Change of power

      Когда-то Гарри Джеймс Поттер действительно верил, что любому злу возможно дать шанс на исправление. Однако жизнь доходчиво дала понять абсурдность этого умозаключения в его юные двадцать лет. До этого времени его жизнь и вправду была прекрасна. Только, жаль он этого не ценил. Всему действительно важному цена выставляется лишь после потери. Видимо, и вправду практически каждому человеку необходимо выяснить данную истину лишь потерявши что-то своё.  Для него эта потеря оказалась невосполнима.

***

      Семейство Поттеров, известное своей "светлой" репутацией, долгое время считалось слишком мягким для мира гладиаторов. Их арена не знала великих чемпионов, их рабы не приносили им славы. Но все изменилось в тот день, когда Гарри, движимый непонятным порывом, выкупил Тома Марволо Риддла.       Пыльная арена семейства Блэк выдохнула его в мир как сломанную вещь. Он стоял на аукционном блоке, худой, с сетью старых шрамов на спине, похожих на карту ненависти. Глаза его, чёрные и острые, как обсидиан, были пусты, пока их не встретил взгляд покупателя.       Том был лишь тенью человека, измученным и сломленным. Его предыдущие хозяева обращались с ним хуже животного, оставив на его теле и душе глубокие шрамы. Он был худым, бледным, с глазами, полными страха и недоверия.        Гарри купил его за сумму, смехотворную для гладиатора. Не из жалости — из вызова. Вызова тем, кто шептался, что Поттеры слишком “мягкие” для этой игры. Он видел в Томе нечто большее, чем просто сломленного раба. Он видел в нём искру, потенциал, который ждал своего часа.       — Подними голову, — приказал Гарри Поттер, и его голос, тихий и твёрдый, перерезал гул улицы. — Все должны видеть того, кого они будут бояться.        Палец хозяина под подбородком был первым прикосновением за годы, что не стремилось причинить боль. Том вздрогнул, инстинкт кричал об опасности, но в этих зелёных глазах не было жестокости семьи Блэк. Была холодная, расчётливая справедливость. И странная, всепоглощающая любопытность.        Впервые, хоть и на секунду, Том дал себе надежду, что, возможно, не все люди столь уродливы внутри, как это скрывает их красивая наружность.         Первые недели были адом. Том был тенью, отскакивающей от стен. Он шарахался от каждого прикосновения, от каждого слова; спал, свернувшись клубком, как раненый зверь, и его кошмары сотрясали стены его маленькой комнаты. Прикосновение заставляло его мускулы наливаться свинцом, ожидая удара. Хозяин не бил, наоборот — был терпелив. Также хозяин не требовал от Тома ничего, кроме присутствия. Он кормил его, лечил его раны, говорил с ним мягким голосом, не ожидая ответа. Медленно, очень медленно, лёд в сердце Тома начал таять. Он начал выполнять приказы хозяина, сначала с опаской, потом с удивительной точностью.        Гарри был справедливым хозяином, но он не терпел непослушания. За каждый проступок Том получал наказание, но оно никогда не было жестоким. Это были удары плетью, но не до крови, лишение еды, но не до голода. И каждый раз, после наказания, Гарри сам обрабатывал раны Тома, его прикосновения были нежными и заботливыми. Том не понимал этого, но принимал.       Время шло. Под руководством Гарри Том начал тренироваться. Он оказался невероятно способным. Его движения были быстрыми и точными, его ум – острым и хитрым. Он учился владеть мечом, копьём, щитом. Он учился бороться, используя не только силу, но и интеллект. Вскоре Том Риддл стал самым сильным, хитрым и опасным гладиатором на арене Поттеров.        — Держи меч не как орудие, — говорил хозяин, поправляя его хватку своими шершавыми пальцами, — а как продолжение гнева. Но контролируемого. Твоего.        И гнев Тома, его раба, холодный и тысячеслойный, начал принимать форму. Он стал непобедим на песке, словно и на небесах, за что толпа прозвала его “Волдеморт” — Полёт Смерти. Каждую его победу Гарри встречал не ухмылкой триумфа, как другие хозяева, а кивком уважения, и этот взгляд, полный тихого восхищения, стал для Тома опаснее любого клинка. Лишь после пира, когда они оставались одни, Гарри смягчался и одаривал Тома похвалами, которые тот заслуживал:        — Ты великолепен. Ты несёшь смерть на арене всем, с кем встречается твой клинок или копьё, — хозяин нежно, чуть заметно проводил рукой по тёмным локонам гладиатора, что всегда его завораживали своей мягкостью. В глазах его было восхищение и одобрение, что почти что парализовали Риддла от неожиданности. Эти простые, но столь значимые слова были для такого, как Том, слаще всех побед, что он когда-либо дарил своему хозяину. Том понимал, что эти фразы и прикосновения тянули к пропасти, но он не мог себя остановить. Он так давно мечтал о понимании, о доме, о тёплых, заботливых руках. Как теперь он их отпустит? Нет. Наоборот, он их удержит любыми допустимыми и недопустимыми способами. Ради них он будет стараться ещё сильнее, ещё упорнее, искуснее. — Возможно, однажды, ты принесёшь смерть даже мне, — загадочно заканчивает свою фразу хозяин.        “Этого никогда не произойдёт”, — поспорил Том мысленно. 

