Lifetime

Когда-то давно одна ведьма нагадала беременной жене Мейкара Таргариена милую омегу, что в свое время или развяжет войну, или подарит мир. Эйриону шесть лет, у него очаровательные большие раскосые глаза и пухлые щечки, которые каждая нянька преклонного и не очень возраста считает своим долгом потискать, просторная туника сочетающаяся с цветом его сияющей улыбки, которую силой и угрозами заставила надеть на себя мать, и перетянутые бинты на руке и икрах от слишком энергичных игр с Дейроном. У Эйриона день рождения и он находит любую логичную и нелогичную причину не присутствовать на нем. Он точно знает, что ему подарят даже не смотря на то, что его презентация еще не скоро: куклы, изящные украшения (скучные стеклянные побрякушки), платья, книги по этикету, цветы и жесткую расческу, как бы невзначай намекая на его лохматую игольчатую голову и слишком короткую для «такого красивого мальчика» стрижку. Под тяжелым взглядом отца он благодарит их всех сквозь зубы, болтая с кузенами об играх и прямо заявляет им, что станет самым грозным альфой в Вестеросе не обращая внимания на сомнительные взгляды. Он не загадывает никаких идиотских невозможных желаний на свой день рождения, потому что не верит в чудеса. Он лишь складывает руки в молитве и ненавидит свои слишком мягкие черты лица прося всех известных ему Богов лишь о шансе показать себя. Его мать крепко обнимает его перед сном и говорит, что если хочешь чего-то добиться в жизни — делай это сам. Эйрион кивает и думает лишь о том, что ему просто суждено быть альфой в отличии от других детей их дома: Дейрон слишком безинициативен и труслив для этого, Эймону больше интересны скучные трактаты, а его другим братьям лишь заслужить похвалу от отца не имея никаких проблем стать жалкими вкусно пахнущими дырками для соития. Его мать чувствуя раздрай в его душе разрывается между множеством вариаций пристройства второго сына, мейстеры говорят в один голос, что мальчик должен стать прекрасным милым омегой, но Эйрион дерется хуже разъяренного быка и плюет на всякие манеры. Бейлор великодушно предлагает племяннику решить самому куда он именно хочет, не слишком сильно думая о том кем в итоге окажется племянник, и у Эйриона в голове с опасной скоростью крутятся шестерёнки. Из множество зол он выбирает уроки с одним из понравившихся мечников — его отец на это лишь зло закатывает глаза и сурово говорит своему брату о том, что не позволит очевидной омеге своей семьи стать жертвой будущего бесплодия. Большая ошибка была говорить об этом на глазах собственного сына. Эйрион громко захлопывает дверь своей комнаты и отказывается выходить из своих покоев почти трое суток, он кричит на каждого и говорит слова о ненависти к своей семье настолько искренние, что Мейкар впервые в своей жизни поднимает руку на собственного ребенка. Эйрион терпит это молчаливо. Его фиолетовые глаза сияют, как огни сжирающие все на своем пути. Мужчина сразу понял, что сын урок усвоил, но вот забывать обиду он не станет. Эйриону все равно на глумливые шепотки за спиной, он все еще голодными глазами пожирает каждую крупицу информации о боях на мечах, пытаясь повторить движения увиденных им гвардейцев в собственной комнате вдали от чужих глаз. В его снах живут три огромных дракона и Эйриону кажется, что он сам становится их частью. Ему нравятся его сны, он чувствует в них свободу. Жаль Эймон видит в них лишь погибель. Шло время. Они взрослели, люди делали ставки на то, кем именно каждый из выводков Таргариенов станет, кто-то по слухам даже молился о том, чтобы жестокий Эйрион точно стал омегой дабы укротить его жестокий нрав, но то были лишь слухи. Неизменным оставалось одно: прекрасные сны, которые Эйрион боялся забыть. Он верил, что его судьба не закончится так бесславно в объятиях какого-нибудь мерзкого альфы. Он должен бороздить океаны, у него должен был быть дракон, и он принес бы всем своим обидчикам пламя и