Скажи Венере, что мы умрем этой ночью

      Наталья Анатольевна была красива и понимала это.       И, понимая это, она часами просиживала в тени своей спальни, беспокоясь, как бы случайный солнечный луч не упал на ее белоснежную кожу. В заграничном журнале (их Наталья Анатольевна искренне презирала) она как-то вычитала, что дневной свет пагубно влияет на красоту: рано покрывается морщинами молодое лицо, кожа идет ужасными пятнами, а потом, потом… Она выбросила журнал, не желая знать, что же случится потом.       Вскоре она перестала открывать окно. Летом бывало очень душно и жарко, но Наталья Анатольевна была непреклонна: пусть хоть все окна откроются, кроме ее собственного. Потом, конечно, пришлось выходить: по городу уже пошли слухи, что «красавица Натали» смертельно больна. Чтобы развеять отвратительные сплетни, Наталья Анатольевна стала выходить вечером и ранним утром на главный бульвар и с полчаса изображала приветствия. На большее ее не хватало. Днем (даже в дождь, даже зимой) ее было не выманить.       В глубине души она, разумеется, тосковала. Праздничные вечера, с картами и танцами, случались от силы дважды в месяц. Пока Натали не начала уединяться в полумраке и духоте, к ней ездили приятели, но позже перестали – не выдерживали ее нового образа жизни. Один шутник (не сынок ли Дмитриева?) обозвал ее в обществе «леди Дракула». Было очень обидно. А Татьяна (чей отец обычный почтмейстер!) узнала, с чего Натали боится дня и стала злобно шутить: хах, нашлась «красавица расписная», боится, что загорит, кожа-то светлая лучше! Наталья Анатольевна размышляла, не отомстить ли за это, но после махнула рукой: Татьяна, с ее раскосыми глазами, не сравнится с ней, пускай помирает от зависти.       Наталья Анатольевна зажигала лампу или свечи и читала новые любовные романы, которые тайно презирала, но которые были безумно интересны. В них очаровательные парижанки падали в объятия страстных графов, а те сильно сжимали их в объятиях и шептали слова об огромном желании. От предвкушения у девушки сбивалось дыхание. Она обмахивалась веером, воображая, как хорошо быть очаровательной француженкой в сильных руках богатого и безумно красивого белокожего аристократа.       Раз ей привезли роман о светской красавице, что соблазнилась молодым священником, недавно назначенным в ее приход. Пытаясь представить это, Наталья Анатольевна испытывала отнюдь не трепет, а омерзение с примесью негодования. Она вспомнила их местного священника, который был бесконечно далек от образа пленительного любовника – низенького, с густой седой бородой, в ужасном церковном одеянии словно бы с чужого плеча. И пахло от него затхлостью и жалостью к грешной земной жизни. Наталья Анатольевна вспомнила, что его отстранили, и с облегчением перевела дыхание: что же, больше не придется изображать, что он ей… что ей совсем не противно.       В закрытое окно постучали. Кто-то рассмеялся, будто в надежде, что обида выманит ее из дома, что она откроет и закричит на наглеца. Она подумала, что это проклятый сынок Дмитриева. Две зимы назад, когда она свободно каталась со всеми в санях, он уговорил ее присесть с ним рядом, а когда сани тронулись, положил руку ей на плечо. Натали запомнила, как от него пахло мятной настойкой и незнакомыми азиатскими сладостями. Молодой Дмитриев щекотал ее шею, а она зачем-то смеялась и думала, что ей нравится. А теперь он обзывает ее и приходит стучать в ее окна, как будто не было его слов, что он мечтает целовать ее всю оставшуюся жизнь.       И если любовник в романе походил на сынка Дмитриева, Наталья Анатольевна не читала дальше. Книга становилась ей отвратительна.       Иногда к ней приходил отец и, выполняя долг, спрашивал, не скучно ли ей, не пригласить ли кого-то ее развлекать… и не лучше ли перестать «капризничать». Наташа, ты подумай, все гуляют, никто дома не прячется, одна ты сидишь, ну где это видано? Визиты отца Наталье Анатольевне нравились, но были тяжелы. Она боялась, что он обвинит ее: портит отношение к нему, а что подумают о семье, перестанут уважать, а как стоять во главе, если твою семью не уважают и твою дочь высмеивают? Но, если и думал так, вслух ей не высказывал.       – Ох, какая ты бледная стала, – только и приговаривал он. – Таешь без света. Беспокоюсь, как бы чего не было, Наташа.       Она лежала без сна до пяти утра, дочитывая очередной роман, в котором прекрасная горничная утопала в объятиях своего молодого и красивого нанимателя. «Дерзкая, какой грех с тобою быть, любимая моя!» Наталья Анатольевна убирала книгу под подушку и вздыхала, представляя, как замечательно было бы поехать в Париж к белокурым страстным французам. Она засыпала под утро, проверив, что занавески хорошо защищают ее. «Слепая слабость моей любви к тебе…» Она заслуживала такую великую любовь.

