Milan 26

На следующий день деревня жила уже в другом ритме. После вечернего золота США всё вокруг будто стало чуть громче, свободнее — в воздухе держалось ощущение завершённого дела. Но у Пети утро вышло совсем не праздничным. Допинг-контроль. Сообщение о допинг-контроле пришло ещё до завтрака. Коротко. Официально. Без эмоций. Он не удивился. Не разозлился. Просто кивнул сам себе, будто кто-то рядом это произнёс вслух, натянул худи и пошёл. Комната для тестирования была такой же, как и везде: пластиковые стулья, кулер с водой, нейтральные лица, папки с бумагами. Всё стерильно, выверено, по протоколу. Он отвечал спокойно, подписывал аккуратно, делал всё, что требовалось. Ни одного лишнего слова. Но внутри всё равно оставался лёгкий металлический привкус — не страха, нет. Скорее…усталости. Когда всё закончилось, возвращаться в корпус сразу не хотелось. Он вышел за пределы олимпийского квартала и просто пошёл. Милан в середине дня был живым и бесстыдно красивым. Трамваи звенели на перекрёстках, кофе пах из открытых дверей баров, туристы фотографировали фасады, будто боялись, что те исчезнут через минуту. Он купил капучино — крепкий, обжигающий — и пил его, медленно идя по узкой улице, где между домами оставалась тонкая полоска неба. К корпусу он подошёл уже в начале обеда. В холле было прохладно, слышался гул голосов со стороны столовой. Он решил сначала подняться к себе — бросить рюкзак, умыться, а потом уже спуститься есть. Лестница была почти пустой, шаги отдавались мягким эхом по бетонным ступеням. — Привет. Голос прозвучал сбоку и чуть выше — живой, быстрый. Он поднял голову. Илья Малинин спускался навстречу, перескакивая через ступеньку. На нём была светлая футболка и опять смешные штаны от пижамы, волосы ещё влажные после душа — пушистая чёлка спадала на лоб, он автоматически зачесал её назад, но она упрямо вернулась, распадаясь по бокам. — Привет, — ответил Петя, замедлив шаг. Пауза длиной в вдох. — Поздравляю с золотом. Это было круто. Реально. Он сказал это уже иначе — не сухо, не формально. И сейчас это «поздравляю» было не дежурным словом, а признанием — того, что он видел, чувствовал, понял. Илья усмехнулся, чуть качнув головой, будто не совсем веря, что разговор вообще происходит вот так — на лестнице. Его взгляд блестел, глаза быстро бегали по русскому атлету, словно проверяя, реально ли всё это происходит. — Yeah…Спасибо, — выдохнул он и на секунду задержал взгляд на Пете, словно изучая, понимает ли тот эмоции, которые не всегда легко выразить словами. — Я до сих пор не осознал. Сейчас только начинает доходить. Он спустился на одну ступень ниже, чтобы они оказались почти на одном уровне, и лёгкая энергия от него передалась Петру: быстрые движения рук, плеч, лёгкая наклонённая вперёд осанка, будто каждое слово сопровождается движением. — Ты был вчера? — Был, — кивнул фигурист. — Хорошо упал. Он сказал это спокойно, без упрёка, без жалости, просто констатируя факт. — Но всё равно вытащил, — добавил Гуменник. Уголок губ американца дернулся — короткая, быстрая улыбка. Его взгляд на секунду скользнул по лицу собеседника. — Ненавижу падать, — бросил он честно, и смех сквозь слова был чуть слышен, такой мальчишеский, быстрый, почти задорный. Потом его взгляд остановился на рюкзаке Петра. Он слегка наклонил голову, волосы шорохом упали на лоб, чёлка снова упала мягкой шторкой. — Откуда идёшь? — С допинга, — ответил Петя просто. — С утра вызвали. Потом решил не возвращаться и погулялся по Милану. Илья замер, на лице сначала отразилось непонимание, потом — раздражение, брови резко приподнялись. — А ты ранее не сдавал? — Сдавал. — Why again? — спросил Малинин, протяжно выдыхая, не сумев сдержать эмоций. — Не понимаю… Гуменник слегка усмехнулся, взгляд скользнул по свету, по отражениям на перилах. — А ты будто не понимаешь, — сказал он, с лёгкой иронией, не смеясь вслух, просто играя с паузой, словно бросая вызов. Пауза. Осознание пришло быстро, глаза Ильи сузились на секунду в вопросительном взгляде, затем он протянул: — Ааа…жесть, — сказал он, зачесав чёлку назад. Он сжал губы, глаза искрились, взгляд как у человека, который одновременно злится и пытается понять всю абсурдность ситуации. — Бред…это, ну…. — мимолетная пауза в которой фигурист вспоминал нужное слов. — Ну annoying короче. Илья