кровь. Из здорового милого ребенка, что рос в состоятельной семье, он превратился в высокого-почти-подростка с все еще спутанными, по-мальчишески короткими волосами. Бегал Эйрион быстро. Ноги у него были сильные, крепкие. Обувь досталась ему лёгкая, удобная, в такой несложно было много ходить и бегать. Он носил черную рубашку с плотными штанами и сумку с большими карманами, где хранил всё, что смог добыть во время своих не санкционированных вылазок. Высокого, худого принца знали практически все. Эйрион был любопытным, ничего не боялся (кроме мерзких собак) и обладал неприметной даже не смотря на светлые волосы и глаза внешностью. Если бы тех, с кем он общался, через сутки спросили: «а как выглядит младший принц?», — то они бы просто терялись, не зная, что и сказать. Тощих пацанов с фиолетовыми глазами было в трущобах достаточно — Эйрион ничем не выделялся на фоне бастардов и тех же лиссийцев. И это, несомненно, приносило ему наконец глубокое довольство. Боги определенно помиловали его стерев с его лица всю нежность. — Быть омегой — это почетное право, мальчик мой. Подарить жизнь кому-то, разве это не прекрасно? — тяжелая рука на его спине заставляет Эйриона сглотнуть. Он не видел привлекательности в орущих ошметках плоти и крови. Он не хотел судьбы своей матери, которая с каждым наследником дома Таргариенов теряла саму себя и свое здоровье. Эйрион не хочет любить паразита плавающего внутри его живота настолько сильно, чтобы ни о чем не жалеть. Смерть выгравирована на лице матери также как скорбь на отце. Дело времени, когда Боги заберут ее к себе, думает Эйрион. Но правда в их доме никогда не приносила радости. — Поздравляю, сынок, — нежная ладонь матери на его голове подобно гильотине. Ее глаза туманные, будто бы вспоминающие тот день, когда определили судьбу ее мальчика. Эйрион плохо помнит то, как представился. Будь его воля он стер бы из памяти все, что с этим связано — он пытался это сделать — но именно поэтому он должен помнить. Они едут в Красный Замок в конце одного теплого дня — Солнце желтым выпалило листву некоторых деревьев, улочки прогрелись теплом и мир угасал в красках уходящих летних дней, задушенный невозможностью вечно цвести. У каменной кладки дороги, что вела от ворот к маленьким живым лавкам, росли жёлтые и голубые цветы, увядали пышные бутоны неизвестных ему роз, расцветали россыпью белых цветков дальние кусты. Он не помнил Королевскую Гавань такой — видел ее в далеком детстве. Успел позабыть, как вкус вишневых пирогов или как чувство искреннего счастья. Королевская резиденция встретила их мерзостью чужих заговоров и сдержанных под уздой чужих запахов. Эйрион ненавидел уроки по контролю своих феромонов. Они были скучные, долгие и ужасно сложные. Но он мог признать, что они были важны, особенно сейчас, когда каждый смотрел и оценивал его словно кусок мяса или особо породистую кобылу. Вечерняя усталость заставила его мышцы окаменеть. Горечь и бессилие вскипела и опалила его сердце, но Эйрион лишь гордо вскинул брови и унесся вперед на своем любимом коне ближе к замку. Отец итак был недоволен тем, что он не сидит вместе с матерью в повозке. Что еще может пойти не так? Если его брак с Валарром неизбежен, то он встретит его с присущим ему бесстрашием. Подобно настоящему дракону. — Я рад видеть вас дома, — говорит им Король, его голова склонилась к Мейкару. — Особенно по такому прекрасному случаю как помолвка моих милых внуков. Дубовый стол ломился от изобилия разной еды, музыканты искусно играли какую-то веселую мелодию. Эйриона тошнило. Его чашка стукнулась об стол слишком громко, перенимая невольную дрожь пальцев. Не будь он достаточно натренирован, чтобы удерживать бурлящую в венах проклятую кровь, точно уронил и разбил бы ее. Сердце зашлось боем, ледяное колотое крошево встало в горле. Четыре секунды паузы, спокойное дыхание отца рядом. Крысеныш Эйгон выглядел неудобно, пьяница Дейрон лишь облизал