прощать. На Чана, который пытался удержать эту разваливающуюся команду вместе. — Ни о чем, — сказала она, поднимаясь. — Мне нужно в морг. Поговорить с ней. — С Хван Йеджи? — уточнил Чан. — С трупом, — Рюджин направилась к двери. — С Хван Йеджи я уже говорила. Больше не хочется. Она вышла, оставив за собой тишину и недоумение. --- Столичное управление полиции. Морг. 9:30 AM. Морг находился в подвальном помещении управления — три комнаты: секционная, лаборатория и кабинет заведующей, который никто, кроме Йеджи, никогда не видел. Спускаться сюда боялись даже видавшие виды оперативники, потому что здесь пахло формалином, смертью и ещё чем-то неуловимым, отчего по коже бежали мурашки. Рюджин спускалась по лестнице и чувствовала, как сердце начинает биться быстрее. Не от страха — от морга она никогда не боялась. От другого. Восемнадцать месяцев. Их разделяло восемнадцать месяцев молчания, восемнадцать месяцев, в течение которых Рюджин пила, ненавидела себя, ненавидела Йеджи, ненавидела весь мир, а потом перестала пить и просто существовала в серой пустоте, где не было ничего, кроме сожалений. Она толкнула дверь секционной и вошла. Йеджи стояла у стола с телом. Она была в хирургическом костюме — стерильном, зеленом, который сидел на ней как дизайнерский наряд. В руках — скальпель. На лице — никакого выражения. Рядом с ней, с другой стороны стола, стояла молодая девушка, которую Рюджин видела впервые. Лет двадцать, не больше, в таком же хирургическом костюме, с круглым испуганным лицом и глазами, полными благоговейного ужаса. Она держала лоток с инструментами и, кажется, боялась дышать. — Это стажерка? — спросила Рюджин вместо приветствия. Йеджи даже не подняла головы. — Шин Юна, студентка четвертого курса медицинского университета. Проходит практику в нашем отделении. — Привет, — Рюджин попыталась улыбнуться девушке, но та только часто заморгала и еще сильнее вжала голову в плечи. — Не отвлекай её, — сказала Йеджи. — Она здесь, чтобы учиться, а не болтать. — Как скажешь, — Рюджин подошла ближе к столу. — Что нашла? Йеджи наконец подняла глаза. На одно короткое мгновение их взгляды встретились — и Рюджин снова почувствовала этот холод, от которого когда-то хотелось то ли закричать, то ли прижаться к Йеджи и не отпускать никогда. — Смерть наступила от болевого шока, осложненного остановкой сердца, — ровно произнесла Йеджи, возвращаясь к телу. — Он был в сознании до последнего момента. Пытки продолжались около двух часов. Сначала сломали пальцы — по одному, с интервалами. Потом вырезали иероглиф. Потом подвесили. И наблюдали, как он умирает. — Наблюдали? — переспросила Рюджин. — Да. Убийца не ушел сразу. Он или она оставались в комнате до самого конца. На полу есть следы — вдавления от обуви, которые указывают на то, что кто-то стоял на одном месте не меньше получаса. И смотрел. Рюджин представила эту картину: ночь, пентхаус, связанный, истекающий кровью человек, и фигура, стоящая в темноте и наблюдающая за агонией. По спине пробежал холодок. — Садист, — сказала она. — Не просто садист, — возразила Йеджи. — Садист получает удовольствие от процесса. Этот получал удовольствие от результата. От самого факта смерти. Это разные вещи. Она отложила скальпель и взяла пинцет. — Посмотри сюда. Рюджин наклонилась. Йеджи указывала на область шеи трупа — чуть ниже уха, там, где кожа была слегка рассечена. — Что это? — Царапина. Неглубокая, нанесена за несколько часов до смерти. Но не ножом. Ногтем. Рюджин уставилась на неё. — Ногтем? Женщина? — Возможно. Или мужчина с длинными ногтями. Но след очень четкий — тот, кто это сделал, не контролировал себя в этот момент. Это не часть пытки. Это случайность. Может быть, жертва дернулась, может быть, убийца поскользнулся. Но этот след — наша единственная зацепка, кроме ДНК, которой, скорее всего, нет. — ДНК нет? — Ни одной чужой клетки. Ни волоса, ни пота, ничего. Убийца работал в перчатках, в бахилах, возможно, даже в костюме химзащиты. Это не любитель. Это профессионал, который знает, как не оставлять следов. Рюджин выпрямилась и отошла на шаг. Юна, стажерка, смотрела на неё с любопытством — видимо, пыталась понять, кем эта странная женщина в черной футболке приходится легендарному генеральному следователю. — Есть еще кое-что, — сказала Йеджи. — Рис в желудке. Я отправила его на анализ. Но предварительно — это не просто рис. Это смесь риса с толчеными костями. — С костями?! — Человеческими, — Йеджи произнесла это так, будто сообщала прогноз погоды. — Микроскопический анализ показал наличие костного мозга и структуру, характерную для человеческих фаланг. Убийца смешал рис с пеплом или толчеными костями человека. И заставил жертву это проглотить. Рюджин почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Она видела многое за свою карьеру, но