Milan 26

Илья шагнул к стойке с меню и динамиком — той самой, где машины останавливаются, чтобы сделать заказ. Только сейчас здесь не было машин, только он один, подсвеченный тусклым светом из окошка. Он нажал кнопку вызова, и через секунду из динамика раздалось приглушённое итальянское приветствие. — Ciao, — сказал Илья, наклонившись ближе. — A Big Mac, a large fries, nuggets, and a Coke without ice, please. Из динамика затараторили на итальянском, подтверждая заказ. Илья кивал, хотя понимал только половину и то названия, и машинально постукивал пальцами по пластиковой стойке в каком-то своём ритме. Потом он обернулся. — Что хочешь? — крикнул он Пете, который стоял чуть поодаль. Петя покачал головой. — Я не хочу. Илья скривил лицо. Нахмурился так искренне. — Поешь, — сказал он с нажимом. — Я один не хочу. Петя снова помотал головой. Молча, но твёрдо. Илья цокнул языком. Не раздражённо — скорее, с какой-то обречённой весёлостью, будто столкнулся с чем-то необъяснимым, но забавным. Повернулся обратно к динамику, снова нажал кнопку. — One more pie, — бросил он. — What kinds do you have? Из динамика донеслось: «Вишнёвый, яблочный, клубника-малина». — Strawberry‑raspberry, please. And a cappuccino. — Big? — спросил голос. — Да, спасибо. Из динамика донеслось подтверждение, и Илья отошёл от стойки, на ходу поправляя шапку, она немного съехала набок, когда он наклонялся к динамику. Волосы выбились из-под неё спереди, падали на лоб, но он даже не заметил. Он подошёл к Пете, который стоял, уткнувшись в телефон. Экран светился в темноте, отбрасывая бледный свет на его лицо. — Взял тебе пирожок, — сказал Илья, останавливаясь рядом. — С малиной. Он поднял брови — игриво, с вызовом, и в уголках его губ уже пряталась улыбка. Петя поднял глаза от телефона. Посмотрел на него. Потом скосил взгляд в сторону, будто раздумывая, как реагировать. — Не люблю малину, — ответил он наигранно серьёзно. Но не сдержался. Уголки губ дрогнули, и улыбка всё-таки прорвалась, тёплая, короткая, но настоящая. Илья фыркнул. — Ты странный, — бросил он и, не дожидаясь ответа, развернулся и пошёл к окошку выдачи. Сделал пару шагов, потом добавил, не оборачиваясь: — Но мне нравится всё странное. Сказал и пошёл дальше. Лёгкой, пружинистой походкой человека, который даже в час ночи после безумного дня полон энергии. В каждом его движении чувствовалась лёгкость — будто он не шёл, а парил над землёй. Руки в карманах, плечи расслаблены, шаг широкий, чуть вразвалочку, как у тех, кто привык много двигаться и не уставать. Петя смотрел ему вслед. От услышанного внутри разлилось что-то тёплое. Он усмехнулся сам себе и тут же мотнул головой, прогоняя улыбку с лица. Они шли вновь по той самой набережной. Ночь окончательно вступила в свои права — фонари горели ровным жёлтым светом, вода в канале тяжело и медленно двигалась куда-то в сторону, отражая огни редких машин на мосту. Город затих. Илья прижимал бумажный пакет к груди левой рукой, правой держал надкусанный бургер. Тёплая булка, соус, котлета — он откусывал с тем особым удовольствием, с которым едят только после безумно длинного дня, когда адреналин наконец отпустил и организм вспомнил, что голоден. Иногда он мычал что-то одобрительное, жуя, и снова тянулся к пакету за новой порцией картошки. Петя шёл рядом. В одной руке — стакан с кофе, в другой — телефон, экран которого тускло светился в темноте. — Илья, — вдруг сказал Петя, не отрываясь от телефона. — А как мы доберемся до деревни? Почти три часа ночи. Илья дожевал, сглотнул. — На такси, — ответил он с набитым ртом, но это не помешало ему звучать уверенно. — Посмотри Убер. Петя провёл пальцем по экрану, открыл приложение. Через секунду присвистнул — тихо, но выразительно. — Блять, тут ехать почти полтора часа, — сказал он, поднимая глаза на Илью. — Куда мы забрели? Илья