сухие губы, а родители предупредительно посмотрели на него. Плечи под его одеждами тоже подернуло мелкой рябью. Но он был слишком хорошим омегой — поэтому сдержанно скривил губы и посмотрел прямо на Валарра, что все это время неотрывно глядел на него. Прямо в его глаза и область его утонченной матовой переносицы. И посреди всей этой вылизанной обесцвеченной сцене его будущий муж в черно-красной одежде выглядел здесь грубо и случайно — почти логически красиво, составляя контраст и вписываясь в него. Холодная линия решительного подбородка, чуть отросшие коричневые волосы с белой прядью на них. Обвитые голубыми венами руки. Дубелые, высохшие, красные от тренировок костяшки (Эйрион завистливо сжал зубы). Запах его феромонов чудился ему даже сейчас — промерзшая зимняя трава касалась его расправленных плеч. Помечая его. Требуя его. Как отвратительно. Всю жизнь ему вдалбливали о долге и послушании боясь слов лишь одной полоумной старухи скрывшейся позже в дымке собственного заклинания. Смирение — это добродетель, так сказала ему мать отхлебнув побольше макового молока. Ты должен подчиниться, слышалось это в ее усталом голосе. Послушная омега не принесет в дом Таргариенов погибель если ее укротить. Особо отчаянные люди несмело шептались, что мальчик может обручиться с Блэкфаером. Да смилуются над ними Боги. И может Валарр и вправду должен будет понять его как никто другой. Любимый наследник отца связанный по рукам и ногам чужими чаяниями и надеждами, что сдерживают сильнее любых клятв и оков. В этот момент Эйрион хотел сказать так много, но губы вновь сложились неправильно: — Можно я пойду к себе в комнату, отец? Я утомился. Он даже не слышит ответ прежде чем встать и уйти в свои покои.

***

Все знали, что омеги были разменной монетой. Красивые или уродливые. Толстые или худые. Любовь? Любовь принадлежала лишь избранным и даже они могли терпеть бастардов за своими спинами. Валарр был неплохой кандидатурой. Он был добрым, благородным и милым. Эйрион ненавидел его, завидовал, желал. Как смеет он стать альфой вместо него? Если бы только Эйрион стал им, то точно бы не просиживал свои штаны на Турнирах сбивая одних пенсионеров с седел. Поданные короны называли эти отношения по-разному. Эйрион же с темным удовлетворением наблюдал за разбитой Кирой Тирошийской и печальными взглядами между ней и Валарром в последний день их встречи. Не одному ему ведь страдать? В худшие из худших дней Валарр приходил к нему поговорить. Он немного неловко садился рядом с ним, чтобы скрыть свою нервозность. Его одежда пахла сталью, дымом и зимней травой. Он дежурно улыбался ему, не отказывался от чашки чая вместе. Уходил — на два часа, день, часто вдумчиво куда-то глядел. Эйриона это вполне устраивало. До того момента, когда что-то между ними после свадьбы не переменилось и не сломалось образовав между ними нечто робкое. Когда их взгляды стали глубже и интимней, когда разговоры из дежурных превратились в саркастичные и веселые. Мелкое соперничество которое было похоронено между ними еще до их репрезентации тихо возрождалась под натиском общих дней вместе. После свадебной церемонии Валарр часто смотрел на него темным давящим взглядом, в котором иногда не оставалось той приторной учтивости и благородства, что он показывал каждому. Через время Эйрион научился видеть в нем большее, чем маску идеального наследника. Если бы он был отчаянным влюбленным омегой он бы может даже подумал о том, что так люди могут смотреть на любовь всей их жизни, но Эйрион был слишком умен и жесток: так хищная, но сытая птица смотрит на ползущую по земле мышь, думая — съесть, не съесть? Так Эйрион смотрел на всех вокруг. Два монстра встретили друг друга с отчаянным желанием забыть свою собственную сущность. И может быть рядом друг с другом им станет легче пережить это. Ведь за сердцем, в перерытой разочарованием и раздражением глубине пряталась острая потребность в ком-то кто