Скажи Венере, что мы умрем этой ночью

      Позже, как Анна Гавриловна занесла стул, он спросил:       – Ключи от церкви у кого тут хранятся?       Она неприязненно произнесла:       – Мне откуда знать? У диакона, может.       – А остальные что?       – Какие – остальные?       Константин Александрович терпеливо уточнил:       – Ну, скажем, священник.       – Этот, а, – обронила хозяйка. – Разъехались уже, кто мог. Отец Димитрий с семьей уехал в С.       Константин Александрович выложил на стол мелкую купюру и попросил:       – Купите что-то, пожалуйста, чтобы было что есть.       Более всего Кутилова желала выпалить, что в прислуги ему не нанималась (неужели в столицах такие порядки?), но закусила щеку и промолчала. Нехотя забрала со стола деньги.       – И ключ от дома дайте, на случай, если я буду поздно возвращаться.       Плотнее замотав вокруг лица простой серый платок, он вышел. В глубине души возмущенная его холодными, отчасти и презрительными манерами, Анна Гавриловна после его ухода вслух его же обругала последними словами. Чтобы посмотреть, как он будет выходить, она высунулась в окно. Там, внизу, как обычно курил Разумов, циничный черт, никудышный вояка, что у местных выпрашивал гроши на табак получше (разумеется, никто ему не давал). В этот раз Разумов задумал пристать к новому священнику – выбежал ему наперерез и стал что-то быстро говорить. Тот обошел его с таким безразличием, что Анна Гавриловна возмутилась еще сильнее: ей и соседям снисходительно-жалкое отношение к Разумову прощалось, оно было объяснимо, но встретить такое отношение от служителя Бога?..       Священник поймал извозчика. Анна Гавриловна злобно заметила про себя, что наверняка у него денег куры не клюют – вот уж, конечно, власть балует новую Церковь! Припомнив слабого уже телом, забывчивого отца Димитрия, Кутилова со сладкой печалью перекрестилась.       Дом диакона был метрах в пятидесяти от закрытой церкви. В двухэтажном деревянном строении, требующем ремонта, кроме одинокого диакона жили еще две семьи, платившие в пользу церкви по десять рублей в месяц. Константин Александрович постучался на первом этаже. Открыл ему молодой (лет тридцати пяти) мужчина в бедной, как у рабочего, одежде, но с красиво убранными темными волосами и аккуратной бородой. По одному взгляду традиционный служитель понял, кто к нему явился и зачем. Молча он впустил гостя. Пространство диакона составляла единственная комната, в которой он спал, готовил и читал за маленьким столом.       Константин Александрович назвался и спросил, как звать его нового знакомого: пожалуйста, имя-отчество, у нас так положено. Нехотя, как пересиливая себя, диакон ответил:       – Каллистрат Прокопьевич.       – Каллистрат Прокопьевич, – повторил нежеланный гость. – Пожалуйста, обращайтесь ко мне так же – по имени и отчеству.       Всем своим видом диакон показывал, что не рад его появлению. Он не приглашал его дальше порога, не предлагал снять пальто, присесть и выпить чаю, как предложил бы любому другому пришедшему. Не удивляясь его недружелюбию, Константин Александрович прямо сказал:       – Мне велено осмотреть церковь и отдать распоряжения по ее модернизации. Вам должны были поручить передать мне ключи.       Диакон ошарашенно спросил:       – Какую… модернизацию?       – Пока не знаю, – ответил священник. – Я должен осмотреть церковь. Мне надлежит придать ей вид, предписанный…       Диакон, ни разу в жизни не перебивавший уважаемого человека, тут не выдержал и воскликнул:       – Вы не понимаете, чего хотите. Вы хотите разорить нашу церковь!       …Красный коврик на пороге. Он не сошел с ума. Все хорошо. Пустая палата и пол в красных полосках. Ирина, наверное, не напишет…       – Незачем гневаться, Каллистрат Прокопьевич. Я исполняю волю обновленной Церкви. Понимаю, но не принимаю ваш гнев, все же я выполняю долг, возложенный на меня…       Диакон снова его перебил:       – Вы не понимаете, что вы творите. Вы, отступивший от святого! Вы зря приехали. Вы не посеете в наших душах зерна Антихриста. Кроме страха, вы ничего не встретите от нас.       – Каллистрат Прокопьевич, нынче не время для теологических дискуссий. Я прошу вас миром – открыть мне двери церкви, чтобы я мог выполнить возложенный на меня долг.       – …Вы – предвестник Апокалипсиса!       – Я?!       – Люцифер!       – Ну знаете, с планетой меня еще никто не сравнивал.       В ответ упрямый диакон обрушил на него новые, пусть уже смягченные из-за усталости, обвинения: в признании Антихриста, борьбе с Иисусом и почитании Иуды. Понимая, что его негодование скоро истощится, Константин Александрович с не меньшим упрямством топтался на пороге и выслушивал, насколько он недостоин божьего присутствия. Когда у Каллистрата Прокопьевича закончилось дыхание и он на мгновенье остановил свою речь, его гость поспешил вставить:       – Если вы не откроете мне церковь, я буду вынужден обратиться к другому человеку, который сломает замок.       – Что?! – в ужасе вскричал диакон. – Вы посмеете пойти на такое осквернение?       – Это не осквернение, а необходимость, Каллистрат Прокопьевич. Не вынуждайте меня прибегать к неприятным нам обоим мерам.       Уверенность приехавшего в собственной силе пугала скорее его ужасных намерений. Он нисколько не стеснялся возложенной на него власти, зная, что никто из местных, какими бы «истинными христианами» они ни были, не посмеет ему противостоять. Новая Церковь берегла своих членов и, с согласия столичной власти, на местах службы обязывала их хранить и содействовать любым способом, включая силовой.       Прежний диакон проглотил оскорбительные слова. Потом поискал ключи и, ничего не говоря, пошел вон из комнаты.       Со второго этажа спускалась «некрещеная» Айна Мартынова – приходила смотреть бесплодную женщину сверху. Заметив неприятное выражение диакона, она обронила:       – О, да вы суровы сегодня! Опять головные боли вернулись?       Только заметив нового человека, она любопытно улыбнулась и повела плечами. Ехидно сказала:       – А, молодой святой отче. Слышала, что приехали. Неужели вы с Каллистратом договорились?       От ее слов диакон залился краской и почти закричал:       – Иди-ка ты дальше! Куда знаешь!       – Ну и пойду, – не обиделась она и, вновь улыбнувшись священнику, вышла во двор.       – Много у нас тех, кто крестился, но не признал веру, – как самому себе сказал диакон. – Все никак этих не получается обратить к Христу. Как дикари. И ведь переженились с настоящими христианами, эх…

°. ⋆༺☾𖤓༻⋆. °

      Каллистрат Прокопьевич не застал времена «тихих войн». Его предок, возможно, был их героем, но позже героев позабыли. Кочевники, что десятилетиями набегали на явившихся с запада чужаков, потеряли интерес к войне, многие переселились в бывшую крепость, поначалу сохраняли «чистоту», но через поколение смешались со славянами. Какие-то их потомки хранили верность кочевым верованиям, какие-то перешли в христианство. Каллистрат Прокопьевич с детства их не различал и не любил и тех, и этих – скуластых и смуглых, с жесткими темными волосами, со странно вытянутыми глазами. Позже, конечно, он насмотрелся и на азиатов, что возили из Китая товары, но предубеждение против потомков кочевников сохранил.       