***

      Публика полюбила его. Его скрытный, немногословный характер, его холодный взгляд, его смертоносная грация — всё это притягивало к нему внимание. Многие хотели выкупить его у хозяина. Малфои, Лестрейнджи, Нотты — богатые и влиятельные семьи предлагали огромные суммы, места в высших кругах, но Поттер отказывался. Том Риддл приносил ему не только славу и деньги, но и зависть окружающих, триумф, а это было куда ценнее. Поттеры, наконец, доказали, что могут вырастить чемпиона.        Хозяин и раб проводили вместе всё больше времени. Они тренировались, делились мыслями, желаниями. Гарри рассказывал Тому о своих мечтах, о своём роде, о своём месте в этом мире. Том, в свою очередь, делился с Гарри своими наблюдениями, своими стратегиями, своими редкими, но глубокими мыслями. Они обнаружили, что у них много общего. Оба были одиноки в своём мире, оба стремились к чему-то большему, чем просто существование. Том, обычно немой как рыба, начинал говорить — тихо, отточено, о звёздах, о природе власти, о жгучей боли унижения. Гарри слушал, и в его груди что-то болезненно сдвигалось.       Прошло ещё несколько месяцев. В одну из ночей Гарри откладывал списки учёта. Лунный свет скользнул по шраму на плече раба — след от калёного железа. Том стоял неподвижно, как статуя, в углу спальни хозяина.       — Ты можешь говорить, когда мы одни, — напомнил Гарри не поднимал глаз, чувствуя, как взгляд гладиатора жжёт его кожу.       Вечера за изучением трактатов по стратегии переросли в долгие беседы у камина. Том говорил мало, но каждое слово было отточенным клинком. Гарри ловил себя на мысли, что ищет его взгляд в толпе на арене, где Том побеждал с грациозной жестокостью.         — Хозяин, может ли раб... чувствовать? — осторожно спросил Том, будто боясь то ли ответа, то ли сомневаясь в самом вопросе.        — Чувствовать? Что именно? — озадаченно переспросил Гарри.        Признаться, при своём остром уме и хитрости в бою, гладиатор довольно часто озадачивал его подобными простыми вопросами. Казалось бы, это вопросы столь банальные, но будто задаваемые ребёнком, что только-только познаёт мир. Но ведь так и есть. Том действительно заново познавал этот мир. Жаль, что таким жестоким и болезненным способом: унижения и пытки, а после — бои на смерть и кровь.       — Чувствовать... эмоции. Радость, надежду, любовь?        Последнее слово было выговорено чуть тише, с придыханием, как нечто священное, бережно оберегаемое, что не хотелось потерять.        — Конечно может, Том. Все могут, все должны чувствовать подобные эмоции, независимо от его социального положения и пола. Кем бы мы были, не чувствуя всего этого? Просто бездушными манекенами.       Чуть задумавшись, гладиатор отвечает, — Этот раб благодарит хозяина за ответ, — благодарно отвечает Том.        — Том, я ведь давно прошу называть меня по имени, когда мы одни, — с грустной улыбкой проговорил Гарри.         Если бы он мог. Даже спустя месяцы, Том не посмел бы так поступить. Он просто не имел права. И не важно, что он хотел этого больше всего на свете. Если это случиться, все его маски, все ограничения рухнут как латы погибших солдат на поле. Том не мог этого допустить, не мог лишиться своего... Гарри.        — Вы слишком добры, хозяин, слишком прекрасны для этого жестокого мира, я совсем не стою этого, — с горькой, едва заметной улыбкой ответил Том.       — На самом деле, Том, во мне нет ничего прекрасного, и от этого очень грустно.       Гарри встал и начал готовиться ко сну. День был тяжёлым, даже изматывающим, но приятным его сделала очередная победа Тома. Это давало ему силы и желание улыбаться новому дню.        — Почему, хозяин? — Том правда не понимал его мыслей. Как он мог быть не прекрасен?       Как Гарри порой не понимал очевидных вопросов Тома, так и Том не мог понять ответов Гарри, но это делало их общение живым, интересным. Было много пищи для размышлений.        Он сомневался, отвечать ли на вопрос, но, возможно, так ему станет легче нести ношу, что изматывала его долгое время, и он не мог ни с кем ей поделиться. — Потому что мне нравится человек, с которым у меня нет будущего, — с тяжёлым вздохом поделился Гарри своими переживаниями. — Только не говори никому, — приказал с усталостью.         Как, должно быть, иронично, рассказывать это человеку, что повинен в этих греховных мыслях. Сказать, что стало легче? Отнюдь. Этот признание осталось таким же неподъёмным, горьким грузом в усталой душе, что долгое время пыталась подавить свои неправильные чувства. Чувства к своему собственному рабу. К рабу, что занял все его мысли так быстро, словно болезнь, паразитирующая с ужасающей скоростью и от которой нет спасения.       Искра разгорелась в пламя на тренировочном дворе. Меч в руках Тома оживал, становясь продолжением его воли — смертоносным, изящным, непобедимым. Гарри, наблюдая, как тот в одиночку «убивает» десяток манекенов, чувствовал странный трепет — не хозяина, но соучастника. По вечерам, когда вино лилось рекой, а слова текли свободнее, стены между господином и бойцом таяли.       До Тома Гарри никогда не засматривался на людей своего пола. У него есть красавица жена — урождённая принцесса семейства Уизли — Джинни. Огненная, смешная, всегда добрая, всегда заботливая, всегда озорная, но никогда не... Том. В нём не было добра, озорства, заботы, но был огонь, хоть и холодный как лёд, и применяемый лишь в бою, как была и холодная харизма, холодная красота, что заставляла смотреть и не отводить взгляда, что бы он ни делал. Холодное сердце — самое прекрасное, как считал сам Гарри. Но самое желанное — всегда недоступное. Он и сам не до конца понимает, что заставило в его душе зародиться подобным чувствам.        Может быть, когда-нибудь: спустя месяц, год, или даже больше времени у него получится подавить их, чтобы остаться честным к своей жене, что так трепетно и нежно его любит, честным к самому себе, а пока что он будет стараться не проявить слабость. Не поддаваться инстинктам. Хах. Вот задача, спасти себя от себя самого.        Том же стоял как вкопанный от данного ответа. Что-то внутри него заныло, противилось такой честности от хозяина. Он пока что не понимал до конца что это за чувство, но оно пожирало его так же стремительно, как Гарри пожирали чувства к своему рабу. Отличие было в полюсах. У Тома — тёмный, а у Гарри — светлый.        Это ему совсем не нравилось. Он привык, что хозяин практически всегда рядом с ним, не считая личного времени с женой (что часто доводило Тома до необъяснимой злости) и времени для работы. “Человек, с которым у него нет будущего”? Кто это был и когда они успели познакомиться? Или те уже были знакомы до прибытия Тома?        Риддл так и стоял неподвижно, пока Гарри не оказался рядом и положил свою руку ему на плечо.        — С тобой всё в порядке? Скорее всего, ты устал, всё-таки довольно тяжело всегда выигрывать, да? — подмигнул Гарри.        — Для вас, хозяин, никогда нет. — отстранённо, но твёрдо ответил Том. — С вашего позволения, я пойду в свою комнату.        И направился, не дожидаясь разрешения. Этот день принёс ему как неожиданный страх потери хозяина, так и непоколебимое решение сохранить своё место рядом с ним.        Как и всегда — любыми допустимыми и недопустимыми средствами.