не осудит и не покинет. Валарр не вызывал в Эйрионе сильного отвращения. Он знал, что тот никогда не посмеет обидеть его своими ублюдками. Они оба — драконы. Одна порода. Одно семя. Порой он втайне от всех любовался взрослеющим лицом Валарра — любовался трудом генетического резчика, добившегося такой законченности, такого совершенства. Он знал, что ребенок свяжет их всеми возможными и невозможными способами, каждый раз приводя их запутанные дороги друг к другу. Их порочная красота не канет в лету продолжив жить в маленьких орущих шмотках генов. Это дети, напоминает сам себе Эйрион строгим голосом матери, твои будущие дети. Его рука робко касается собственного живота. Его цикл скоро придет и укоренившееся семя Валарра в его чреве станет только вопросом времени. Эйрион не знал, что на самом деле ощущает от этого осознания. На стук в дверь он отозвался сдержанным и прохладным «входи». Так лучше. Лучше злиться, а не тлеть изнутри, представляя, как ляжет на холодную скользкую простыню и будет рожать очередного наследника Железного Трона. Как судьба нависнет над ним с безжалостным лицом Ведьмы. Без чувств. Без эмоций. Валарр входит в его комнату тихо и учтиво. На его лице пробежала тень тяжелого дня, но лишь на мгновение уступив место собственной сосредоточенности. Он ступал к своему супругу с видом человека идущего на плаху. Эйриона это искренне позабавило и польстило. В это время года в замке было тепло, но Эйрион любил огонь. Поэтому пламя весело трещало в тесном камине, заливая всю комнату жаром и светом, но сегодня Эйриону почему-то все равно было холодно. Озноб касался плеч и дышал в грудь, соски твердели, напрягался пресс. И вместе с тем в нем рождался почти болезненный жар из-за чего его феромоны почти могли задушить саму омегу внутри него. Но Валарр даже не поморщился от этого. Он смотрел на него. Жадно. Он смотрел, и Эйрион прятал от него глаза, чтобы не трястись понапрасну. Сложил руки по-солдатски аккуратно и смочил слюной обветренные губы. — Иди сюда, — велел он альфе. Своему мужу. До этого момента они делили его гнездо лишь для того, чтобы держать друг друга по ночам и не давать скатиться в пропасть. По традициям омега должна была дождаться своей течки или гона альфы для лучшего результата, а Эйрион был слишком обеспокоен снами о драконах, что порой выходили из-под контроля. Но сегодня всё должно было быть по-другому. Я хочу иметь ясный разум при своем первом разе, вот что он сказал Валарру за обедом. И теперь дрожь стелилась под его кожей, затапливая его до кончиков пальцев. Он подумал, что выглядит сейчас жалко и нелепо, слабо, и на лицо плеснуло бессильным горячим стыдом. Ему нужен был этот несчастный идеалист. Ему нужны были его длинные худые пальцы, впивающиеся в его руки и плечи, вытягивающие из него кровь и причиняющие ему боль. Ему нужно было это так сильно. Его разномастные глаза полные хищной правды и рычание, что заставляло Эйриона скользить каждый раз, его холодные руки вокруг его талии, слова подпитывающие его гнев и желание, открывая свои губы для огня, которым Эйрион дышал все это время. — Должен ли я доверить тебе весь процесс? — глумливо спрашивает он Валарра прямо рядом с его ароматической железой. Он спрашивает, но его тело уже сдается под натиском чужих манящих феромонов. — Только если ты хочешь, — быстро отвечает раскрасневшийся Валарр. Все еще достаточно правильный и мягкий на первый взгляд. На самом деле он уже знает, что Эйрион ему не откажет. Не с тем, как он откидывается всем телом назад, голова опускается в сторону, чтобы дать ему больший доступ к своей вкусной шее с запахом спелых абрикосов и ванили. Валарр нетерпеливо трогает его между ног и рычит от того насколько там уже мокро. Он держит омегу так осторожно, как будто это самая хрупкая скульптура созданная самими Богами… Кончики его пальцев упрямо прослеживают вены на руках Эйриона, прежде чем сжать его ладони у себя в руках и