Линия жизни

В комнате было холодно. Это первое, что почувствовал Сону, когда провалился в реальность из тяжёлого, липкого сна. Холодно. Всегда холодно. Батареи еле тёплые, окно дует, одеяло тонкое — он привык. Но сегодня было что-то ещё. Что-то другое. Сону лежал неподвижно, глядя, как солнечный свет пробивается сквозь грязное стекло и падает на пол золотистой полосой. В этой полосе танцевали пылинки — миллионы крошечных частиц, кружащихся в медленном вальсе. Он смотрел на них и не мог пошевелиться. Потому что внутри было странное чувство. Оно не было похоже на страх. Не было похоже на боль. Не было похоже на тупое отчаяние, с которым он просыпался каждый день. Это было что-то лёгкое. Трепетное. Как будто в груди завелась птичка и билась крыльями о рёбра. Сону прислушался к себе. Тело ныло — привычно, фоново. Рёбра отзывались болью при каждом вдохе, но сегодня это было просто напоминание, а не крик. Ноги — там, где Хисын прижигал сигареты — пульсировали тупой болью, но Сону уже научился не замечать. Руки под бинтами чесались — раны заживали, и это сводило с ума. Но птичка в груди билась крыльями сильнее. Сону закрыл глаза и попытался понять, что это. А потом вспомнил. Сегодня выходной. Сегодня в час придёт Ники. Он резко сел на кровати, и пружины взвизгнули так громко, что Сону замер, прислушиваясь. Из комнаты отца — тишина. Спит. Хорошо. Сону посмотрел на телефон. Экран засветился от прикосновения. 10:15. Два часа сорок пять минут до встречи. Он выдохнул и откинулся назад, прислонившись спиной к холодной стене. Птичка в груди билась крыльями. Сону прижал ладонь к груди, пытаясь успокоить. Глупо. Глупо так волноваться. Просто прогулка. Просто Ники. Просто... Он вспомнил вчерашний вечер. Как Ники ждал его после работы, замёрзший, но улыбающийся. Как проводил до дома. Как написал потом: «Послезавтра идём гулять». И как ответил, когда Сону сказал, что не соглашался: «А я и не спрашивал 😼» Сону фыркнул. Почти улыбнулся. Почти. Он встал с кровати и сразу почувствовал, как закружилась голова — слишком резко. Пришлось ухватиться за стену, подождать, пока мир перестанет качаться. Потом пошёл к зеркалу. Маленькое, в трещинах, приклеенное скотчем к стене. Сону смотрел на себя в него каждое утро, но сегодня рассматривал дольше обычного. Бледная кожа. Тёмные круги под глазами — два фиолетовых полумесяца, въевшиеся в кожу за годы недосыпа. Глаза тусклые, с красными прожилками. Волосы — рыжие, давно не крашенные, с отросшими тёмными корнями, торчат в разные стороны, как у взъерошенного лисёнка. И синяк. Жёлто-фиолетовое пятно на скуле, которое уже начало затягиваться, но всё ещё заметно. Особенно под определённым углом. Сону повернул голову вправо. Влево. Прищурился. Синяк то исчезал, то появлялся снова. Он вздохнул и отошёл от зеркала. Шкаф. Старый, рассохшийся, с одной дверцей, которая вечно заедала. Сону дёрнул её — она поддалась с противным скрипом. Внутри висело то, что он называл своей одеждой. Серая толстовка — старая, вытянутая, с катышками на животе. Чёрная — любимая, но на локте дыра, и он всё никак не мог её зашить. Зелёная — слишком яркая, в ней он чувствовал себя мишенью. Сону перебирал вещи, одну за другой, и вдруг поймал себя на том, что ищет. Что выбирает. Что ему не всё равно. Это было странно. Непривычно. Он не выбирал одежду уже... сколько? Год? Два? Просто надевал то, что первое попалось под руку. Какая разница, как выглядеть, если на тебя всё равно никто не смотрит? Но сегодня... Сегодня на него посмотрят. Ники посмотрит. Сону взял тёмно-синюю