***

      Всю следующую неделю Том будто специально старался оставался рядом с хозяином всё дольше и всё ближе. Порой задавал странные вопросы. Гарри, конечно, не сложно было ответить, но почему это происходит именно тогда, когда тот хотел противоположного? Судьба явно усмехалась над его планами.        Гладиатор был рядом с ним абсолютно везде: на тренировках, при ужине, при деловых встречах, даже в личных покоях, объясняя это тем, что, якобы ему показалось, что его хозяину может грозить опасность. Из воздуха.        На самом деле Том просто хотел узнать, кем является не так давно упомянутый человек, который нравится его хозяину. Риддл хотел его увидеть, услышать, понять, что он из себя представляет. Чем именно тот мог его привлечь: внешность? Сила? Ум? Социальное положение? Но зачем тогда было хозяину отвечать, что с этим человеком у него нет будущего? Тогда оставались внешность, сила и ум. По не скромному мнению Тома о самом себе, эти качества были и у него. Хоть он и был рабом, был намного ниже статусом, происхождением, но в зеркало всё же смотрелся. На ум и силу тоже было грех жаловаться. Да, он считал себя грязным, низшим, недостойным быть рядом у места хозяина, но в моменты мрачных мыслей и злости, в Томе раскрывалось похороненное внутри истинное “Я”.        Три дня спустя Том тайком следил за письмами хозяина, подозревая, что раз эти двое не видятся, то вполне могут вести переписку. Но, увы. Даже это не смогло ему помочь. Хозяин не писал никому постороннему, с кем бы Том уже не был знаком — а те, в большинстве, являлись стариками высшего сословия, охранниками и слугами.        Всё это сводило Тома с ума, что вскоре сказалось на его тренировках. Он стал упрямым, несдержанным и злым, и стал часто совершать очевидные ошибки. Дошло до словесного срыва на своего хозяина.       Конечно же, его снова стали наказывать. Но никогда сильно. Это выговоры, лишения еды на день или физический труд. Со всем этим Том мог справиться. Но не со своими мыслями.        Гладиатор понимал, что хозяин беспокоился о нём, каждый раз спрашивая, что не так, но Том молчал.       В конце концов, Том оставил это дело в долгий ящик. Пока что не стоило злить и лишаться милости и даров хозяина из-за своих параноидальных мыслей.