поцеловать каждую из них. Сладкий и удовлетворенный запах его омеги возвращается, он становится все более сильным и интенсивным, и устремляется прямо в мозг Валарра подобно наркотику. Он зарывается носом в светлые почти белые волосы Эйриона с силой сдерживаясь от того, чтобы не войти в него прямо так без подготовки. Вместо этого он аккуратно падает вместе с ним в гнездо. Если бы это было возможно он бы укусил словно животное Эйриона и отметил его навсегда своим запахом. Но, увы, такое в их мире невозможно. Его муж откидывает голову назад с разбитым звуком, когда его собственные руки плавно скользят по девственному телу грубо очерчивая сначала плоскость чужого поджарого живота, ниже к чувствительным бедрам и наконец обхватив в руке стоячий протекающий розовый член. Это мгновенно вызывает позорную эйфорическую реакцию у Эйриона: — Ах—! Вал… ррр… Он дрожит от мягких маленьких рывков, которыми муж вознаграждает его. — Тебе это действительно нравится, не так ли? — хриплый рык оглушает Эйриона даже с закрытыми глазами. Он чувствует, как Валарр поднимается к нему все ближе пока полностью не нависает над ним словно вторая, более честная в желаниях тень. — Ты такой милый, когда пытаешься держать все эти стоны в себе… никто никогда не трогал тебя здесь, ведь так? Мне трудно в это поверить с твоим то грязным языком и острыми глазами, — практически задыхаясь говорит Валарр. — З-заткнись, придурок. Я-я… Эйрион изо всех сил старается достойно ответить, но удовольствие слишком сильное. Оно обжигает его, манит и влечет. Он жалко визжит, когда большой палец Валарра добирается до его протекающего чувствительного обода. — Ах, не над…! — Эйрион двигается, чтобы закрыть ноги, но Валарр мягко останавливает его. — Если ты этого не хочешь, тогда почему твоя похотливая маленькая дырочка такая мокрая, дорогой? — мужчина спрашивает с насмешкой. Бездумно улыбаясь, когда Эйрион обидчиво надувает и без того пухлые губы от правды льющейся ему в алые от возбуждения уши. — Ты можешь сказать мне, что это все не влияет на тебя, но мы оба знаем, что ты этим самым солжешь. Я никогда не видел более мокрой омеги, чем ты прямо сейчас, — Валарр наклоняется к нему нежно посасывая стройную бледную шею и болезненно сжимая омежий член в руке. Его острые зубы дразнят мягкую плоть под ним и результат всего этого вызывает у Эйриона маленькие, нетерпеливые стоны. — Твое тело просто умоляет о большем, — шепчет он. — Оно жаждет и нуждается во мне. И это так замечательно. Ты такой замечательный. Мой, полностью мой, запомни это. Драконы не делятся. — Ты…ы так-ж-е запомни это, — шипит сквозь стоны Эйрион. Валарр лишь нежно кивает. Опьяняющий аромат чужого слика проносится по всей комнате обжигающим пламенем, усиливая тем самым претензию омеги на своего альфу. Эйрион принес этот адский огонь в сердце Валарра и теперь он должен столкнуться с последствиями этого. Они равны. Одна порода. Одно семя. Вместе. Валарр перестает дрочить чужой член и Эйрион поворачивается к нему лицом, слабо задыхаясь, слишком хрупкий сейчас для мира бушующего за пределами их комнаты. — Это слишком много для твоего неподготовленного тела, не так ли? — грохочет Валарр и прижимается лбом к чужой переносице. Эйрион ничего не может сделать с тем насколько сильно он жаждет эти длинные, сильные руки на своем теле, которые сейчас плотно обхватывают его бедра словно тиски. Его кожа краснеет, пульсируя от боли также сильно, как его лоно от жажды быть заполненным. — Вал…а.