Поначалу он проявлял религиозный фанатизм. Второй сын в семье, он напросился учиться в семинарии и уехал на несколько лет. Возвратившись позже, он пошел служить к священнику отцу Димитрию, не местному, который за годы служения успел познать и общее уважение, и общее равнодушие, на грани с непониманием. Служить с непрактичным отцом Димитрием было тяжело – забывчивый, он просил напоминать ему обычные вещи, проявлял ужасное равнодушие к деньгам и церковному устройству, и за пять лет умудрился привести церковь к почти что обнищанию. Каллистрат Прокопьевич мечтал в скором времени занять его место, но не случилось – маргинальная секта, неожиданно поддержанная светской властью, отстранила традиционную церковь. Якобы эти сектанты смогли научным методом доказать существование Бога и – неслыханная наглость! – заявили, что люди два тысячелетия неправильно понимали этого самого Бога. Несогласных перейти в новую веру отстранили от службы, а некоторых (слухи, но какие!) репрессировали, вывезли на тяжелые работы. Отца Димитрия не без вежливости, но настойчиво попросили уйти. От Главы Волчанского он получил средства на переезд семьи и на первое время, пока на новом месте не найдет светскую работу.       Нового священника (вернее, сектанта) Каллистрат Прокопьевич заочно презирал. Конечно, с юношеских времен он растратил фанатизм, был невысокого мнения об отце Димитрии, но приехавший был хуже и самого неспособного служителя – он посягал на вечные основы и хотел выжечь из чистых душ божественное знание. Новая Церковь отвергала таинства, происхождение Христа, оспаривала святость и практически отказалась от главного текста – Библии, объявляя ее (поистине дьявольская воля) мистификацией, далекой от настоящего Бога. Оставляла она разве что крещение, и то извращенное и в качестве клятвы постулатам Церкви, а не Богу. Бывшего диакона успокаивала мысль, что никогда христиане не перейдут в эту веру Антихриста, а значит и волноваться не стоит, скоро христианство вернется, а сектанты, поклонники Зверя, будут судимы за свое отступничество (хуже – гонения сродни римским), а их тексты канут в небытие. Имея надежду на лучшее, Каллистрат Прокопьевич все же отказывался мириться со сложившимися обстоятельствами и раздумывал, как настроить прихожан против еретика, чтобы они поскорее выгнали его из города.       Оставшись без отца Димитрия, Каллистрат Прокопьевич уверился, что тот был неплохим служителем. Отец Димитрий, сам сын священника, приехал в город в возрасте двадцати двух лет. Неизвестно как, но он заранее договорился, что женится на местной девушке Анастасии (дочери покойного священника), и брак заключили через несколько дней после его приезда. От матушки Анастасии родился только один ребенок, дочь, которую знали как скромную и богобоязненную девушку. Светлана с малых лет помогала в церкви. В нее Каллистрат Прокопьевич был сильно влюблен уже несколько лет, но скрывал это, потому что уже не имел возможности завести семью. Светлана, что ужасно, тоже была влюблена в такого ласкового с ней диакона и тоже это скрывала, потому что это был страшный грех. Оттого она отказалась выходить замуж, когда ей нашли хорошего жениха, объявила, что никогда не отдастся мужчине, и отцу Димитрию пришлось с этим смириться.       Денег очень не хватало, чтобы содержать не только церковь, но и семью. От светской власти отец Димитрий получал деньги на содержание (как сказал бы человек обычный, получал зарплату за работу), но, поскольку приход был небольшой и церкви постоянно что-то было нужно, получаемого было ничтожно мало. Скоро отец Димитрий понял, что единственный способ священнику выжить в маленьком городе – это дружить с прихожанами и побуждать их жертвовать деньги. В ту пору он прослыл хорошим священником. Он знал всех христиан в городе и всех «некрещеных» – и ко всем был милостив, не