хотел сказать что-то другое, но запинаясь в поиске правильного слова, остановился, кивнул Петру, будто говоря «ну сам понял». В голосе не было жалости, только честная раздражённость на систему, на ситуацию. — Да всё ок, — пожал плечами Петя. — Я привык. — Не должен быть «привык», — резко откликнулся Илья, говоря с чуть ощутимым акцентом и путая род, от всплеска эмоций. — Милан хоть посмотрел? — Немного, — сказал Петя, слегка улыбаясь. — Кофе, книжный магазин, просто прогулялся. — Успеешь ещё, — хмыкнул Малинин и запустил пуки в полосы, движение лёгкое, почти мальчишеское. — Я только в первые дни немного посмотреть ездил. Всё остальное — лёд и съемки. Он говорил легко, непринуждённо, только иногда на долю секунды задумываясь, как сказать правильно, словно внутри два языка ведут свой диалог. Иногда лёгкая картавость пробегала, почти незаметно, но добавляла живости речи. И Пётр начал замечать это только сейчас, вчера он даже не обратил внимания. — Если ещё захочешь гулять — скажи, — добавил он, чуть наклонив голову, глазами скользя по Пете. — Может я буду свободен и тебя захватим с нами — Хорошо. — Если честно, — сказал нейтральный атлет тише, — я давно хотел увидеть твой прокат вживую. Много вопросов у меня к тебе по технике. Илья посмотрел прямо в глаза, брови чуть вскинул, уголки губ дернулись в привычной лёгкой улыбке. — Тогда хорошо, что смог увидеть, — ответил он спокойно, с энергичной мимикой: глаза сияют, руки чуть играют, плечи расслаблены. — Думаю, будет ещё время, если попадём на один… practice, буду рад помочь. Он слегка улыбнулся, уверенно, без пафоса. Потом коротко хлопнул Петра по плечу, динамично, будто говоря: «всё будет ок». — Иди поешь, пока эти троглодиты всё не съели, — добавил он, смеясь, с лёгким задором. — Почему троглодиты? — засмеялся Петя. — Забей, — усмехнулся Илья, с широкой улыбкой. — Отдохни. Увидимся. Он начал спускаться вниз, шаг быстрый, лёгкий, подпрыгивая. На пролёте обернулся: — И правда, не ходи один, тут много крутых ребят. Не теряй…ээ, – он вновь чуть замялся, ловя на себе понимающий взгляд собеседника — opportunity прочувствовать всю атмосферу. — Понял, спасибо.

***

Лёд в этот вечер был плотный, живой, но без суеты. Не тот, что гудит от трибун и камер. Рабочий. Чистый. Каждый занимал своё пространство. Никто никому не мешал — просто пересекались траектории, иногда взгляды, иногда короткие слова. Петя выехал на лёд в костюме короткой программы — и на секунду сам почувствовал, как ткань меняет его осанку. Полупрозрачная рубашка мягко облегала плечи, шнуровка на груди едва расходилась при глубоком вдохе. Тёплый коричневый жилет держал корпус, собирал силуэт. А красные розы по рукаву — не декоративные, а живые, будто случайно зацепившиеся за него по дороге. Свет холодный. Лёд — матовый. Красный цвет на рукаве казался почти слишком ярким для этой тишины. Он не спешил начинать прогон. Сделал несколько длинных дуг, проверяя, как конёк режет поверхность. Лёд был чуть более вязким, чем в арене накануне, но послушным. Плечи расслаблены, дыхание ровное. Вечерний лёд был другим. Не парадным, не праздничным — рабочим. Только звук лезвий, редкие короткие команды тренеров и эхо, которое возвращало каждый прыжок чуть громче, чем он был на самом деле. Петя вышел на лёд в костюме короткой программы. Тёмная база, жилет, который собирал плечи, красные розы, тянущиеся по рукаву. На холодном фоне льда они выглядели слишком живыми. Слишком яркими. Музыка короткой программы началась тихо, и Петя вошёл в неё без лишнего театра. Первые движения — собранные, выверенные. Это был не спектакль, а настройка. Подход к четверному флипу был чистым. Разгон плотный, шаги уверенные. Отрыв мощный — высота хорошая, вращение быстрое. Но на приземлении ось чуть повело. Он удержал ногу, но корпус ушёл вперёд, и чтобы не сесть глубже, сделал шаг свободной ногой — аккуратный, контролируемый степ-аут. Никакой паники. Просто микросекундная досада. — Не разваливай плечи, — донеслось с борта. — Ты в воздухе чуть раньше открываешься. Четверной лутц — тройной тулуп вышли уже иначе. Он подошёл к ним плотнее, собраннее. Толчок, чистая ось. В воздухе — спокойствие. Приземление — на уверенную ногу, без перекоса. Тулуп добавился быстро, без задержки. Тройной аксель… к нему он подошёл уже в эмоции программы. И