рр. — Мой, — он шепчет, держа его, как первый Таргариен держал в руках живое пульсирующее драконье яйцо — сильно, преданно, так будто все это священно. Как будто Эйрион чего-то стоит. Как будто Эйрион стоит целого дракона. — Ты мой. Мой первый грех в котором я не пожалею утопиться, — Валарр нежно убирает потные светлые волосы с лица своего приятеля, ласково стирая слезы с уголков его стеклянных от блаженства глаз. Эйрион нечленораздельно ругается на него, но тут же очередное оскорбление съедается плюшевыми влажными губами Валарра. Мысль о том, чтобы когда-либо поцеловать кого-то внушала в Эйрионе настоящий первобытный ужас и неудержимое эмоциональное отвращение. Настоящая тошнота от простой мысли обмениваться с кем-то добровольно и не очень оральными бактериями. Но это… Валарр мягко коснулся его подбородка своими влажными от слизи самого Эйриона руками, чтобы вставить в его рот эти самые пальцы, глубоко проникая в его горло и в то же время второй рукой погружая свой палец в его узкий проход… — Ммм… ах… — громко стонет Эйрион. Немного дрожащей, но все еще довольно крепкой хваткой он держит Валарра за затылок побуждая его продолжать трахать его своими пальцами — что наследник Семи Королевств с радостью делает, нежно исследуя самые интимные места своего приятеля, пробираясь туда, где лежит и ждет своего часа чужая нетронутая никем простата, прямо внутри его влажных узких стенок, которые с радостью всасывают его в себя. Заставляя толкать фаланги все глубже и сильнее. Дразня Эйриона до того момента, когда он не сможет ничего сделать кроме как плакать от удовольствия, полностью сводясь к драгоценной шлюхе неспособной думать ни о чем кроме секса. — Твоя дырочка чертовски мокрая. Блять, это так горячо, — лихорадочно комментирует Валарр закусывая губу с каждым громким и влажным толчком. — Боги, ты такой красивый… раздвинувший ноги лишь для меня одного. Ты такой нуждающийся, не так ли? Умоляя всем телом об этом, как будто это все, что тебе когда-либо нужно было. — Пожалуйста… пожалуйста, ты—! Чувствует, ммм… чувствует себя хорошо. — Очевидно хорошо, с тем как ты практически трахаешь себя моими пальцами. Но ты ведь хочешь большего, не так ли? Все это ведь недостаточно хорошо, чтобы утолить твой настоящий голод. Тебе нужно что-то побольше, — он снова толкается в него вызывая громкий стон и визг. — Глубже, толще, разрушительней. Последний толчок его пальцев заставляет Эйриона дрожать с высоким визгом, практически вырывая волосы Валарра с его головы, когда тот перекидывается через край. Его позвоночник изящно изгибается на кровати, умудряясь все еще не терять собственную привлекательность даже спускаясь в омут чистого блаженства. Эйрион не может понять мучительных эмоций, которые проходят через него. Никогда в жизни он не испытывал этого раньше, его мышцы и сухожилия болят от этих новых, чужеродных ощущений. Ему интересно, как Валарр воспринимает его — как по его внешним реакциям, так и по внутренним. Он изо всех сил пытается это понять игнорируя неуверенный удар по его сердцу, когда Валарр гладит его по бокам искренне хваля его. Он также не понимает смысл своих слез которые альфа вытирает у его лица. — Ты сейчас так мило выглядишь, — улыбается Валарр. — Просто не можешь остановить это маленькое мурлыканье в себе, не так ли? Ты должен быть так доволен собой, ты так хорошо справился, я горжусь тобой… продержался так долго, как мог, позволил себе наслаждаться этим. Задыхаясь от смущения Эйрион находит мгновенный покой в этих грязных словах. Неохотно (может быть, уже не так сильно), он находит утешение в руках альфы напротив себя. В его напряженных мышцах, запахе и нежности. Он никогда раньше не видела Валарра таким голым, даже когда они просто спали вместе охраняя друг друга от кошмаров — альфа всегда придерживался приличия. Его сильная, крепкая форма под слоями одежды и доспехов был неудивительным, но желанным сюрпризом. — Я не думаю, что смогу больше терпеть, — признается Валарр без намека на смущения, возясь со своими штанами, шуршание падающей одежды прорезает воздух, как нож. Он откидывается на колени перед своей омегой, широкие плечи изгибаются ближе к Эйриону с нетерпеливой тоской. Тень, которую Валарр отбрасывает, заставляет Эйриона дрожать. Пояс его брюк опущен обнажая пульсирующую толстую длину его члена. На кончике которого уже образуется предэякулят и когда