толстовку. Самую чистую. Без дыр. С длинными рукавами, которые можно натянуть до самых костяшек. Поднёс к лицу, вдохнул. Пахло дешёвым порошком и немного сыростью — вещи сохли на верёвке на кухне, и впитывали запах квартиры. Но это был чистый запах. Хороший. Джинсы. Те, что без дыр на коленях. Носки — он нашёл только одну пару без дырок, на пятках уже вытертые, но целые. Сону оделся медленно, стараясь не задеть лишний раз больные места. Когда натягивал толстовку, рукава задрались, и он увидел краешек бинта на запястье. Белый, чуть пожелтевший от мази. Он резко одёрнул рукав. До костяшек. Проверил — левый, правый. Ничего не видно. Ещё раз. Левый, правый. И ещё. Он знал, что это навязчивость. Знал, что бинты не могли сползти сами. Но руки двигались сами — одёрнуть, проверить, спрятать. Вдох. Выдох. Всё хорошо. Сону вышел в коридор. Из комнаты отца доносился храп — тяжёлый, с присвистом, как старая пила. Сону замер на секунду, прислушиваясь. Храп не прекращался. Значит, можно не бояться. Он надел кеды — старые, разношенные, со стёртой подошвой. Шнурки завязал дрожащими пальцами, с первого раза не получилось, пришлось перевязывать. Посмотрел на себя в мутное зеркало в прихожей. Тёмно-синяя толстовка, джинсы, кеды. Волосы торчат. Он пригладил их рукой — стало чуть лучше. Потом снова одёрнул рукава. Всё хорошо. Он сел на табуретку в прихожей и стал ждать. Минуты тянулись медленно. Сону смотрел на часы в телефоне — 10:30, 10:35, 10:42. Стрелки будто застыли. Он никогда не умел ждать. Ждать — значит надеяться. А надеяться он разучился давно. Но сегодня почему-то ждалось иначе. Он думал о Ники. О том, как тот улыбается. Как говорит без остановки. Как смотрит — прямо, открыто, не отводя глаз. Как назвал его «рыжим» вчера вечером. Никто его так не называл. Никто вообще никак не называл. Просто «эй» или «Сону», если уж совсем официально. А Ники сказал «рыжий» — легко, будто они знакомы сто лет, будто это нормально. Сону поймал себя на том, что уголки губ приподнялись. Совсем чуть-чуть. 11:00. 11:15. 11:30. Он считал минуты. Птичка в груди билась крыльями всё сильнее. В 12:00 Сону встал и прошёлся по коридору. В 12:30 снова сел. В 12:45 начал поглядывать на дверь, будто Ники мог войти прямо сейчас, без звонка. В 12:55 раздался звонок в домофон. Сону вздрогнул так, что чуть не уронил телефон. Сердце подскочило к горлу и забилось там, бешеное, громкое. Он подошёл к трубке, замер на секунду, чувствуя, как дрожат пальцы. Потом нажал кнопку. — Я за тобой, — раздался голос Ники из динамика. Весёлый, живой, чуть искажённый. — Выходи, рыжий! Сону положил трубку. Выдохнул. И вышел. Дверь подъезда была тяжёлой, ржавой, с облупившейся краской. Он толкнул её плечом — она поддалась с противным скрипом — и шагнул на улицу. Осень ударила в лицо прохладой. Воздух был свежим, пахло мокрыми листьями и дымом откуда-то из соседних дворов. Небо затянуло тучами, но солнце всё равно пробивалось сквозь них тонкими лучами, раскрашивая мир в серо-золотые тона. Лужи на асфальте отражали деревья и кусочек неба. Ники стоял прямо напротив. В своей обычной худи — серой, мягкой, с капюшоном, из-под которого выбивались чёрные пряди волос. Руки в карманах. Ноги в кедах — он, кажется, вообще не мёрз. На губах — улыбка до ушей, такая широкая, такая искренняя, что от неё становилось тепло даже на холодном ветру. В руках — два стаканчика кофе. Белые, с коричневыми крышками, из них поднимался пар, таял в холодном воздухе. — Привет, — сказал Ники. И протянул один стакан Сону. — Держи. Ты же любишь