это было рискованно. Последний шаг оказался резче, чем нужно. Отрыв высокий, вращение быстрое, но ось сместилась назад. Приземление не зафиксировалось — лезвие коснулось льда, и он соскользнул на бок. Красные розы распластались по белому льду. Он поднялся быстро. Не резко — спокойно. Как будто падение было частью хореографии. И поехал дальше. Вероника не закричала. Не махнула руками. Только сказала: — Ты его начал «догонять». Не надо. Он либо есть, либо нет. Доверяй заходу. Программа закончилась. Он сделал длинный круг, замедляясь. — Ещё раз аксель, — сказала она уже деловито. Он кивнул. Вне прогона работа стала более точечной. Она разбивала элементы на детали. Четверной лутц — первый прыжок получился уверенным. Чистый отрыв, хорошая высота. Приземление с длинным выездом. — Чётко, — коротко сказала Вероника. — Только не смотри вниз перед толчком. Ты опускаешь подбородок. Тройной аксель она заставила его делать несколько раз подряд. Не из злости — из принципа. Первый — чисто. Высота достаточная, выезд длинный. — Теперь без паузы, — сказала она. — Не собирайся по три секунды. Второй — тоже чистый. — И ещё, — спокойно добавила она. Между попытками он прокатывался вдоль борта, иногда коротко переговариваясь с другими. Максим Наумов, проезжая мимо после своего прыжка, бросил по-русски: — Риттбергер хороший. — Спасибо, — коротко ответил Петя. Донован, останавливаясь у центра, улыбнулся: — Good energy today. — Trying to keep it, — спокойно ответил Петя. И снова каждый ушёл в своё. В конце тренировки он сделал ещё один полный заход на четверной лутц. Чисто. Потом флип. Чисто. Потом аксель — без колебаний. Вероника Анатольевна смотрела внимательно. Не улыбалась широко, но в её взгляде появилось то самое спокойствие, которое означало: работа идёт правильно. — Хватит, — сказала она наконец. — Оставь на завтра. Он сделал последнюю длинную дугу по периметру катка. Лёд был уже исчерчен линиями — его, чужими, пересекающимися. Когда он подъехал к борту, она протянула ему бутылку воды. — Молодец, — сказала она просто. Без громких слов. Без обещаний. И в этом было больше уверенности, чем в любом крике трибун.

***

Метро вечером было совсем другим. Не тем дневным, резким, переполненным разговорами на всех языках. Вечером вагоны будто выдыхали вместе с городом. Люди сидели тише, уставшие, каждый в своих мыслях. Свет внутри казался мягче, и стекло окна отражало не Милан, а собственное лицо — чуть бледное, с усталостью под глазами. Петя сидел у окна, плечом к холодному стеклу. Оно приятно остужало кожу после тренировки. Мышцы ныли — не болезненно, а глубоко, правильно. Так ноет тело, когда день прожит не зря. В ногах всё ещё оставалось ощущение льда. Будто подошвы кроссовок — это не резина, а сталь лезвий, и любой шаг сейчас может превратиться в дугу. Он мог поехать сразу в деревню. Но не поехал. Вышел на одной из центральных станций, не думая слишком долго. Просто захотелось воздуха. Пространства. Милан вечером был тёплым. Камень мостовой ещё держал тепло дня, и от этого город казался живым — не туристической открыткой, а телом, которое дышит. Витрины отражали огни, редкие машины скользили по улице мягко, почти бесшумно. Где-то пахло кофе, где-то — сладкой выпечкой, а у перекрёстка — парфюмом, который шлейфом тянулся за прохожей. Он шёл без маршрута. Когда вышел к площади и увидел Миланский собор, удивился. Белый камень фасада в вечерней подсветке выглядел нереально — словно декорация к фильму. Окна, резьба, статуи — всё было слишком аккуратным, слишком красивым, чтобы быть повседневным. Петя остановился. Не фотографировал. Не доставал телефон. Просто смотрел. Площадь уже пустела. Туристов стало меньше, шаги эхом расходились по камню. Где-то сбоку уличный музыкант играл на скрипке — мелодия тянулась тонко, чуть грустно. Звук отражался от стен собора и возвращался обратно, становясь объёмным. Он вдруг почувствовал странную лёгкость. Как будто это не Олимпиада, не завтра короткая программа, не давление, не судьи. Просто вечер. Просто город. Метро обратно было ещё тише. Он сел, прикрыл глаза всего на пару станций, не проваливаясь в сон, но уже почти там. В Олимпийскую деревню он вернулся около десяти. Внутри было приглушённо и спокойно. Холл освещён мягкими лампами. Кто-то шёл с бутылкой воды, кто-то в наушниках, кто-то