навязывался, никогда не осуждал, был готов выслушать и отпускал грехи широко. Его нельзя было застать врасплох – поздней ночью, в дождь и слякоть, в метель, получив известие, он срывался с места и ехал в другой конец города к больному или умирающему, и лишь раз опоздал к человеку, не успев выслушать его перед смертью. Он безупречно выполнял поручения высших светских комитетов и научных сообществ, которые отчего-то считали правильным беспокоить священника, а не какого-то чиновника. Он не только быстро собирал запрашиваемую статистику (сколько родилось, сколько умерло, сколько женилось), он разбирался с направлением ветров в области, средней температурой в разные сезоны, временем вскрытия рек, для чего в кладовой священник хранил всяческие хронометры, барометры и дождемеры. А лет десять назад у отца Димитрия требовали отчет на двадцать страниц – сборник городских очерков, описаний местных традиций и биографий известных лиц области. Столь заметное трудолюбие снискало уважение у местных, но все равно уважение было несколько снисходительным. Почтенные люди города, живущие в центре, все эти чиновники и купцы религиозным рвением не страдали и церковь посещали по светской необходимости. Священника они у себя принимали, поили чаем и выслушивали его христианские речи, но в их обращении чувствовалось предубеждение. Консервативные считали «церковных» ниже себя по статусу, «мужиками». Те, что были либеральнее, на церковь смотрели, как на пережиток прошлого. Денег и те, и другие почти не давали, разве что по христианским праздникам. Рабочие и средний класс деньги давали охотнее, но требовали, чтобы священник сам к ним «спускался». Так возникало странное панибратство. У них отца Димитрия принимали лучше, просили его быть «попроще», а после сами же его за это (пусть втайне) винили. Желая снискать их любовь, отец Димитрий временами отходил от предписанных норм. Несколько раз его склоняли к курению и игральным картам, а раз в пост накормили супом с мясом (ему об этом сразу не сказали), а позже распространяли слухи, что священник их сам пост не соблюдает, а с других смеет требовать.       Лет шесть назад отец Димитрий очень устал. После болезни, которая свалила его на постель на четыре месяца, он перестал быть «хорошим священником». Он уже не искал добрых отношений с прихожанами. Обязанности свои он выполнял автоматически, без желания, и словно бы закрывался от людей, сделался безразличным к благополучию церкви. Питался он теперь очень скудно, экономя деньги, а новых не искал, довольствовался малым жалованием. Раньше аккуратный, он прекратил следить за внешностью и к концу служения стал похож на нищего странника, который безразличен к чистоте волос, рук и лица. Многие в нем разочаровались. Церковь требовала ремонта. Отец Димитрий спрашивал, что у него назначено на субботу. От него веяло отчаянием, от его окружения – ветхостью.       Каллистрат Прокопьевич отпер церковь. Как хозяин, Константин Александрович вошел внутрь. Каменная, сырая, мрачная, ужасно холодная – церковь будто сохранила разочарованный дух прежнего священника. Бывший диакон поежился – в окна и двери неприятно дуло. Прячась от холода или чужого взгляда, Константин Александрович сильнее замотал лицо. Чувствуя, как внутри что-то вертится, как змея, Каллистрат Прокопьевич смотрел, как еретик заинтересованно ходит вокруг алтаря.       – Вы постарались, чтобы все осталось в сохранности.       Тихий голос Константина Александровича тут казался громче, сильнее обычного.       – Есть, что изменить, – заключил он. – Но позже. Нужно место, чтобы поставить скамьи. Оставьте, пожалуйста, ключи.       Каллистрат Прокопьевич прикусил язык и мысленно перекрестился.