Валарр бесстыдно начинает гладить себя перед ним его возбуждение начинает стекать прямо по его дырочке. Эйрион избегает тяжелого взгляда мужчины густо глотая, когда его ноги крепко сжимаются в чужих руках. Теперь он полностью открыт и обнажен перед своим приятелем, и интенсивность всего этого заставляет его сжиматься от возбуждающего страха. Стыдно чувствовать себя таким разоблаченным и слышать, как его естественная смазка капает с его дырки все сильней от демонстрации чужого открытого возбуждения. — Для того, кто превращает каждый наш разговор в жалкие баталии ты довольно молчалив, — Валарр прижимается к нему, его бицепсы блестят от пота. — Дракон проглотил твой язык? Гладкое движение члена альфы об чужие гениталии тут же издало громкий чпокающий звук. Каждое намеренное скольжение и потирание этой луковичной головки об его проход заставляет Эйриона содрогаться от чистого восторга. Он наполовину ожидает, что мужчина просто протолкнется внутрь него в любой момент, но он решает просто трахать его бедра как животное. — Все в порядке, тебе не нужно стесняться, — Валарр неумолимо гладит его соски и нежно прикусывает его мочку уха. — Я чувствую твое сердцебиение здесь внизу. Ты нервничаешь так же сильно, как и радуешься этому. Как я могу сказать тебе нет? Его ногти пронзают сильные бедра омеги, раздвигая их еще сильней. — Черт, ты такой горячий… до сих пор не могу поверить, что ты позволяешь мне это делать. Я могу заставить тебя пожалеть об этом. Эйрион может сосредоточиться только на члене прижимающимся к его дырке, дразнящим его небольшими толчками. Это доводит его до грани какого-то гребанного психоза и если бы он не был сейчас таким блаженным, он бы заставил этого невыносимого придурка встать на колени перед ним и закончить уже наконец то, что начал. Но Эйрион сейчас слишком перезагружен и поэтому только капризно водит тазом ближе к этому толстому проклятому члену. — Трах… ни уже меня. — Эй, эй, — успокаивает Валарр его. — Что я сказал? Ты так хорошо справляешься со мной, так что просто позволь мне подготовить тебя ко мне… это твой первый раз и это не должно быть больно, так что просто подожди еще немного, хорошо? — Но… — шепчет Эйрион, светлые ресницы которого уже слипаются от жирных слез, образующихся в его расстроенных глазах. Валарр обхватывает его лицо руками, облизывая слезы стекающие из его глаз. — Я готов… клянусь, — бормочет он, голос липкий и влажный от слюны. — Просто… пожалуйста, я буду в порядке, обещаю. Так что не ненавидь меня, пожалуйста. — Я не ненавижу тебя, — сразу же отвечает Валарр, лаская расстроенное лицо напротив. — Я никогда тебя не ненавидел. Ты меня раздражал, да, но я никогда не мог тебя… Черт… Мне по-настоящему нравится наша общая рутина, твой огненный нрав, и я собираюсь трахнуть тебя так, как ты хочешь, и я сделаю все, чтобы ты никогда не забывал, как я чувствую себя внутри тебя… Чтобы ты возвращался ко мне снова и снова, потому что я единственный, кто может заставить тебя чувствовать себя так. Он проводит губами по раковине его уха, горячо шепча: — Твоя утроба будет скучать по моему члену каждую секунду, когда меня не будет внутри тебя. Эйрион громко стонет. — И ты можешь обвинить в этом свое изголодавшееся по прикосновениям тело, свой первый оргазм, но правда в том, что только я могу пробудить в тебе такое желание даже без узла и гона, — еще один маленький толчок прямо возле его прохода, и только когда Эйрион перестает плакать, Валарр наконец полностью толкается внутрь, заставляя плотные розовые стенки своей омеги растянуться перед ним не смотря на то, как они пытаются инстинктивно сжаться вокруг него. Он скользит до конца, пока его бедра не окажутся на одном уровне с бедрами Эйриона, растягивая его до предела. — Ааа—! — Расслабься, — тихо шепчет он на нытье своего приятеля, держа его неподвижно и позволяя ему приспособиться. — Боже, — стонет Валарр на особенно сильном сжатии его члена