смеялся негромко у стойки ресепшена. Разные языки, разные лица, одинаковая усталость. Лифт поднимался медленно. В зеркале — он же, но уже более пустой, выжатый. Глаза чуть потемнели, волосы растрепались. В комнате он не включил верхний свет. Оставил только настольную лампу. Тёплый круг освещения упал на стол, на аккредитацию. Он снял кроссовки, аккуратно поставил их у стены. Рюкзак — рядом. Зипку — на спинку стула. Лёг на кровать, даже не переодеваясь. Матрас принял его вес, и тело сразу стало тяжелее. Плечи опустились. Шея расслабилась. В ногах пульсировало тепло. Он надел наушники. Плейлист включился автоматически. Первые аккорды прозвучали тихо, почти осторожно. Гитара — прозрачная, немного хрупкая. Голос — ровный, с той самой интонацией, от которой внутри становится спокойно. Комната будто уменьшилась. Стала уютнее. Милан исчез. Олимпиада — тоже. Осталась только музыка и белый потолок над ним. Петя закрыл глаза. Сон подходил медленно. Сначала тяжесть в веках. Потом дыхание стало глубже. Руки расслабились, пальцы слегка согнулись. Голос Цоя продолжал звучать — будто не в наушниках, а где-то внутри груди. Он почти провалился. И именно в этот момент — негромко, но отчётливо — раздался стук в дверь. Два коротких удара. Сначала он не понял, это во сне или нет. Музыка продолжала играть, и мозг не сразу отделил реальность от полудрёмы. Стук повторился. Чуть увереннее. Петя медленно открыл глаза. Потолок вернулся в фокус. Сердце не ускорилось — просто лёгкое раздражение от того, что его выдернули. Он снял один наушник. Тишина комнаты стала слышнее. Где-то в коридоре прошли шаги. Лифт мягко звякнул этажом ниже. Он сел на кровати, провёл ладонью по лицу, сбрасывая остатки сна. Музыка всё ещё тихо звучала в одном ухе — как фон к происходящему. Комната вдруг перестала быть безопасной капсулой. Появилось ожидание. Кто мог прийти в десять вечера? Он встал, босиком прошёл по полу — прохладный ламинат отозвался в ступнях. Подошёл к двери. На секунду замер, положив руку на ручку. Он выдохнул — и повернул ручку. На пороге стояли Вова Литвинцев и Ника Егадзе. Ника выглядел так же, как всегда — живой, тёплый, с этим южным светом в глазах, который никогда не гас. Они встретились взглядом — и улыбки возникли одновременно, без подготовки, как рефлекс. — Че так долго, чем занимаешь? — первым сказал Ника, смеясь. Петя не ответил словами. Они хлопнули ладонями — быстро, громко — и Ника сразу притянул его к себе в крепкие объятия. Не формальные, не осторожные. Настоящие. С теми хлопками по спине, которые говорят больше любых «как ты». Последний раз они виделись летом. Тогда всё казалось далёким, растянутым во времени, а Олимпиада была где-то впереди, абстрактной точкой. Сейчас же они стояли в коридоре олимпийской деревни — уже внутри этой истории. — Погнали с нами поиграем? — Ника отстранился, но не отпустил полностью, удерживая Петю за плечо. — В холле народ сидит. Плойку нашли, будет бойня. Вова, более спокойный, но с привычной полуулыбкой, добавил: — Погнали, тебя как раз не хватает. Петя машинально повернул голову в сторону кровати. Одеяло было откинуто, на подушке остался след от его головы, телефон лежал на краю — экран погас. Всё в комнате выглядело как приглашение остаться. Лечь. Закрыть глаза. Завтра старт. Он действительно устал. Хотелось просто почувствовать город, не только лёд и арену. Теперь мышцы ныли приятно, веки тяжелели. Он уже почти собирался отказаться. И вдруг всплыло — неожиданно чётко — короткое, уверенное: «Не теряй возможность прочувствовать всю атмосферу». Малинин сказал тогда это легко, почти между делом, но почему-то именно сейчас фраза зацепилась. Гуменник тихо выдохнул. — Подождите внизу, — сказал он. — Я спущусь. Ника сразу просиял. — Мы ждем, — кивнул Вова. — Давай только без часа сборов. Дверь закрылась. Петя остался один на несколько секунд. Он прислонился лбом к холодной поверхности двери, ощущая странную смесь — усталости и внутреннего возбуждения. Не спортивного. Человеческого. Это был тот редкий момент, когда можно было выбрать — изолироваться или стать частью общего шума. Он быстро накинул зип-кофту поверх футболки, не застёгивая до конца. Ткань мягко легла на плечи, запах его же парфюма слегка смешался с чистым воздухом комнаты. В зеркале мелькнуло отражение — длинные