рассмеялся. Громко, открыто, запрокинув голову. Бумажный пакет качнулся в его руке. — Впервые слышу от тебя мат, — сказал он, всё ещё улыбаясь. Петя повернулся к нему. Лицо серьёзное, но в глазах — что-то тёплое. — Предпочитаю использовать его только с близкими людьми. — Но я серьёзно, — Петя провёл рукой по лицу, прогоняя усталость. Голос звучал нервно, на пределе. — Меня уже рубит. Он не врал. Весь день — прокат, ожидание, разговоры, этот безумный вечер — всё навалилось разом. Ноги гудели, веки тяжелели, и даже кофе уже не спасал. Илья достал телефон, зажав бургер зубами, чтобы освободить руку. Потом понял, что так неудобно, остановился, сунул его обратно в бумажный пакет и поставил на землю, у своих ног. Он присел на корточки, уперев локти в колени, и уставился в экран. Пальцы быстро забегали по стеклу — открыл карту, приблизил, отдалил, снова приблизил. Петя подошёл ближе. Остановился, глядя на него сверху. Илья возился с телефоном, хмурился, увеличивал масштаб, что-то бормотал под нос. — Тут отель... — начал он и запнулся, переключаясь в голове на английский. — like two blocks from here. — Он поднял голову, показывая экран Пете. — Можно туда. Голос у него сел окончательно. Английские слова вылетали легче русских, и он даже не пытался. Акцент стал сильнее — тот самый, который почти исчезал, когда он высыпался и не уставал, а сейчас выползал наружу вместе с усталостью. Глаза слипались, но он продолжал тыкать в экран, показывая Пете маршрут. — Смотри, тут рядом. — Покажи, — сказал Петя, протягивая руку. Илья сунул ему телефон, сам потянулся к пакету, достал бургер и откусил — медленно, без прежнего энтузиазма. Просто чтобы поесть. Петя изучил карту. Отель правда был рядом — два квартала, десять минут пешком. — Нормально, — сказал он, возвращая телефон. Илья кивнул, жуя. Поднялся с корточек — с хрустом в коленях, устало, совсем не так легко, как двигался весь вечер. Поправил шапку, забрал пакет. — Let's go, — выдохнул он и первым двинулся вперёд, сверяясь с картой на телефоне. Петя пошёл следом. Смотрел на его спину, на то, как он устало переставляет ноги, и думал о том, что этот человек сейчас — совсем не тот Илья Малинин, который час назад заказывал ему пирожок с малиной и говорил, что ему нравится всё странное. И от этого почему-то хотелось быть рядом ещё больше. Они зашли в холл отеля, и первое, что бросилось в глаза — пустота. Огромное пространство с высокими потолками, мраморным полом, мягкими креслами, расставленными группами, и длинной стойкой ресепшен из тёмного дерева и ни души. За стойкой стояла девушка, молодая, милая, с тёмными волосами, собранными в небрежный пучок, и большими карими глазами. Она листала что-то в телефоне, но когда увидела вошедших, сразу отложила его и расплылась в приветственной улыбке. — Buona sera, — начала она, но Илья уже шагнул к стойке, опершись локтем о мраморную поверхность. — Ciao! — ответил он с той своей лёгкостью, которая работала безотказно в любой стране мира. — Do you have any rooms available? Just for one night. Девушка оживилась, застучала по клавиатуре, заглядывая в экран. Илья тем временем оглядывал холл — высокие колонны, огромная люстра под потолком, мягкий свет, отражающийся в полированном камне. Красиво. Дорого. И пусто. Петя стоял чуть позади, засунув руки в карманы куртки. Когда девушка подняла на него глаза, он коротко кивнул: — Buona sera. Девушка улыбнулась и ответила ему. — Oh mio Dio, — выдохнула она, прижимая ладони к щекам. — You're Ilia Malinin! Илья рассмеялся — коротко, смущённо, но довольно. — That's me, — подтвердил он. — Oh my god, I watched you tonight! — затараторила она, переходя на взволнованный английский с привычным итальянским акцентом. — Your skating was... era incredibile! So beautiful! I can't believe you're here! Она замялась, покраснела, но