***

             Тренировки становились дольше, разговоры — откровеннее.       Прикосновение, не связанное с тренировкой, случилось в библиотеке. Гарри, протягивая фолиант по тактике, коснулся его пальцев. Том не отдёрнул руку. Его дыхание замерло, а в глазах вспыхнула та самая опасная глубина, смесь страха и голода.        — Хозяин... — прошептал он, и в этом шёпоте было всё — и мольба, и обещание. Гарри ощутил, как мир сузился до этой точки контакта, до предательского тепла кожи под его пальцами. Он отступил, сердце колотясь как птица в клетке, но зерно было посеяно. Теперь оно прорастало в темноте, питаемое тайными взглядами, случайными касаниями в конюшне, когда никто не видел, и молчаливым согласием, что витало между ними гуще дыма от камина.        Каждую ночь, за закрытыми дверьми библиотеки, ломались другие границы. Гарри учил его не только владеть клинком, но и читать по складам, шепча слова над пожелтевшим пергаментом. Их плечи соприкасались. Том замирал, боясь дышать, боясь спугнуть этот мираж тепла. Его душа, скованная льдом, дала первую трещину, и сквозь неё прорывалось запретное, липкое чувство. Его грех расцвёл в тени брачного ложа хозяина. Каждое тайное прикосновение во дворце и за его пределам, всё это только больше раскрепощало доселе невинного Тома.       В воздухе витало напряжение, которое оба чувствовали, но боялись признать.       Тренировки становились всё более интимными, прикосновения — более долгими. Том видел, как хозяин смотрит на него, ловит его взгляды, движения; видел, как тот разрывается между долгом перед сияющей Джинни и этой тёмной страстью, и Том копил это раздвоение как оружие. Любовь хозяина была его воздухом и его ядом.        Их первый поцелуй случился на тренировочном поле. В один из дней, после особенно изнурительной схватки, когда пот стекал по их телам, а дыхание сбивалось в унисон, Гарри не смог сдержаться. Он притянул Тома к себе, и их губы встретились в страстном, отчаянном поцелуе. Оба были будто изголодавшиеся путники.              Первым отпрянул Гарри. Страх в его глазах был почти осязаем, но также в них была надломленная нежная грусть и желание продолжения. Но он не мог. Если бы только они жили в другом мире, другой вселенной, где Гарри был бы свободным от брака человеком, а Том не был бы рабом, каждый день рискующий проиграть. Судьба и боги Олимпа были к ним слишком жестоки.       — Том, прости, я не должен был этого делать. Пожалуйста, прости... — отчаянно проговорил Гарри, закрывая правой рукой свои глаза.       Как же было стыдно. Перед Томом. Перед собой. Перед Джинни. Она этого не заслужила. Как и Том. Во всём виноват сам Гарри. Он дал своим демонам взять над собой контроль.       — Хозяин, вы вольны делать со мной всё что пожелаете. Я вовсе не против. — Хоть его лицо было слегка опущено вниз, тёмные от похоти и проблески победы глаза говорили о том, что он желал большего, желал, чтобы хозяин не останавливался, а продолжил этот сладких миг.       Для подтверждения своих слов он с неуверенностью поднял и приблизил свою руку к щеке хозяина, чтобы тот посмотрел на него и понял, что его жалких раб не врёт.              Конечно же, Гарри увидел в глазах раба согласие и желание. Он впал в ступор. Риддл, не встретив сопротивления, начал спускаться этой же рукой с щеки сначала на шею, обводя шершавыми пальцами сонную артерию, адамово яблоко и также не оставил без внимания яремную ямку. Тёплый поцелуй пришёлся на неё.       Дыхание Гарри стало прерывистым, и он закрыл глаза, надеясь, что этот факт станет оправданием их дальнейшего греха.       Вскоре тёплые пальцы Тома дошли до груди и начали обводить медленно и нежно ареолы сосков его хозяина. Было видно, что тот держится из последних сил. Внутренне Том сгорал от нетерпения, но боялся отпугнуть своими торопливыми действиями. Он был терпелив.       — Вы должны мне только лишь приказать и я всё сделаю сам, — с мольбой и тихим шёпотом уговаривал Том. — Молю, отдайте мне приказ.       И Гарри отдал. Это было выше его сил. Том, такой красивый, такой желанный и любимый, умоляющий сделать ему приятно, отблагодарить...       Все баррикады рухнули под напором его желания, его страсти и нежности, когда Том опустился перед ним на колени, добрался медленными и изучающими движениями до его хитона, что уже не скрывал его желания.

***

      Это было начало конца, начало их запретной любви. Чувства Тома, подавленные годами страха и боли, вырвались наружу. Он принял их, отдался им без остатка.        Высшее общество, где рабы считались вещами, а не людьми, осуждало и презирало такие связи. Это было грязно, противоестественно. Но сейчас никому из них не было до этого дела.        Большая драма — что в начале мы практически всегда знаем, что будет в конце, но это нас редко останавливает. Должны ли мы отказаться от любви, даже если она причиняет нам боль?        В их чувствах была ещё более весомая преграда. Джинни Уизли. Жена Гарри, принцесса знатного рода. Три года брака, и ни одного ребёнка. Они молились, надеялись, но время шло, а пустота в их спальне росла. Джинни любила Гарри, и он любил её. Но время, проведённое с Томом, меняло Гарри. Он становился рассеянным, задумчивым. Джинни оставалась в другой вселенной — светлой, правильной и бесконечно далекой от этой липкой, грешной близости, что затягивала его всё глубже.        А Том… Том смотрел на него, и в его взгляде уже не было страха раба. Был расчёт будущего завоевателя. Он, поначалу боявшийся своих чувств, принял их. Они раскрыли в нём тёмные, порочные стороны, которые Гарри, ослеплённый любовью, не замечал.