Скажи Венере, что мы умрем этой ночью

      Бортников был сутулым, заросшим рано поседевшими волосами человеком. Он просиживал часы в аптеке, а если кто заглядывал к нему, он обязательно выспрашивал, нет ли чего нового: может, кто-то поругался? не было ли стычки на базаре? а верно, что из Китая товар задерживается «по политическим причинам»?       Заходили к нему редко, не больше человека в день, и то только те, что побаивались лечебных «зелий» Айны Валерьевны. Время от времени он смотрел, отчего заболело горло у ребенка, и осматривал очередного упавшего с лошади мальчишку, что хотел покрасоваться перед девушкой.       Спроси Бортникова, когда он занимался серьезной проблемой, и он бы вспомнил, как полгода назад у барышни вырезал аппендицит. За последние три года это был единичный случай, когда он взялся резать человека. В остальном всё были безобидные и почти безболезненные болячки, которые лечились элементарными средствами, а порой и просто молитвой и временем. С тяжелыми же случаями ездили за десять километров в областную больницу.       Бортников оставался для местных чужаком, хотя прожил в городе почти тридцать лет. Он приехал очень скромным юношей, которому вбили в голову, что он всем вокруг должен и не имеет права забывать, сколько для него было сделано. Его мать (он говорил, что ее звали Акулина) была то ли горничной, то ли кухаркой у богатого человека, и тот, не теряя времени, заимел с ней краткий роман. Человек в итоге оказался порядочным (насколько допускали обстоятельства, разумеется): любовницу выдал замуж за своего посыльного Филиппа Бортникова, а сына, когда тот немного подрос, отправил учиться. Отец Александра Филипповича умер, когда ему исполнилось семнадцать. Семья отца была против содержания внебрачного ребенка, но завещание оспаривать не стала – возможно, из страха, что репутация покойного будет разрушена и тень падет и на его официальных детей. По завещанию молодой Бортников получал своего рода стипендию на обучение. Ее хватило, чтобы выучиться на врача в областном центре, но на дальнейшее устройство ничего не оставалось.       Бортников по распределению отправился в далекий городок, в помощь старому врачу, – и остался там навсегда. Сергей Иванович благополучно ушел в мир иной, а Бортников занял его место и первое время горел желанием работать. Но работы почти не было. В городе и отдельной больницы не нашлось, больные (человек пять в месяц) принимались при Волчанских и укладывались Бортниковым, в случае необходимости, на нижнем этаже. Лекарств хватало, лечение было современное (если его мог осуществить универсальный врач), но Бортников скоро узнал, что среди местных много потомков кочевников, а те современной медицине не доверяют и предпочитают лечиться настойками и заговорами своих предков. После смерти старого врача увлечение «кочевой» медициной приобрело устрашающие формы: не только дети бывших кочевников, но и дети горожан не доверяли новому, слишком уж молодому врачу и ходили к «бабке» за травами и настойками от всего на свете. Те, что верили человеку с образованием, были теперь в меньшинстве. Позже власти организовали аптеку с проверенными лекарствами (Бортников встал во главе), а заодно близ нее устроили врачебный кабинет, который должен был производить благоприятное впечатление на заболевших. К Бортникову стали ходить – если был опасный случай, если степные травы не помогали от долгой мигрени.       Отчего-то, как заметил Бортников, его боялись, хотя он не был страшным, никогда не ругал пациентов. Но (он знал это из слухов) идти к нему было страшно – лучше пойти к кочевнице и попросить что-то по степному рецепту. Интересно, что человеческое отношение к нему было хорошее – с ним охотно заговаривали, он знал все городские байки, мог что посоветовать (но, главное, не по здоровью).       Денег Бортников почти не видел. Те, что были, получались от городской власти, и половина спускалась на дешевый морфий, закупаемый им тайно у китайца по имени Гуан. Три года назад Бортников попал под сбежавшую лошадь и слег с открытым переломом ноги. Боли были страшные, и, снимая их, Бортников привык к морфию, который поначалу получал законно и бесплатно (местная власть озаботилась, чтобы он скорее поправился). Позже он встал на ноги, но от лекарства отказаться уже не смог. Несмотря на внешнюю хрупкость, Бортников обладал удивительным здоровьем и за три года употребления растратил совсем немного сил, а его профессиональные качества, если и страдали, то больше от безделья. Раньше он сумел бы провести сложную операцию и не придал бы этому значения. Теперь банальное удаление аппендицита было для него событием и достижением, о котором он втайне вспоминал с теплым чувством.       Кто знал Бортникова, сказал бы, что это грустный человек и оживает он, лишь выслушивая местные новости и сплетни. Сколько его помнили, он ни с кем не дружил, не имел романтических отношений. Он спал в маленькой квартире при аптеке и довольствовался малым. Иногда он выбирался в столовую на противоположной стороне, и его, зная его плохое положение, угощали чаем с сухарями. Что он ест в остальные дни, оставалось тайной. Кто догадывался о его пристрастии, молчали. Раз кто-то обронил за его спиной: «Эх, если бы не война, к нам бы направили нового врача, здорового». Но этим все и закончилось.