всё-таки решилась: — Can we...can I take a photo with you? Please? Илья улыбнулся — широко, открыто. Приложил руку к груди, в район сердца, и слегка склонил голову. — Appreciate it, appreciate it, — сказал он мягко на похвалу. — Thank you. Of course. Она выбежала из-за стойки, чуть не споткнувшись, протянула ему телефон. Илья взял, переключил на селфи. — Uno, due, tre! — сказал он и щёлкнул. Девушка всплеснула руками, забирая телефон, и ещё раз рассмеялась от счастья. Петя наблюдал за этим со стороны. Он стоял чуть поодаль, прислонившись спиной к колонне, и смотрел. На то, как легко Илья принимает чужое восхищение. Как естественно он улыбается, как прикасается к груди в благодарном жесте, как его глаза сияют в ответ на чужую радость. Илья не играл. Он правда был таким — открытым, тёплым, настоящим. И от этого внутри Пети поднималось что-то странное. Не раздражение. Не неловкость. Что-то другое, для чего у него не было названия. Девушка наконец вернулась за стойку, всё ещё улыбаясь. — So, rooms, — сказала она, пытаясь вернуться к профессиональному тону. — We have two rooms available. Just for one night, yes? They are on the second floor, next to each other. — Perfect, — кивнул Илья. Она назвала цену. Илья достал карту, даже не взглянув на Петю. — I'll pay, — бросил он буднично. — Подожди, — Петя шагнул вперёд, нахмурившись. — Зачем ты за меня платишь? Илья обернулся, удивлённо приподняв бровь. — Because I offered the hotel? — И что? — Петя толкнул его в плечо — не сильно, но с явным недовольством. — Я не твоя девчонка, бро. Слова вылетели раньше, чем он успел подумать. И в них было что-то большее, чем просто возражение против оплаты. Илья глянул на него. На секунду в его глазах мелькнуло удивление. А потом он шагнул ближе и толкнул Петя в грудь в ответ — легко, с той мальчишеской уверенностью, которая у него была во всём. — Говори спасибо, когда тебе дают возможность сэкономить деньги, — сказал он с нажимом. — Дурак. Слово «дурак» вылетело чисто. Абсолютно чисто. Без акцента, без запинки, будто Илья всю жизнь только и делал, что называл людей дураками. Петя приподнял уголок губ. Он перевёл взгляд на администраторшу, которая уже оформляла их паспорта, и спрятал улыбку глубоко внутрь. Нельзя. Нельзя так явно показывать, что ему приятно. Что от этого короткого, почти случайного «дурак» внутри разлилось что-то тёплое. Илья уже отвернулся к стойке, забирая карту обратно. Сунул её в карман, потом обернулся к Пете, глянул на него мельком. — Чего ты? — Ничего, — Петя качнул головой. — Ага, конечно. Девушка протянула им два ключа — карточки в белых конвертах. — Second floor, rooms twenty-two and twenty-four. Lift is on the left. — Grazie, — ответил Илья с той же лёгкостью, с какой говорил на всех языках мира. Петя поблагодарил, взял свой ключ и сунул в карман. Подхватил пакет с остатками еды, который Илья уже собирался забыть на стойке, и кивнул в сторону лифта. — Пошли. Девушка смотрела им вслед, всё ещё улыбаясь. Они зашли в лифт молча. Двери закрылись, отрезая их от холла, от улыбающейся итальянки, от всего мира. Илья прислонился спиной к стенке, закрыл глаза на секунду. — I’m dead, — выдохнул он. Петя стоял рядом, глядя на цифры, которые медленно сменяли друг друга над дверями. — Till they roll me over, — вдруг продолжил Петя, вспомнив песню Bon Jovi. — Gonna live while I’m alive, — заулыбался Илья, хлопнув ладонями от смеха. — I’ll sleep when I’m dead, — продолжили они в унисон и засмеялись. Их взгляды встретились, каждый изучал блеск и дрожание ресниц другого. Лифт мягко дернулся и остановился. Двери открылись, выпуская их в длинный коридор с мягким ковром и приглушённым светом. Они пошли вдоль номеров, считая цифры на дверях. Илья остановился первым. — Двадцать второй, — прочитал он вслух. Повернулся к Пете. — А у тебя? Петя глянул на конверт. — Двадцать четвёртый. Дальше. Илья кивнул. Секунду помедлил, будто хотел что-то сказать, но передумал. Просто махнул рукой. — Спокойной ночи. Завтра...