кофе? Сону взял стаканчик. Тёплый. Такой тёплый, что пальцы, замёрзшие в подъезде, благодарно сжали картон. Запах кофе ударил в нос — горьковатый, чуть сладкий, с нотками корицы. Сону не знал, как Ники угадал, но это был его любимый — американо с корицей. — Откуда ты знаешь? — спросил он тихо. — Что? — Ники приподнял бровь. — Что я такой люблю. Ники пожал плечами так легко, будто это было очевидно. — Ну, ты в кафе работаешь. Я подумал, что раз ты там бариста, значит, в кофе разбираешься. А американо с корицей — это самый популярный заказ у новичков, которые хотят казаться взрослыми, но на самом деле любят сладенькое. Он улыбнулся. — Я угадал? Сону смотрел на него и не знал, что ответить. Он не заказывал американо с корицей. Он вообще редко пил кофе на работе — только если Миён угощала. Но это действительно был его любимый. — Угадал, — тихо сказал он. Ники довольно хмыкнул. — Я вообще много чего угадываю. Пошли, а то остынет. Они пошли. Ники шагал быстро, размахивая руками, то и дело подпрыгивая, чтобы перешагнуть через лужу. Он был как заводной — энергия била из него ключом. Сону шёл рядом, стараясь не хромать, и пил кофе. Кофе был вкусный. Горячий, чуть сладкий, с привкусом корицы. Сону грел об него руки и чувствовал, как тепло разливается по телу. — Тут недалеко парк есть, — говорил Ники. — Я вчера случайно нашёл, когда гулял. Там красиво, листьев полно, и пруд есть. Правда, мелкий, но утки плавают. Ты уток любишь? — Не знаю, — честно ответил Сону. Он никогда не думал об утках. — Как можно не знать, любишь ты уток или нет? — Ники посмотрел на него с притворным ужасом. — Это же базовый вопрос. Утки — это смешно. Они крякают и ходят вразвалочку. Их нельзя не любить. Сону фыркнул. Почти засмеялся. — Вот, — Ники ткнул в него пальцем. — Ты улыбнулся. Значит, уток любишь. — Я не улыбнулся. — Улыбнулся-улыбнулся. Я видел. Сону отвернулся, пряча лицо в воротник толстовки. Но в груди что-то щёлкнуло, и птичка забила крыльями сильнее. Они вошли в парк. Это было красиво. Очень красиво. Деревья стояли золотые, красные, оранжевые — вся палитра осени. Листья шуршали под ногами, ветер сдувал их с веток, и они кружились в воздухе, падали на голову, на плечи. Пруд блестел на солнце, по нему расходились круги — утки и правда плавали, смешно ныряя в мутную воду. Ники болтал без остановки. — Смотри, вон та, серая, она главная, наверное. Видишь, как на других шипит? А вон те две, они, кажется, ссорятся. Или это у них любовь? Как думаешь? Сону не знал, что думать. Он просто смотрел. — А в Японии у нас в школе пруд был, но там карпы плавали. Красивые такие, разноцветные. Я любил после уроков сидеть у воды, смотреть на них. Это меня успокаивало. Сону покосился на Ники. Тот говорил легко, но в голосе мелькнуло что-то... другое? Сону не успел понять — Ники уже переключился на новую тему. — А этот парк, оказывается, старинный. Вон там, видишь, здание? Там раньше было что-то типа усадьбы, а сейчас музей. Хочешь, сходим как-нибудь? Сону пожал плечами. — Не хочешь? Ну и ладно. Я тоже не большой любитель музеев. Скучно там, всё руками трогать нельзя, только смотреть. А я люблю руками. Они шли по аллее, усыпанной листьями. Ники иногда пинал их ногой, поднимая в воздух золотые фонтаны. Сону шёл рядом и вдруг поймал себя на том, что ему... спокойно. Спокойно. Рядом с этим шумным, вечно болтающим, улыбающимся парнем ему было спокойно. Они сели на лавочку у пруда. Деревянную, старую, с вырезанными на спинке именами. Сону провёл пальцем по одной надписи — «КМ + АН = любовь». Наверное, кто-то