этой великолепной розовой блестящей дырки. — Черт возьми, ты доишь меня, малыш. Он грязно ухмыляется в теплый влажный висок своей омеги при внезапном приливе влаги возле места их соединения друг с другом, капающей прямо на простыни под ними. Эйрион мягко пульсирует вокруг него будто уговаривая приятеля двигаться глубже, сильнее, грубее. Бедра вокруг него не перестают двигаться и эти маленькие толчки со стороны Эйриона только делает их связь еще более жесткой. — Перестань так много двигаться, — недоверчиво смеется Валарр на такое яркое проявления характера омеги в постели, его вены на теле выпирают от того насколько сильно он борется со своим самоконтролем. — И перестань так на меня смотреть, ты только усугубляешь ситуацию для себя. Эйрион медленно моргает и поднимает уголки губ вверх. — Не говори, что я тебя не предупреждал. Наконец Валарр двигается, выскальзывая из этого захватывающего тепла полностью лишь за тем, чтобы войти в него обратно внутрь с непристойным сладким хлюпаньем, наслаждаясь узостью некогда девственного лоно. Его член полностью промок в слике его омеги, его дырка непристойно цепляется за него изо всех сил становясь с каждым его толчком все более опухшей и красной. — Черт, ты такой горячий. Еще один жесткий толчок, и еще один, и еще один. Он не делает это нежно. Он убеждается в том, что его партнер будет чувствовать его в течении нескольких дней. Что походка Эйриона изменится, а его омежья киска навсегда отпечатает в себе форму его члена. — Вот и все, малыш, раздвинь ноги шире. Да, вот так… Я собираюсь разрушить тебя. — Ааа, ах… — его ритмичные стоны были все тише и тише с каждым прикосновением к его простате, его голос охрип и гвардейцам сторожившим замужнюю пару за стенкой определенно надо поднять жалования. — Черт, хаа—! — Ты был создан для меня… я наполню тебя, черт возьми. Я… Его глаза закатываются от блаженства, а губы расходятся в диком стоне. Они сгорят. Они точно сгорят. Они… Эйрион так красиво расцвел под ним. Роза без шипов — прирученная лишь для него. Омега под ним никогда не представляла для него угрозы. Эйрион никогда не был, ведь все что он хотел в этой жизни — быть услышанным. К черту пророчество, ведьм и Богов. Эйрион — его. Даже когда он впервые посмотрел на него и скривил рот от отвращения. Даже когда они оба до глубины души презирали друг друга. Они так долго дрались, но вот они сейчас: трахаются как грешники, которыми они оба были. Все маски наконец сняты. Бедра Валарра не замедлились ни на секунду, двигаясь в бешеном тандеме с криками его приятеля. Только самый колючий из цветов может иметь такую мягкую сладкую омежью киску, как эта. Он никак не мог не отметить его как своего. Никто больше не узнает, что делает Эйрион за пределами своих покоев, как он охотно раздвигает перед своим альфой ноги и визжит от каждого грубого толчка. Никто никогда не почувствуют, как его тело умоляет. — Пожалуйста, — он задыхается, царапая плечи Валарра. — Внутрь… Альфа никогда не мог отказаться от искренней просьбы своей омеги. Поэтому он ускоряет свой темп, толкаясь внутрь него как можно громче и беспорядочнее, покусывая милую грудь напротив, шею, подбородок, осыпая все тело своего супруга искренней привязанностью. В конце концов, все так как должно быть. Последний крик Эйриона — это то, что вызывает давление в его члене и это то, что окончательно отправляет его за край. Он проскользнул так глубоко внутрь задницы своего приятеля насколько это вообще возможно с низким грохочущим стоном, тупо улыбаясь, когда Эйрион достигает своего пика дрожа под ним, как новорожденный олень. Валарр остается внутри него даже когда Эйрион приобретает долю ясности в своем сознании, его острые черты лица принимают выражения полной умиротворенности. Поэтому он предлагает своему приятелю короткий, но нежный поцелуй. — Не слюнявь меня больше, — возмущенно фыркает Эйрион, но все еще застенчиво обхватывают Валарра за шею.