ну, увидимся. — Спокойной, — ответил Петя. Они разошлись. Илья приложил карточку к замку, короткий писк и дверь открылась. Он шагнул внутрь, не оборачиваясь. Петя пошёл дальше по коридору. Двадцать четвёртый был в самом конце. Он открыл дверь, зашёл в маленький, но чистый номер и бросил рюкзак на тумбочку. В номере было тихо. Только где-то за стеной шумела вода — сосед, наверное, принимал душ. Петя лег на кровать, даже не сняв куртку. Просто рухнул, как был, и уставился в потолок. Руки сами собой сложились на груди. Ладонь в ладонь. Пальцы переплелись — медленно, осторожно, будто он боялся спугнуть что-то. Он сжал их. Сильнее. Ещё сильнее. Так крепко, как только мог, пока пальцы не побелели. И закрыл глаза. Тёплая ладонь. Чужая. Которая лежала сверху на перилах моста, а потом на его собственной руке. Он пытался вспомнить это ощущение. Как пальцы Ильи, чуть короче его собственных, но сильные, сомкнулись вокруг его ладони. Как кожа касалась кожи. Как тепло разливалось от этого простого жеста по всему телу. Но память — плохой помощник. Она давала картинку, но не чувство. А чувство хотелось вернуть. Оно было нужно. Оно было единственным, что имело значение сейчас, в этой пустой, чужой комнате, в три часа ночи, после самого длинного дня в его жизни. Петя открыл глаза. Сердце колотилось где-то в горле. Или в желудке. Он не мог понять, где именно. Внутри всё перемешалось, желудок будто сжимался в холодный ком, а сердце трепетало где-то рядом, мешая дышать. То ли тошнило, то ли лихорадило. Он не знал. Не понимал. Ни себя. Ни своих мыслей. Ни этого странного, липкого, горячего чувства, которое разливалось по венам вместо крови. Он списывал. Пытался списать. На то, что никогда не общался с такими людьми. Илья был открытым. Слишком открытым. Жизнерадостным до невозможности. В России такие не живут. А если и живут, то где-то в параллельной вселенной, куда у Петя не было доступа. Может, дело в этом? Может, он просто не привык? Может, это просто реакция организма на новизну? Внутри кольнуло. Прямо под рёбрами. Острой, короткой болью, которая тут же отпустила. Жарко. Петя сел на кровати, стянул куртку, бросил на стул. Волосы рассыпались по плечам, спутанные после ветра. Он запустил в них пальцы, резко, почти зло, пытаясь собрать мысли воедино, причесать их так же, как эти чёртовы пряди. Не получалось. Мысли плыли. Текли. Размазывались по краям сознания липкой, горячей массой. Он встал. Рывком. Подошёл к рюкзаку, начал шарить внутри в поисках резинки. Нашёл. Стянул волосы в хвост на ходу, направляясь в ванную. Свет зажёгся резко, ударил по глазам. Петя сощурился, подошёл к раковине, опёрся о неё руками. В зеркале — незнакомец. Усталые глаза. Тёмные круги под ними — чёткие, глубокие, как после болезни. Острые скулы, которые в этом свете казались ещё острее. Бледная кожа. Он крутил головой, рассматривая себя со всех сторон. Будто искал что-то. Будто пытался понять, что в нём такого, что заставляет Илью Малинина — Илью Малинина, мать его — обнимать его у раздевалки, брать за руку на мосту, называть дураком. Включил воду. Холодная. Резкая. Смотрел на струю, бьющую в белую раковину. Потом набрал в ладони, умыл лицо. Раз, другой. Прополоскал рот, вода обожгла холодом. Мысли понеслись. Олимпиада. Важнейшее событие в его карьере. То, ради чего он пахал годами. То, о чём мечтал, когда вставал в пять утра на тренировки. То, ради чего терпел боль, усталость, поражения. А он стоит в ванной чужого отеля в три часа ночи и думает о сопернике. Не о том, как обойти его по баллам. Не о том, как изучить его уникальную технику, которой почти никто в мире не владеет. Не о том, что впереди