волосы растрепались, падали на глаза. Он не стал укладывать их. Провёл пальцами сквозь пряди, зачесал назад — они всё равно мягко вернулись, обрамляя лицо. В этом было что-то правильное — не идеальное, не подготовленное. Просто он. Коридор олимпийской деревни вечером жил иначе, чем днём. Днём — расписания, автобусы, тренировки. Вечером — смех, разговоры, кто-то сидит прямо на полу с ноутбуком, кто-то спорит на смеси языков. Лёгкий гул, как фон большого города. Когда Петя спустился в холл, он услышал их ещё до того, как увидел. Смех. Чей-то громкий возглас. Аплодисменты — шуточные, но искренние. В центре зала стоял большой экран. Перед ним — диваны, пуфы, стулья, кто что успел занять. Ника сидел на полу у ног парней, размахивая руками, будто уже комментировал матч. Вова развалился чуть в стороне, но внимательно следил за игрой. Рядом были ребята из других сборных — американцы, итальянцы, кто-то из японцев. Без форм, без курток с флагами. Ника первым заметил Петю, похлопав рядом с собой по полу. — Давай, падай. Несколько человек обернулись. Кто-то кивнул, кто-то поднял руку в приветствии. Без лишнего внимания, без пафоса — просто принятие в круг. Петя подошёл ближе, сел рядом с Вовой. Тело всё ещё чувствовало усталость, но внутри стало легче. Гул голосов не раздражал — наоборот, создавал ощущение нормальности. Он поймал себя на мысли, что впервые за день не думает о прыжках. Не прокручивает прокат. Не считает элементы. Он просто сидел среди тех, кто понимает, что такое встать в шесть утра ради льда, кто знает звук режущего конька и тишину перед стартом. И в этом шумном холле олимпийской деревни, где кто-то спорил о счёте в игре, а кто-то смеялся слишком громко, Петя вдруг почувствовал, что Олимпиада — это не только медали и табло. Это вот это. Свет, разговоры, усталые лица с блеском в глазах, ощущение, что ты внутри момента, который больше тебя самого. Игра уже шла на последних минутах — напряжённая, крикливая, с тем особым азартом, который возникает не из-за самой FIFA, а из-за принципа. Миша Шайдоров сидел, чуть подавшись вперёд, почти на самом краю дивана. Пальцы быстрые, точные, как на прыжковом заходе — без лишних движений. Он играл за «Арсенал» и выглядел так, будто от этого зависит не просто матч, а личная репутация. Саша Селевко играл за «Реал». Он контролировал игру спокойно, почти хладнокровно, и каждый раз, когда у Миши что-то не получалось, только едва заметно усмехался. — Да ну ты гонишь! — сорвался Михаил, когда мяч попал в перекладину. — Играй, — смеясь бросил Саша, не отрывая взгляда от экрана. Места на диване давно закончились. На подлокотниках — по человеку, на стульях — ещё пятеро. Петя сидел на полу вместе с теми, кому «чуть-чуть не хватило». Он устроился прямо перед ногами Миши, почти вплотную к дивану. Шайдоров, увлечённый игрой, машинально опускал локоть вниз. И каждый раз его запястье или край джойстика приземлялись Пете прямо на макушку. Как будто это было естественным продолжением дивана. Как будто голова Гуменника — удобная, стабильная подставка. — Ты серьёзно? — пробормотал Пётр, даже не поднимая головы. — Тихо, не двигайся, — отмахнулся Миша, не отрывая глаз от экрана. — Мне так удобнее, ты уже часть корабля. Петя скривился, но остался на месте. Рядом сидел ещё кто-то из ребят, локти упирались друг в друга, плечи соприкасались. Кто-то комментировал тактику, кто-то спорил о составе «Реала». Всё смешивалось в один живой, плотный шум. Двери холла распахнулись — внутрь зашёл холодный вечерний воздух и сразу несколько голосов. Эмбер Гленн смеялась, стягивая шапку. Изабо Левито аккуратно сняла перчатки, оглядываясь. Малинин вошёл последним. Куртка нараспашку, шапка чуть набок. Щёки розовые от холода. Он на секунду замер у входа, оценивая картину — крики, экран, толпа фигуристов. И тут же двинулся к этой толпе. По пути он стянул шапку, провёл рукой по волосам, которые мягко рассыпались по лбу. По пути он коротко перехватил взгляд Кагиямы — тот стоял полубоком к телевизору. — Yo, — Илья быстро пожал ему руку, притянул ближе и легко хлопнул по плечу, почти обняв на секунду. — What’s going on here? — Arsenal vs Real, — ответили ему одновременно с трёх сторон. Илья встал позади дивана, чуть наклонился вперёд, опёршись ладонями о спинку. Плечи подались вперёд, взгляд заострился. Он мгновенно включился. В этот момент Миша резко дёрнул джойстиком — и снова опустил руку Пете на голову. — Бро… — выдохнул Петя, на секунду прикрыв глаза. Илья заметил это сразу. Его губы дрогнули в короткой улыбке. — Head support?