°. ⋆༺☾𖤓༻⋆. °

      «7 марта.       Выехал 20 февраля. Приехал 5 марта. С логистикой могут быть проблемы. Сначала осмотрел местность. Самое примечательное – каменная крепость, которая на 60-70% сохранилась от прежнего. Из источников, которые нашел, знаю, что ее строили 17 лет (каменное строение, не считая времени на деревянное, построенное ранее). Внушительный пятиугольник давно не используют по назначению. На территории располагались форты (в количестве, если не ошибаюсь, пяти штук), гарнизон и храм (от него ничего не осталось – его уничтожили при набеге кочевники с юго-востока). Сейчас сооружения служат скорее торговыми пунктами – близ крепости проходит железная дорога, важная торговая артерия. Город Т. (который возник близ крепости) фактически принимает, оформляет и отсортировывает товары из Азии (в первую очередь из Китая), а впоследствии отправляет заграничный товар дальше. Что касается появления крепости – когда империя стала расширять свои территории, в том числе на юго-восток. Это степь, сплошная степь. Кажется, южнее от Т. протекает река, но из города ее не видно. Империя сочла, что эта степь никому не принадлежит, а это значит, что можно ее осваивать. Позже выяснилось, что в этой области проживают т.н. кочевники – скитающийся по степи народ, близкий по корням к монголам. Из книги библиотеки П. (история завоеваний) вычитал, что они занимались скотоводством, чаще разводили овец и лошадей, на которых пересекали большие расстояния. Что еще узнал: у них были металлические нагрудники. Были тяжеловооруженные всадники. Исповедовали разновидность тенгрианства. В степи организовалось несколько племенных объединений, в зависимости от времени года они кочевали по степи. Поселения чужаков на их территории мешали их передвижению. Тем более чужаки считали эту степь завоеванной, частью империи. Открытой войны с чужаками кочевники не хотели, скорее их тактикой было "быстрое нападение, быстрое бегство". Сначала раз в несколько месяцев, а позже раз в несколько лет вооруженные всадники устраивали набеги на поселения чужаков, грабили и сжигали их дома. В течение нескольких лет империя возводила крепость (два или три раза ее сжигали кочевники) и увеличивала число военных в степи. Когда кочевники стали очень мешать, от обороны решили перейти в наступление. Открытая война, которую хотела империя, ничем не закончилась. В юности читал о царе Дарии и его знаменитом походе – то, что прочитал о нашей степи, очень похоже. Собранное для окончательного завоевания степи войско должно было уничтожить кочевые племена или же, если не получится, хотя бы уничтожить вооруженных всадников. Это ни к чему не привело. Кочевники не желали прямого столкновения с военными и, зная степь лучше, избегали встречи с войском империи. Или нападали внезапно, с тыла, и быстро исчезали, или забрасывали издали стрелами и так же быстро пропадали. Если не ошибаюсь, этот период затянулся на 15-17 лет. За это время отстроили новую крепость, близ которой возник город Т. В него переселились из маленьких поселений в области, потому что военные могли обеспечить защиту от набегов кочевников. Количество военных сократили, оставив столько, чтобы хватило на защиту от новых нападений. Начали возводить стену, но не достроили ее – некоторые ее части можно увидеть на южной окраине города. Через пятьдесят лет нападения прекратились. Перевес был не на стороне кочевников. За одно правление императора П. они установили с жителями Т. прочные торговые связи – что выгоднее и благоразумнее. Иногда случались пограничные конфликты, но желание торговать оказывалось важнее прежних территориальных претензий. Вычитал, что 80% всей скотины в Т. – это скотина, произошедшая от стада кочевников. А около 90% лошадей в городе принадлежат к особенной для этой местности породе, получившейся от скрещивания офицерских лошадей и лошадей кочевников. Написано, что эта порода, небольшого для лошади веса и комплекции, имеет огромный запас сил и очень красива и может использоваться для разных целей, включая рабочие и военные.       Переселение началось приблизительно 140 лет назад, ко второй половине прошлого века около 85% кочевников переехали из степи в города (не только в город Т., многие уехали в города западнее и севернее). На данный момент, согласно переписи, население города состоит на 38% из кочевников и их потомков. 79% из них считают себя христианами. 51% всех заключаемых браков в Т. являются этнически смешанными. Практически в каждой семье есть потомок степного народа. Открытых этнических конфликтов в городе не наблюдалось уже более 15 лет. Часть потомков кочевников до сих пор исповедует тенгрианство, прибегает к степной медицине и обрядам предков. Но, согласно данным, это встречается реже с каждым новым поколением. Не ставлю себе задачу приобщить этих людей к новой Церкви, будет достаточно, если с ними получится договориться».