°. ⋆༺☾𖤓༻⋆. °

      Однажды к Бортникову зашел незнакомый человек. Аптекарь и по совместительству врач немедленно встал за прилавок, думая, что пришел кто-то из китайцев или, на худой конец, Квашов из бакалейной (слева, с ближайшего угла). Но этот человек был ему незнаком. Человек был среднего роста, «образованного», как считал Бортников, телосложения. Под черным пальто аптекарь рассмотрел непонятный то ли мундир, то ли сюртук – в тон пальто. Лицо человека почти полностью закрывала серая тряпка, словно он был болен и замотался, чтобы не заражать случайных прохожих.       – Простите, не помешаю?..       Бортников подозрительно нахмурился.       – Что хотите купить?       – Простите, ничего. Меня к вам направила Наталья Анатольевна. Сказала, что вы знаете, у кого можно снять жилье.       Аптекарь ничего не понимал.       – Какое жилье? Какая Наталья Анатольевна?.. А, Наташа Анатольевна, понятно.       Человек назвался. Бортников уже понял, кто к нему заглянул – новый священник (или не священник, кто их знает?), проехавший полстраны, чтобы переучивать их, консервативных неучей. Он не был религиозным, прежнюю церковь считал лицемерной, а священников – сволочами. Но новый человек доверия не внушал. Бортников прочистил горло.       – Вы меня извините, конечно… Но с кем я говорю?       Человек повторил: имя, что приехал по…       – Нет, я понял вас. Но с лицом-то у вас что?       …Красный галстук на его шее. Много красного. Разбитый портвейн, закрой рот, я же сказал…       Новый священник (или кто его поймет?) ответил еле слышно:       – Совершенно ничего.       – То есть проблемы большие с ним? Вы меня извините, я врач, мне можно.       Человек рассмеялся.       – Спасибо за заботу, Александр Филиппович. Я не могу открывать лицо, пока я при исполнении. Поэтому, увы, не в моих силах удовлетворить ваше любопытство.       Бортников замялся, впервые за долгое время чувствуя неловкость. Как пытаясь найти что-то, забегал по аптеке и стал открывать шкафчики.       – А я вот единственный врач, – сказал он поспешно. – Александр Филиппович Бортников, к вашим услугам практически круглосуточно. Если что заболит, нужны таблетки, и от головы есть, и от кашля что… Я в аптеке. Стучите ночью, если нужно, я на месте. А, расскажите, как ехали.       Константин Александрович проявлял вежливость, но явно не хотел разговаривать. Он стоял холодно, не меняя позы, сцепив руки за спиной, и на мимолетные вопросы аптекаря отвечал тихо и кратко, как бы мысленно витая в ином месте. На германском фронте все благополучно, возможно, через пять или шесть месяцев мы одержим победу, столица эффектно отметила день рождения высокородной особы, церковные изменения поддерживают семьдесят человек из ста…       Получив то немногое, на что «священник» был согласен, Бортников возвратился за прилавок со словами:       – Вы ни на что не жалуетесь? Может, проблемы погодные, на перемену плохо? Или для успокоения что надо?       Казалось, «священник» размышлял. Затем он полез во внутренний карман пальто и достал бумажник.       – От головной боли.       Врач почувствовал себя счастливым и полезным. Он медленно, как наслаждаясь процедурой, отсчитал сдачу, два раза перепроверил и только потом отдал ее.       – Вы знаете, у кого можно снять жилье? – спросил Константин Александрович, пряча таблетки и деньги.       – В трех местах, слышал, можно комнату снять. Но… не знаю, что вам посоветовать. Сами понимаете… – Бортников замялся. – Мало кто согласится вас принять.       – Отчего же? Денежных проблем у меня нет.       – Нет, что вы… – Бортников уставился на его то ли сюртук, то ли мундир. – Просто население у нас… немного отсталое. Я – человек науки, мне все равно. А остальным-то нет. Вы…       – Еретик в их понимании. Но даже еретику нужно иметь свой угол. За свою плохую репутацию я готов заплатить больше.       Аптекарю понравилась его практичность. Покопавшись в сплетнях за последний месяц, он заключил, что лучше сходить к Кутиловой, что в двух улицах от базара – если ей посулить пятьдесят, она, может, и согласится.       – Но точно никто не скажет. Я вам напишу остальных… Вы ко мне зайдете? Заходите так, поболтать, я всегда рад. А лицо вам бы открывать, говорю из хороших побуждений. У нас боятся нового.       Священник его уже не слушал.

°. ⋆༺☾𖤓༻⋆. °

      Чтобы попасть к Кутиловой, пришлось перейти из благопристойного центрального квартала в рабочий. После новых (лет пятьдесят как построенных) каменных строений начались деревянные, вместо вывесок на французском и английском языках появились иные, на китайском и незнакомом (возможно, то был язык кочевников). Константин Александрович пожалел, что не взял извозчика. Вместо деревянных тротуаров, что были недавно переделаны в центре, здесь была сплошная грязь.       На базаре образовалось затишье, обычное для середины буднего дня. В выходные на него наверняка съезжались из ближайших деревень и маленьких городов – приезжали за необычными товарами с Востока. Далекий город на границе с бесконечной степью был перевалочным пунктом, что принимал тонны товаров из Китая, рассортировывал их, а после отправлял в разные, близкие или нет, уголки империи. На базаре Константин Александрович впервые увидел китайцев – в их красивых расписных шатрах продавались дешевые игрушки, украшения, отрезы тканей, курительные трубки, чай и бумажные фонарики. Недалеко от шатров женщины торговали деревянной посудой, вышитой одеждой для праздника и простыми рубахами, странной косметикой, степными амулетами и куклами из пряжи. Загорелые люди продавали конскую колбасу и, возможно, кумыс. На нового человека не обращали внимания – кто знает, зачем приехал, может, из другого города приехал поторговаться. У выхода стоял жутковатый запах – сутулая женщина отпускала похлебку из огромного чана. Константин Александрович поскорее прошел мимо нее.       Вне базара на него смотрели то любопытно, то опасливо. Мужчины странно отводили глаза, женщины свои опускали вниз и обходили его, чтобы даже случайно его не коснуться.       У дома, который был нужен Константину Александровичу, курил человек в старом пальто, по выправке военный. Он зло усмехнулся, увидев незнакомца, и ехидно спросил:       – Не побоялись, значит, явиться?       Приехавший как не слышал. Человек снова усмехнулся и отстал.       По шаткой деревянной лестнице он поднялся на второй этаж и постучал в левую дверь. Та слегка приоткрылась. По прихожей на коленях с мокрой тряпкой ползала девушка с растрепавшимися белокурыми волосами. Заметив незнакомого мужчину, она случайно опрокинула ведро с водой и отползла к дальней стене.       – Вы кто, кто, кто?       – Тише. Не бойтесь. Я пришел… к Кутиловой, Анне Гавриловне.       – Мама, мама!       Из комнаты слева вышла сама Анна Гавриловна – лет пятидесяти, полуседая, но по-прежнему высокая и с прямой осанкой, как у молодой женщины. Лицо она имела смутно презрительное.       – Что вам нужно? – грубо спросила она.       Приехавший не смутился.       – Вы сдаете комнату?       – Кто вам сказал?       – Бортников, аптекарь.       Кутилова в злобе повысила голос:       – Опять трепется, старая сволочь! Я вас не знаю!       – Я новый священник. Из столицы.       Анна Гавриловна неприязненно нахохлилась. Ее дочь, сумев встать, спиной вжалась в стену, в ее выражении был мучительный страх.       – Слыхали, – сказала наконец Анна Гавриловна. – Знали, что явитесь. А зачем ко мне пришли?       Священник отвечал тихо, но разборчиво:       – Я хочу снять жилье. Я готов хорошо заплатить.       – Кто вам сказал, что мне нужны деньги еретиков?       – Я слышал, вам нужен квартирант.       – Кто, кто вам сказал, что я принимаю еретиков?       И Анна Гавриловна завела важный, с ее точки зрения, спор – о том, что столичная власть очень пожалеет, что уничтожает христианскую церковь. Разговор стремительно вел в тупик, оттого Константин Александрович перешел к более насущному:       – Сколько вы хотите? Пятьдесят достаточно?       На это Кутилова еще сильнее разозлилась и закричала:       – Что? Вы меня хотите купить?!       За этим начался второй поток обвинений императорской власти. Новый священник с ужасным упрямством ждал, когда этот поток иссякнет и Анна Гавриловна сможет принять здравое решение. Когда у той кончились силы (голос охрип, а глаза утратили блеск), Константин Александрович мягко сказал:       – Я могу понять вашу неприязнь. Простите, что так ужасно побеспокоил.       Анна Гавриловна тут же замолчала. Возможный квартирант явно собирался уйти, и, испугавшись, что потеряет большие деньги, она закричала:       – Сотня – чтобы пятьдесят я могла пожертвовать на благо настоящей церкви.       Константин Александрович остановился.       – Сотня?       – И не меньше! Или проваливайте!       – Согласен.       На мгновение хозяйка опешила от значительности этой суммы. К счастью, Константин Александрович решил не уточнять, как она собирается жертвовать церкви, которой уже не существует.       – Деньги вперед за три месяца, – дрогнувшим голосом заявила она.       – Хорошо.       Она могла поклясться – он улыбается за этой тряпкой, улыбается от ее унижения, а она согласилась на это, она знает, что скажут за ее спиной, что ее…       – Мама, – жалобно позвала девушка.       Заметив только, как безалаберно выглядит ее дочь, Анна Гавриловна прикрикнула на нее:       – Пошла в комнату!       Та спиной вышла в кухню и захлопнула двери.       – Где ваши вещи? – спросила хозяйка.       – На станции, я за ними пошлю.       – А вы не… не заразны? – с внезапной опаской спросила она. – Не болеете ничем страшным?       – Это часть моего облачения.       – Дикость какая, – обронила Анна Гавриловна.       – Вам не нужно знать, как я выгляжу. Нам важна обезличенность. Поэтому в присутствии вашем и вашей дочери я не могу открывать лицо и остальное… Надеюсь, вас не смутит, что я не снимаю перчатки и не буду обедать с вами.       – Ужас, – резко сказала Анна Гавриловна. – Пожалуйста, делайте, как хотите. Но меня это не касается. С легкой дрожью она приняла деньги и открыла комнату справа – небольшую, с низким потолком, но светлую, с бедными шторами на окне, столом, низким шкафом и кроватью. Остановившись близ кровати, рассматривая ее, Константин Александрович негромко заметил:       – В комнате нет стула…       – Я подумаю, – нерешительно ответила Анна Гавриловна.       Она разрывалась между неприязнью и страхом потерять богатого квартиранта. С облегчением она нащупала полученные деньги – достаточно, чтобы заглушить совесть. Бог знает, как сложно ей приходится. Он ее простит.