— спросил он. Петя поднял на него взгляд снизу вверх. Спокойный. Немного ироничный. — Стратегический элемент, — сказал Шайдоров. Илья тихо хмыкнул. Брови чуть приподнялись, глаза блеснули. В нём была эта живая, американская лёгкость — он не стоял скованно, не наблюдал со стороны. Он реагировал всем телом: то чуть наклонится ближе к экрану, то выпрямится, то качнёт головой. Мяч ушёл выше перекладины. Илья резко выдохнул, качнул головой, волосы снова упали на лоб. Он машинально зачесал их назад — и тут же они вернулись. — Ну ты чё, — сказал он Мише, уже с азартом. В этот момент «Арсенал» пошёл в атаку, и весь холл взорвался криком. Кто-то подпрыгнул, кто-то чуть не уронил бутылку с водой. Миша снова навалился локтем на Петины волосы. — Ты мне сейчас все волосы вырвешь, — пробормотал он. — Сиди, — не отрываясь, сказал Миша. — Ты приносишь удачу. Это был живой, шумный, переполненный холл олимпийской деревни, где фигуристы на несколько часов перестали быть сборными, странами, баллами. Матч закончился так же громко, как и шёл. Кто-то победно вскинул руки, кто-то упал на спину с криком «судья куплен», Миша наконец убрал локти с Петиных волос, и тот впервые за всё время смог нормально выпрямить шею. Едва на экране появилось меню новой игры, Илья резко оторвался от спинки дивана. — Me! Me! I want to go. — выкрикнул он почти сразу, подаваясь вперёд, как будто сейчас собирался перепрыгнуть диван. Толпа засвистела. — Эй! Очередь! — Ты только пришёл! — Пусть сначала другие! Он не отступил. Наоборот — вышел прямо перед телевизором, развернулся к сидящим, сложил руки в замок и поднял их к груди в театральной мольбе. — Guys, — протянул он уже по-русски, с улыбкой, от которой невозможно было не улыбнуться в ответ. — I’ll be quick, just one match. Кто-то фыркнул, кто-то захлопал. Максим Наумов громко сказал: «Дайте человеку шанс, он чемпион, ему можно». Смех прокатился волной, и в итоге Саша Селевко махнул рукой: — Ладно, давай, только без нытья. — Без гарантий, — подмигивая с усмешкой, сказал Малинин. Он не стал возвращаться на диван. Вместо этого буквально рухнул на пол перед ним — легко, без пафоса, будто всю жизнь так и сидел. Спиной он прислонился к ногам Селевко, колено выставил в бок — и оно упёрлось в колено Петра. Слишком близко. Петя даже не сразу осознал, что их ноги соприкасаются. Просто почувствовал чужое тепло через ткань штанов. Илья сел справа от него — так, что теперь, если повернуть голову, лицо американца оказывалось почти на одном уровне, на расстоянии вытянутой ладони. Смотреть стало неожиданно неловко. Близость была физической, прямой, без пространства для привычной дистанции. Но он всё равно посмотрел. Илья сиял. Не образно — буквально. Щёки чуть раскраснелись, глаза блестели, брови постоянно двигались, реагируя на каждую реплику вокруг. Он взял джойстик, быстро пролистал команды. — Барса, — коротко сказал он. — Фуу! — донеслось сзади. Илья тут же развернулся через плечо. — Don’t start, — предупредил он, смеясь. — Lamin Yamal is overrated. — крикнул кто-то за диваном. Илья резко поднял голову, уронив её назад так, что затылок лёг прямо на колени Селевко, чтобы увидеть спорщика. — I can argue about this for hours, — заявил он на английском, глаза блеснули азартом. — Don’t get me mad. Саша фыркнул и двумя ладонями аккуратно, но решительно вернул его голову обратно вперёд. — Давай, спорщик, играй. — сказал он. Смех вокруг снова поднялся. Петя сидел рядом, плечо к плечу, колено к колену. Он чувствовал, как Малинин слегка дёргается каждый раз, когда на экране кто-то идёт в атаку, как напрягаются его руки, как он чуть прикусывает губу в моменты опасности. Иногда Илья поворачивался к нему, комментируя что-то быстро: — Смотри, сейчас через фланг… И не дожидаясь ответа, снова впивался взглядом в экран. Петя смеялся — искренне, легко. Ему было странно наблюдать Илью в таком виде: без костюма, без льда, без напряжённой собранности перед стартом. Здесь он был просто парнем двадцати лет — шумным, азартным, живым. В какой-то момент их взгляды снова встретились — почти