писал давно. Ники пил кофе, болтал ногой и смотрел на уток. — Знаешь, о чём я мечтаю? — спросил он вдруг. Сону покачал головой. — Я хочу танцевать. На большой сцене. Чтобы много людей смотрели. Чтобы свет прожекторов, музыка громко, и я в центре. Глупо, да? Сону посмотрел на него. Ники не улыбался сейчас. Глаза у него были серьёзные, даже немного грустные. — Не глупо, — сказал Сону. — Правда? — Правда. Ники улыбнулся — тепло, благодарно. — А ты? У тебя есть мечта? Сону задумался. Мечта. У него не было мечты. Были только планы — выжить, съехать, не умереть. — Не знаю, — ответил он честно. — Наверное... съехать от отца. Он сказал и сразу пожалел. Зачем? Зачем он это сказал? Ники теперь спросит, начнёт лезть... Но Ники не спросил. Он просто кивнул, будто это было самое обычное желание в мире. — Съедешь, — сказал он просто. — Я в тебя верю. Сону смотрел на него и не знал, что сказать. Повисла тишина. Но не тяжёлая, не та, от которой хочется провалиться сквозь землю. А спокойная. Тишина двух людей, которым не обязательно всё время говорить. Сону допил кофе. Поставил пустой стаканчик на лавочку рядом с собой. Замерзли пальцы — он спрятал их в рукава толстовки. Ники заметил. — Замёрз? — Нормально. — Врёшь, — Ники улыбнулся. — Сидишь, нос красный, руки прячешь. Он снял с себя шарф. Большой, вязаный, тёмно-серый, мягкий. И намотал на шею Сону, прямо поверх толстовки. Сону замер. Шарф пах Ники. Чем-то свежим, чуть сладким — то ли кондиционер для белья, то ли просто его запах. Тёплый, мягкий, уютный. — Носи, — сказал Ники. — У меня ещё есть дома. Сону хотел сказать «не надо», «забери», «мне не нужно». Но слова застряли в горле. Он просто спрятал лицо в шарф и кивнул. Ники улыбнулся довольно. — Тебе идёт, рыжий. И тут пошёл дождь. Сначала одна капля упала Сону на нос. Потом вторая — на шарф. Потом третья. А потом небо будто разорвалось. Ливень обрушился внезапно, стеной, как будто кто-то открыл небесный кран. Капли были крупными, холодными, они барабанили по земле, по листьям, по головам. Ники вскочил первым. — Бежим! Схватил Сону за руку — просто схватил, не спрашивая — и потащил. Они бежали по аллее, прыгая через лужи. Дождь хлестал по лицу, заливал глаза, промочил одежду за секунду. Волосы Сону прилипли ко лбу, толстовка отяжелела, кеды хлюпали. Ники смеялся. Серьёзно, он бежал и смеялся, как безумный. — Это ливень! Настоящий ливень! Как в фильмах! Сону не смеялся. Он просто бежал, чувствуя, как холод пробирается под одежду. Они выскочили из парка, пробежали мимо домов и наконец нырнули под козырёк какого-то подъезда. Спрятались. Стояли, тяжело дыша, мокрые до нитки. Вода стекала с волос, с одежды, с кончика носа. Сону промок так, что с него можно было выжимать. Толстовка облепила тело, джинсы отяжелели, кеды хлюпали при каждом движении. Ники выглядел не лучше — мокрые волосы прилипли к лицу, худи промокла насквозь, но он всё равно улыбался. — Ничего себе, — выдохнул он. — Вот это дождик. Сону молчал. Смотрел на лужу, которая растекалась под ногами. Они стояли близко. Очень близко. Под маленьким козырьком не развернуться. Сону чувствовал тепло, исходящее от Ники, чувствовал его дыхание. Тишина. Только дождь барабанит по крыше, по асфальту, по листьям. Сону поднял глаза. Ники смотрел на него. Прямо. В глаза. Не отрываясь. Взгляд был тёплым, глубоким, и в нём было что-то... что-то, от чего у Сону перехватило дыхание. Они смотрели друг на друга. Секунду. Две. Три. Дождь шумел. Мир замер. Сону не знал, сколько это длилось. Может, миг. Может, вечность. Потом