°. ⋆༺☾𖤓༻⋆. °

      К Наталье Анатольевне пришли.       – Но я никого не принимаю, – с сомнением ответила она.       Оказалось, что приехал человек по назначению, а ее отца нет на месте, вот и…       – И что с того? – ответила она. – Скажите, что отец вернется завтра. Кто это?       Ответ ее удивил. Передумав, Наталья Анатольевна заявила, что примет посетителя в гостиной минут через десять.       – Но уберите свет из гостиной! Закройте окна! Закройте все!       Она была растрепана – ужасно, почти непоправимо. Пришлось вызывать помощь, чтобы ей сделали волосы. Аккуратно она нанесла румяна, чтобы не пугать нового человека неестественной бледностью. Все же усилия стоили того – она сохраняла свежесть и юность, уже отхлынувшие от большинства ее сверстниц. Близ зеркала Наталья Анатольевна вообразила, с каким изумлением ее бы встретили в Париже. Ах, вы так прекрасны, так юны, вам не дашь больше шестнадцати лет, расскажете секрет вечной молодости? От нелепости этих фантазий ей было одновременно неприятно и сладко.       С изяществом, достойным императрицы, она вошла в затемненную гостиную. Платье мешалось, но она терпела, чтобы произвести впечатление. Человек встал ей навстречу.       – Наталья Анатольевна?..       С улыбкой она сощурилась, чтобы рассмотреть его в сизых тенях – но толком ничего не увидела. Лицо, за исключением глаз, было закрыто серой тканью – Наталья Анатольевна была образована и поняла, что это атрибут новой религии. Он тоже рассматривал ее без всякого стеснения, словно бы пришел как желанный и давно знакомый гость.       – Альтов, Константин Александрович.       Говорил он тихо, заставляя прислушиваться.       – Ах, я поняла, кто вы. Вас прислали из столицы. Что же… Как вам доложили, моего отца нет на месте.       – Сожалею, что обеспокоил вас.       Конечно, он пришел, чтобы представиться отцу и выслушать рекомендации. Отец обязан был принять его и ввести в обстоятельства. Наталье Анатольевне внезапно стало неловко. На мгновение она представила, каково оказаться в чужом городе, без знакомых, и не найти на месте единственного человека, готового (нет, обязанного) вам помочь.       – Полагаю, я могу предложить вам чаю и… если вы сочтете возможным, обед, – заговорила она, борясь со стеснением.       – Очень любезно с вашей стороны. Но, раз Анатолия Григорьевича нет, я позволю себе спросить, где я могу остановиться. Хотя бы на время, пока он отсутствует.       – Давайте присядем, – попросила Наталья Анатольевна. – Мне нужно подумать.       Но тут же она спохватилась:       – Прошу, включите лампу, вон ту, слева от вас.       Он помедлил, но затем выполнил просьбу.       Она быстро представила, как выглядит перед ним: платье лежит благородными складками, закрученные светлые пряди изящно лежат на обнаженных белоснежных плечах, щеки держат искусственный румянец. Ей стало спокойнее от мысли, что она так красива.       Рассмотрев ее достаточно хорошо, он, казалось, потерял интерес. Наталья Анатольевна сдержала обиду, про себя решив, что под платком он несимпатичен – молодой человек, но обычный, с непримечательным лицом, которое не запомнишь, пока близко не познакомишься с человеком. В отличие от прошлого священника (сторонника консервативной религии), этот был слишком обычным, самым обычным мужчиной, в котором служителя ни за что не признаешь. Неэстетичность консерватизма (такие неприятные одеяния, эти ужасные бороды…) была знакомой и понятной, и все же она боролась со смутным страхом перед приехавшим из далекой столицы либерализмом.       Принесли чай. Константин Александрович от него отказался. Наталья Анатольевна пыталась вспомнить, не напоминает ли его имя ей кого-то из персонажей Толстого.       – Ах, конечно, остановиться… – вспомнила она тут же. – Право, не знаю, у кого вы можете остановиться. Разве что спросить нашего врача, он же аптекарь. Бортников. Он обычно все знает. Должен знать, у кого найти комнаты.       – У вас что же, нет гостиницы? – тихо спросил Константин Александрович.       – Что, простите?.. А, нет. Зачем нам гостиница? К нам год как никто не приезжал. Разве что на базар.       – А какова численность вашего населения?       – Это вам лучше узнать у моего отца. Думаю, тысяч пять или шесть.       Наталья Анатольевна сглотнула. На его месте она бы расстроилась, отправь ее из столицы в подобную глушь. Но Константин Александрович не выказал неудовольствия. Ему вновь был предложен чай, но он отказался, и стало понятно, что визит окончен. Приехавший спросил, могут ли ему как-то сообщить о возвращении Анатолия Григорьевича, после чего собрался к всезнающему аптекарю.       Наталья Анатольевна протянула руку на прощание.       – Мы очень рады вашему приезду, – сказала она.       Хорошо ли лежат сейчас ее волосы?..       Константин Александрович быстро пожал ее руку и вышел. Наталье Анатольевне отчего-то стало немного обидно.