случайно, когда оба одновременно отреагировали на промах. На секунду всё замедлилось. Илья приподнял брови, будто спрашивая: «Ты видел?» Петя едва заметно кивнул. А потом шум снова накрыл их с головой. Гол. Кто-то закричал так громко, что даже телевизор стало плохо слышно. Илья вскочил с места. — See? I told you guys! — крикнул он, размахивая руками. Он был счастлив — по-детски, открыто, без оглядки. И Петя поймал себя на том, что смотрит не на экран. А на это лицо — живое, подвижное, освещённое светом телевизора и шумом общей ночи. Матч продолжался. Барселона вела, но слишком хрупко, слишком на тонкой нитке — один неловкий пас, один перехват, и всё могло перевернуться. В холле становилось всё жарче: кто-то уже стянул худи, кто-то сидел на полу в носках, на столике гремели банки с колой, из открытого окна тянуло холодным миланским воздухом. Илья играл так же, как катается. Резко. Если шёл вперёд — то до конца. Он наклонялся к экрану, почти упираясь локтями в колени. Иногда ругался вполголоса — не зло, скорее от нетерпения. Иногда коротко смеялся сам над собой. — No way… — выдохнул он, когда мяч попал в штангу. — Seriously? — Karma, — отозвался кто-то с дивана. — Now karma’s coming for you too, — парировал Илья, даже не оборачиваясь. Гуменник сидел рядом, уже почти привыкнув к этой близости. Их колени время от времени сталкивались, когда Илья резко дёргался в сторону. Один раз американец даже машинально опёрся ладонью о пол рядом с Петиным бедром, чтобы удержать равновесие — и только потом отдёрнул руку, не придав этому значения. Шум не спадал ни на секунду. Кто-то спорил о тактике, кто-то обсуждал завтрашние прокаты, на заднем плане Ника с Вовой смеялись над чем-то своим. В этом гуле разговоры накладывались друг на друга, английский перемешивался с русским, грузинским, итальянским. Олимпиада ощущалась именно так — не как арена, не как лёд, а как этот хаос языков и эмоций. На последних минутах соперник сравнял счёт. Холл взорвался. — О-о-о-о! — Всё, поплыл! — Давление не выдержал! Илья замер на секунду, потом выдохнул сквозь зубы. Не злость — концентрация. Та самая, которая появляется у него за секунду до захода на четверной. Петя заметил это мгновенно. Плечи стали жёстче. Взгляд — уже не весёлый, а собранный. Даже мимика изменилась: улыбка исчезла, губы сжались в тонкую линию. — Не тупи, не тупи, не тупи… — бормотал кто-то за диваном. Илья уже не улыбался. Он подался вперёд так сильно, что почти лежал грудью на коленях. Ладони сжали джойстик, костяшки побелели. Илья нажал кнопку в тот самый момент, когда защитник почти догнал. Удар. На секунду всё замерло. Мяч летит. Вратарь прыгает. В холле — тишина на долю секунды, почти физическая, как перед объявлением баллов. Сетка дёрнулась. ГОЛ. Взрыв был таким, будто это не игра, а финал чемпионата мира. Кто-то вскочил на диване, кто-то уронил банку, Ника заорал так, что эхо отдалось в коридоре. Миша ударил ладонью по спинке дивана. А Илья… Он сначала просто замер, будто проверяя — точно ли? Точно засчитали? И только когда на экране высветилось подтверждение, он вскочил так резко, что едва не задел головой край дивана. — Yeees! — крикнул он, голос сорвался от адреналина. Он развернулся к толпе, развёл руки — жест абсолютно его, узнаваемый. Не поза, не бравада. Чистый выплеск энергии. В глазах — тот самый огонь, который Пётр видел на льду после удачного четверного. Максим хлопнул его по плечу: — Ну ты псих! — Я же говорил! — смеялся Илья, игриво высунув язык. Он поймал взгляд Джуна — Чха стоял чуть сбоку, ближе к дивану, и реально болел. Не формально. Он уже был на ногах, хлопал в ладони и смеялся, показывая большой палец вверх. И вот туда Илья и рванул. — Let’s go! — выдохнул он, сорвавшись с места. Он буквально пролетел два шага, едва не наступив на чью-то бутылку, и в следующую секунду уже обхватил Джуна за плечи, почти повиснув на нём. Смеялся громко, без стеснения, запрокинув голову. — I told you! — бросил он сквозь смех. Джунхван тоже смеялся, обнял в ответ — коротко, крепко. Вся эта энергия была быстрой, спортивной. Эйфория от гола всё ещё пульсировала в воздухе, когда Илья наконец отпустил Джуна. Тот хлопнул его по плечу в ответ и отступил обратно к дивану. Илья стоял в центре холла, тяжело дыша, будто только что откатал произвольную. Он провёл