такое... — Это уже не просто ритуал, — сказала она. — Это каннибализм. Символический, но всё же. — Это сообщение, — поправила Йеджи. — Кан Сокчжу скормили останки другого человека. Возможно, той самой Ким Соры, убитой пять лет назад. Или кого-то еще, кого мы пока не нашли. — Ты думаешь, это серийный убийца? — Я думаю, это человек с миссией. Он не просто убивает. Он вершит правосудие. Для него эти люди — преступники, заслуживающие казни. Вопрос в том, что такого сделал Кан Сокчжу, национальный герой и любимец публики, чтобы заслужить смерть предателя? Рюджин молчала, переваривая информацию. Юна стояла ни жива ни мертва, боясь пошевелиться. — Мне нужно посмотреть дело Ким Соры, — сказала наконец Рюджин. — Оригиналы, не копии. — Они уже в моем кабинете, — Йеджи сняла перчатки и бросила их в контейнер для биологических отходов. — Я знала, что ты захочешь. — Откуда? Йеджи посмотрела на неё. Долгий, тяжелый взгляд. — Потому что я знаю тебя, Шин Рюджин. Ты не успокоишься, пока не найдешь того, кто ушел от тебя пять лет назад. Это твоя незакрытая гештальт. Твоя вина. Твоя боль. Рюджин сжала кулаки. — Не смей, — тихо сказала она. — Не смей анализировать меня, как один из своих трупов. Я не твой пациент и не твой объект исследования. — Ты никогда им и не была, — ответила Йеджи. И в её голосе впервые за всё утро мелькнуло что-то, похожее на... сожаление? Или просто усталость? Они стояли друг напротив друга, разделенные столом с мертвым телом, и воздух между ними вибрировал от недосказанности. Юна затаила дыхание. Ей казалось, что она присутствует при чем-то очень личном, очень важном, что ей не положено видеть. — Я возьму дело, — сказала наконец Рюджин, отворачиваясь. — И буду работать отдельно от тебя. — Не выйдет, — Йеджи сняла хирургический халат и повесила его на крючок. — Начальник управления приказал работать вместе. Ты приставлена ко мне как консультант. Будешь ходить за мной хвостиком, пока дело не закроется. Рюджин резко обернулась. — Что? — Ты слышала. — Йеджи направилась к двери в свой кабинет. — И не смотри на меня так. Я тоже не в восторге. Но приказы начальства не обсуждаются. Жду тебя через десять минут в кабинете. Будем изучать материалы. Она вышла, оставив Рюджин стоять посреди секционной. Юна робко кашлянула. — Вы... вы в порядке,сэнсэним? Рюджин посмотрела на неё. Девушка была похожа на испуганного зверька — большие глаза, дрожащие губы, готовность бежать при малейшей опасности. — Я не сэнсэним, — сказала Рюджин устало. — Я просто консультант. И нет, я не в порядке. Она вышла, оставив Юну одну с мертвецом. --- Сеул. Крыша одного из зданий в районе Йонсан. 23:47 PM. Город внизу горел огнями — миллионы окон, миллионы жизней, миллионы маленьких драм, разыгрывающихся под каждой крышей. Сеул никогда не спал, и сейчас, почти в полночь, он был особенно красив — этот гигантский муравейник из стекла и бетона, пульсирующий электричеством и человеческой энергией. На крыше стоял человек. Ветер трепал полы длинного черного плаща, но человек не обращал внимания. Он смотрел вниз, на огни, и на его губах играла едва заметная улыбка. В руке он держал телефон. На экране — фотография Кана Сокчжу, висящего в люстре. — Один, — прошептал человек. Голос был тихим, мелодичным, почти нежным. — Один готов. Скоро будет второй. Он убрал телефон в карман и поднял глаза к небу. Звезд в Сеуле почти не видно — слишком много света, слишком много смога. Но человек, казалось, видел их сквозь всё это. — Ты обещала, что они заплатят, — сказал он кому-то невидимому. — Я выполняю обещание. Смотри на меня. Смотри, как я делаю это для тебя. Ветер завывал громче, и человек на мгновение закрыл глаза, позволяя ему омывать лицо. Где-то далеко внизу, в морге столичного управления, остывало тело Кана Сокчжу. Где-то в кабинете генерального следователя горел свет — Хван Йеджи изучала старое дело, а напротив неё, через стол, сидела Шин Рюджин, и они не разговаривали, потому что говорить было не о чем и о чем-то одновременно. Где-то в отделе криминалистики Феликс и Хенджин пили кофе в темноте, и Хенджин держал его за руку под столом. Где-то в патрульной машине Ли Минхо курил в открытое окно и думал о том, что Рюджин права — он не имел права так с ней говорить. Где-то в своей крошечной квартирке Чхве Джису листала учебники по древней истории, пытаясь найти хоть какую-то зацепку, и не замечала, как Шин Юна пишет ей сообщение с вопросом, всё ли она правильно сделала сегодня на практике. Где-то в цветочном магазине, который уже давно был закрыт, Е Шухуа поливала орхидеи и напевала китайскую песню, не зная, что завтра её жизнь изменится навсегда. Где-то начиналась история. История о смерти, любви, предательстве и о том, можно ли научиться чувствовать, если ты родился пустым внутри. --- Конец первой главы.