Ники моргнул и улыбнулся — чуть смущённо, чуть мягко. — Пошли ко мне, — сказал он. Сону моргнул. — Что? — Пошли ко мне. Обсохнуть. Чай попьём. Родителей нет, только сёстры. Мокрыми же нельзя сидеть, заболеешь. Сону покачал головой. — Не надо. Я домой. — Под дождь? Ты с ума сошёл? — Ники схватил его за плечо. — Слушай, у меня дома тепло, есть сухая одежда, чай, полотенца. Посидим, дождь переждём. А потом я тебя провожу. — Нет, — Сону отвёл взгляд. — Неудобно. — Ни капли не неудобно. Я сам предлагаю. — Я... не надо. — Сону. Ники произнёс его имя так, что Сону замер. Тихим. Серьёзным. Тёплым. — Пошли, а? Я хочу, чтобы ты пошёл. Просто так. Просто побыть. Сону поднял глаза. Посмотрел на Ники. На его мокрое лицо, на прилипшие ко лбу волосы, на глаза, в которых было столько искренности, столько тепла, что это почти обжигало. — Там... сестра? — тихо спросил Сону. — Мисора. Младшая. Она хорошая, не бойся. Конон — старшая — она в своей комнате сидит, даже не выйдет, наверное. Не обращай внимания. Сону молчал. Дождь лил. Ники ждал. — Ладно, — выдохнул Сону. Ники просиял. — Пошли! Они выбежали из-под козырька и побежали дальше. Дождь не прекращался, но теперь бежать было легче — рядом, вместе, почти касаясь плечами. Квартира Ники оказалась в новом доме, с лифтом, с чистыми подъездами, без запаха мочи и перегара. Сону чувствовал себя чужим здесь, в этом чистом, светлом пространстве. Ники открыл дверь своим ключом. — Заходи! Сону переступил порог и замер. Внутри было тепло. Очень тепло. Пахло едой — кажется, супом, и ещё чем-то сладким. В коридоре горел мягкий свет. На полу лежал коврик — чистый, пушистый. На вешалке висели куртки — аккуратно, ровно. Сону не знал, что так бывает. — Мама готовила утром, — сказал Ники, скидывая мокрые кеды. — Есть будем. Раздевайся пока. Сону стоял в луже воды, которая натекла с его одежды. — Я... намочу, — тихо сказал он. — Ничего страшного, вытрем. Снимай обувь, пошли в комнату. Из коридора выскочила девочка. Лет четырнадцати, с двумя хвостиками, в пижаме с зайчиками. Она уставилась на Сону огромными глазищами. — Ой, а это кто? — спросила она. — Мисора, это Сону. Мой друг, — сказал Ники. — Сону, это моя младшая сестра, Мисора. Та ещё заноза, но ты не обращай внимания. — Сам ты заноза! — фыркнула Мисора, но тут же снова уставилась на Сону. — Ты весь мокрый! Брат, ты почему людей под дождь таскаешь? — Я не таскаю, это дождь сам пришёл. Мисора засмеялась. Звонко, легко. — Пойдём, я полотенце дам, — сказала она и убежала. Ники повернулся к Сону. — Видишь? Не съела. Пошли. Они прошли в комнату Ники. Небольшая, но уютная. Кровать, письменный стол, шкаф. На стенах — постеры с танцорами, какие-то дипломы. На полу — беспорядок, но не грязный, а живой — вещи, книги, наушники. — Садись где хочешь, — сказал Ники. — Я сейчас принесу сухую одежду. Он вышел. Сону остался один. Он стоял посреди комнаты, боясь дотронуться до чего-нибудь. Всё здесь было чистым, красивым, настоящим. Не то что у него. Мисора прибежала с полотенцем — пушистым, большим, вкусно пахнущим. — Держи! — сунула ему в руки. — Вытирайся. А я пойду, у меня мультики. Брат, если обидит — кричи, я его накажу! Она убежала. Сону стоял с полотенцем в руках и не мог пошевелиться. Вернулся Ники. В руках — футболка и штаны. — Держи. Переодевайся. Ванная там, направо. Сону взял одежду. Футболка была мягкой, с каким-то принтом. С короткими рукавами. Он замер. Ники заметил. — Что? — Ничего, — быстро сказал Сону. — Я пойду. Он повернулся, чтобы идти в ванную, но Ники вдруг шагнул