ладонью по лицу, смахивая улыбку, и вдруг почувствовал усталость. Она навалилась сразу, без предупреждения. Адреналин схлынул, оставив после себя только пустоту в мышцах и тяжёлые веки. Он моргнул пару раз, прогоняя туман. — Всё, я пас, — сказал он негромко, но потом выпрямился, набрал воздуха в грудь и уже громко, перекрывая шум холла, крикнул: — Guys, I’m going to sleep. Несколько голов повернулись в его сторону. Кто-то засвистел, кто-то заулюлюкал. Илья широко улыбнулся — той самой своей улыбкой, от которой невозможно было не улыбнуться в ответ, — и добавил, с привычным для него вызовом, с той игривой самоуверенностью, которая была его второй натурой: — Good luck to everyone tomorrow! But I won’t give you many chances! Он прищурился, чуть склонил голову набок, брови взлетели в наигранной надменности — ну чистый забияка со школьного двора, который только и дразнит соперников. В этом жесте было всё: и лёгкость, и кураж, и та особая малининская энергия, которая заставляла людей одновременно смеяться и верить ему. — Да иди ты! — крикнул кто-то из толпы, и холл взорвался смехом. — Посмотрим завтра! — донеслось с дивана. Илья только отмахнулся, продолжая улыбаться, и двинулся сквозь толпу, хлопая по ладоням тех, кто тянулся к нему на прощание. Кому-то кивнул, кому-то бросил «good game», кому-то «спокойной ночи». Эмбер уже стояла рядом. Она ждала терпеливо, прислонившись к стене у выхода, скрестив руки на груди. В её взгляде не было вопроса — только тёплая усталость и лёгкая улыбка. Она наблюдала за ним всю игру, за его эмоциями, за тем, как он проживал каждый гол. — Наигрался? — спросила она тихо, когда он подошёл. — Ага, — Илья накинул куртку на плечи, не застёгивая. — Идём. Она взяла его под руку — привычно, мягко, как делала это сотни раз. Её пальцы легли на сгиб его локтя, и это прикосновение было таким правильным, таким своим. Илья уже собрался развернуться к дверям, когда его взгляд — сам собой, без разрешения — скользнул обратно в холл. Гуменник. Он всё ещё сидел на полу, там же, у дивана. Миша наконец убрал локти с его головы, и теперь Гуменник сидел свободнее — чуть откинувшись назад. В одной руке он держал банку с колой. Но Илья смотрел не на это. Он смотрел на его лицо. Петя смеялся — тихо, но широко, с настоящим удовольствием. Кто-то рядом, кажется Ника, что-то рассказывал, энергично жестикулируя, и он слушал, чуть склонив голову. Свет от телевизора падал на него сбоку, выхватывая из полумрака чёткий профиль — линию скул, изгиб губ, рассыпавшиеся по лбу темные волосы. Он смотрел на него — и от чего-то не мог отвести взгляд. Эмбер чуть сжала его локоть: — Илья? Он моргнул. — Да, — выдохнул он, отворачиваясь к дверям. — Идём. Он не обернулся больше. Не позволил себе. Вместе они вышли в коридор. Двери холла закрылись за ними, отсекая шум. Эмбер прислонилась головой к его плечу, и он чувствовал её дыхание даже сквозь ткань куртки. — Ты молодец, — сказала она в полутьме.  — Угу. — Завтра будет тяжёлый день. — Ага. Она подняла голову, заглянула ему в лицо: — Ты чего? Илья посмотрел на неё. Та, с кем можно молчать и не объяснять. — Устал просто, — ответил он. — Очень. Она не стала допытываться. Только поцеловала его в щёку — легко, почти невесомо. Илья проводил Эмбер до её комнаты, обняв на прощание. — Завтра великий день, — сказала она. — Выспись. — Ты тоже. Дверь закрылась. Малинин пошёл дальше по коридору — к своему номеру, один. Внутри было тихо и темно. Он не стал включать свет. Просто подошёл к окну и отдёрнул штору. Олимпийская деревня лежала внизу россыпью огней — чужая, красивая, яркая. Где-то там, за спиной, внизу, в холле, всё ещё кипела жизнь. Смеялись люди. Илья прижался лбом к холодному стеклу. Перед глазами всё ещё стоял профиль. Улыбка. Длинные волосы. В груди было пусто и полно одновременно. Странное чувство — будто что-то неуловимое застряло под рёбрами и не отпускало. Не боль. Не радость. Что-то другое, для чего у него пока не было названия. Он закрыл глаза. В темноте под веками снова возникло лицо. Улыбка, ни к кому не обращённая. Илья выдохнул. Медленно. Тяжело. Он ещё долго стоял у окна, не в силах отойти. Не думая ни о чём конкретно — просто чувствуя, как внутри пульсирует это странное, незнакомое тепло. Или не тепло. Или что-то другое. Он не знал. Или пока не хотел знать.