ближе. — Стой, — сказал он тихо. Сону замер. Ники смотрел на его руки. На рукава мокрой толстовки, которые Сону всё время одёргивал. Потом перевёл взгляд на его лицо. — Покажи руки, — попросил он. — Что? — Покажи руки, Сону. — Зачем? Ники молча протянул руку и осторожно взял Сону за запястье. Тот дёрнулся, но Ники держал крепко, но не больно. Очень осторожно он потянул рукав вверх. Сону замер. Сердце упало куда-то вниз. Рукав поднялся. Открылось запястье. Потом предплечье. Ники смотрел. На бинты. Старые, мокрые, кое-где пропитанные кровью. На то, как они обмотаны — неровно, наспех, но привычно. — Это... — голос Ники сорвался. Он поднял глаза на Сону. В них было столько всего — шок, боль, непонимание. — Сону... Сону отдёрнул руку. Спрятал её за спину. Отступил на шаг. — Не смотри, — прошептал он. Ники стоял неподвижно. Смотрел на него. — Кто? — спросил он тихо. — Кто это сделал? Сону молчал. Смотрел в пол. — Сону, кто? — Не важно. — Важно! — голос Ники дрогнул. — Это же... это кровь. Твоя кровь. Сону зажмурился. В горле встал ком. — Давай я обработаю, — сказал Ники. Шагнул ближе. — У меня есть аптечка. Давай я помогу. — Нет, — Сону отступил. — Я сам. — Ты не можешь сам, у тебя руки трясутся. — Я сам, — повторил Сону. Голос сорвался на хрип. Ники остановился. Смотрел на него долго. Очень долго. — Ладно, — сказал он наконец. — Хорошо. Но давай я хотя бы дам тебе сухую одежду. И аптечку. А ты сделаешь сам. Сону кивнул. Не открывая глаз. Ники вышел. Вернулся через минуту. В руках — большая чёрная толстовка с длинными рукавами, мягкая, чистая. И красная коробочка. — Держи, — протянул он. — Толстовка чистая. Аптечка тут. Бинты, перекись, всё есть. Сону взял. Пальцы дрожали. — Спасибо, — прошептал он. Ники кивнул. Отвернулся, давая ему пространство. — Я в комнате буду. Если что — зови. Сону зашёл в ванную. Закрыл дверь. Прислонился к ней спиной. Слёзы текли по щекам. Он не знал, почему плачет. От стыда? От страха? От того, что кто-то увидел? Или от того, что этот кто-то не отвернулся, не ушёл, не сказал «фу, какой урод»? Сону вытер слёзы рукавом. Посмотрел на себя в зеркало. Мокрый. Бледный. Глаза красные. Он медленно стянул мокрую толстовку. Снял старые, промокшие бинты. Кожа под ними была красной, воспалённой. Некоторые раны кровоточили — капли стекали по запястью, падали в раковину. Он открыл аптечку. Перекись зашипела, когда он прижал ватку к самой глубокой ране. Боль была резкой, острой. Сону закусил губу. Он перевязывал себя, виток за витком. Медленно. Аккуратно. Как делал это сотни раз. Потом надел толстовку Ники. Она была большая. Огромная. Рукава закрывали пальцы. Ткань пахла так же, как шарф — свежестью, теплом, Ники. Сону посмотрел на себя в зеркало. Из зеркала на него смотрел чужой человек. В чужой одежде. С красными глазами. Он вышел. Ники сидел на кровати. Увидел его — встал. — Готов? Сону кивнул. Прошёл в комнату. Сел на край кровати. Смотрел в пол. Ники сел рядом. Тишина. Дождь шумел за окном. В комнате было тепло. Пахло Ники, чаем, уютом. Сону сидел, сжимая край толстовки пальцами. Он чувствовал, что Ники смотрит на него. Чувствовал кожей. — Сону, — сказал Ники тихо. Сону не поднял глаз. — Я не знаю, что с тобой случилось, — продолжил Ники. — И ты не обязан рассказывать. Но я хочу, чтобы ты знал. Ты можешь мне доверять. Сону молчал. — Если тебе нужна помощь... если захочешь поговорить... я рядом. Ладно? Сону поднял глаза. В них стояли слёзы. Ники смотрел на него. В его глазах была боль. Не своя — чужая, которую он видел и не мог исправить. — Можно тебя обнять? — спросил он тихо. Сону смотрел на него сквозь слёзы. Долго. Очень долго. Потом кивнул. Ники осторожно, бережно, обнял его. Сначала Сону был напряжён — каждая мышца, каждая клетка. Руки висели вдоль тела, он не знал, что делать. Но потом... Потом он уткнулся лицом в плечо Ники и зарыдал. Тихо, беззвучно, но плечи вздрагивали, и слёзы текли, и остановиться было невозможно. Ники молчал. Просто держал. Гладил по спине. Не говорил ничего. Дождь шумел за окном. А в комнате было тепло. Безопасно. Впервые за долгое время Сону чувствовал, что он не один. --- Когда слёзы кончились, Сону отстранился. Вытер лицо рукавом толстовки. Глаза красные, мокрые, щёки в разводах. — Прости, — прошептал он. Ники улыбнулся. Тепло, мягко. — За что? Сону не знал, что ответить. — Чай будешь? — спросил Ники. Сону кивнул. Ники ушёл на кухню. Вернулся с двумя кружками. Протянул одну Сону. — Чай с мёдом. Мама всегда говорит, что мёд помогает от всего. Сону взял кружку. Тёплая. Пальцы согрелись. Они пили молча. Дождь за окном постепенно стихал. Солнце пробивалось сквозь тучи. — Знаешь, — сказал вдруг Ники, — у меня в Японии друг был. Тоже всё прятал. Руки, глаза, мысли. Я тогда не понял. А теперь понимаю. Сону посмотрел на него. — И что с ним? Ники улыбнулся грустно. — Ничего. Я переехал. Мы перестали общаться. Но я надеюсь, у него всё хорошо. Пауза. — Я не хочу, чтобы с тобой было «ничего», — тихо сказал Ники. — Я хочу, чтобы у тебя было хорошо. Сону молчал долго. Потом тихо: — Я не знаю, как это. — Научимся. Сону поднял глаза. Ники улыбался. — Вместе, — добавил он. Дождь за окном совсем стих. Солнце залило комнату тёплым светом. — Кажется, дождь кончился, — сказал Ники. Сону посмотрел в окно. Потом на Ники. — Мне пора. Ники кивнул. — Я провожу. — Не надо. — Провожу. Сону не спорил. Они вышли на улицу. Воздух после дождя был свежим, чистым, пахло мокрой землёй и листьями. Солнце отражалось в лужах. Ники проводил его до самого подъезда. Остановились у двери. — Ну, — Сону не знал, что сказать. — Завтра в универе увидимся, — сказал Ники. Сону кивнул. — Спасибо... за сегодня. — Не за что, рыжий. Сону вошёл в подъезд. Поднялся на свой этаж. Зашёл в квартиру. Отец ещё спал — повезло. Он сел на кровать. Посмотрел на себя в маленькое зеркало. На шее всё ещё был шарф Ники. На теле — его толстовка. Сону не снял их. Лёг прямо так. Уткнулся носом в шарф. Закрыл глаза. --- Ночью пришло сообщение. niki_black: «Сону» niki_black: «Ты спишь?» Сону посмотрел на экран. Потом набрал: sonu_xxx: «Нет» niki_black: «Я тоже» Пауза. niki_black: «Спасибо, что доверился» Сону замер. sonu_xxx: «Я не доверялся» niki_black: «Доверился. Хотя бы чуть-чуть. Это уже много» Сону не знал, что ответить. niki_black: «Знаешь, что я понял сегодня?» sonu_xxx: «Что?» niki_black: «Ты очень сильный. Сильнее, чем думаешь» Сону смотрел на эти слова. В глазах защипало. sonu_xxx: «Я не сильный» niki_black: «Сильный. Ты здесь. Ты держишься. Ты даже улыбнулся сегодня. Два раза» Сону фыркнул. Почти засмеялся. sonu_xxx: «Не считал» niki_black: «А я считал. Рыжий, ты молодец» Сону отложил телефон. Посмотрел в потолок. Потом снова взял. sonu_xxx: «Спокойной ночи, Ники» niki_black: «Спокойной ночи, рыжий. До завтра» Сону закрыл глаза. На губах — лёгкая улыбка. Впервые за долгое время он засыпал не с мыслями о боли, не со страхом перед завтрашним днём, не с желанием провалиться и не просыпаться. Он засыпал с тёплым чувством в груди. С чувством, что его не оттолкнули. С чувством, что он кому-то нужен. Просто так.