произвольная и надо готовиться. О нём. О его руках. О его улыбке. Это не стыковалось. Никак. Ни с чем, что было раньше. Ни с чем, что он знал о себе. Петя почувствовал, как внутри поднимается паника. Странная, липкая, холодная. Он снова сполоснул руки. Поднёс мокрые ладони к голове, провёл от лба до резинки хвоста. Вода стекала по лицу, по шее, за воротник. В зеркале — всё те же глаза. Мысли летели. Быстрее. Ещё быстрее. Он не мог их остановить. Они неслись вскачь, сбивая дыхание, сжимая сердце. И вдруг — удар. Сердце сжалось так резко, так холодно, будто ему в грудь воткнули ледяную иглу. Петя замер, глядя в своё отражение. Вопрос. Глупый. Невозможный. Тот, о котором он даже думать не мог. Тот, которого боялся. Может ли он нравиться мне? Петя знал ответ. Знал сразу, как только вопрос сформировался в голове. Да. Илья ему нравился. Как фигурист — да. Как возможный друг — да. Этого он хотел. Этого он ждал. Этому он обрадовался, когда Илья написал ему. Но ни одно чувство, которое он испытывал при виде Малинина, не аргументировалось дружбой. Ни одно. Это было иное. Страшное. То, что Петя отрицал всем своим существом, хотя прекрасно знал, как это люди обычно называют. Отрицание ударило адреналином. Сердце забилось быстрее. Ещё быстрее. Где-то в висках, в ушах, в горле. По телу выступил холодный пот — липкий, противный, покрывающий спину и грудь. В ушах зашумело. Пульсировало так, что он слышал только этот звук — глухой, ритмичный, оглушающий. Петя не знал. Не понимал.

***

Илья сидел на краю кровати, уставившись в одну точку на стене. В номере было тихо. Слишком тихо. Только ветер иногда бился в окно — глухо, настойчиво, будто просился внутрь. Свет в прихожей горел тусклый, жёлтый, отбрасывающий длинные тени на пол. Илья специально его не выключал — не любил темноту. Не любил оставаться один в темноте. Телефон в руке вибрировал без остановки. Сообщения. Сотни сообщений. Друзья, знакомые, какие-то люди, которых он даже не знал, — все писали. Поздравляли. Восхищались. Спрашивали, как он, что он, где он. Илья отвечал. Коротко. Почти на автомате. Спасибо. Да, всё хорошо. Да, я доволен. Нет, ещё не сплю. Пальцы двигались сами, а мысли были где-то далеко. Потом пришло сообщение от соседа по комнате: Наумов: Where r u? Waitin’?

Малинин:

nah, all good

got carried away,

staying at a hotel back tomo

Наумов: Gotcha, good night Илья отложил телефон. Нормально. Он сказал ему, что всё нормально. Себе он тоже пытался это говорить. Но внутри уже поднималось что-то липкое, холодное. То, что всегда приходило, когда он оставался один. Тишина давила. Ветер за окном — глухой, одинокий звук. Тусклый свет, рисующий тени на стенах. Пустота. Огромная, чужая комната в чужом городе, где он никого не знает. Где он сам по себе. Илья сжал телефон в руке. Мысли поползли. О доме. О своей комнате. О маме, которая всегда ждала его с тренировок с тёплым ужином. О сестре, с которой можно было поругаться, а через час уже смеяться. О кошках — дурацких, пушистых, которые забирались к нему на кровать по ночам и мурлыкали так громко, что невозможно было уснуть. Он не видел их почти месяц. Только видео-звонки, только голоса в трубке, только сообщения в чате и видеозвонки. Илья зажмурился. Он не любил тишину. Ненавидел её. Потому что в тишине начиналось это — мысли. Они приходили, и их нельзя было остановить. Он читал. Всё, что пишут о нём в интернете. Хвалят — хорошо. Ругают — плохо. Сравнивают — ещё хуже. Он знал, что нельзя. Знал, что это только разъедает изнутри. Но не мог остановиться. Пальцы сами тянулись к телефону, глаза сами искали знакомые никнеймы, комментарии, посты. В тишине он думал слишком много. О себе. О будущем. О давлении. О том, что от него ждут. О том, что он должен. О том, что если он упадёт — весь мир увидит. Илья открыл глаза. Он знал, что это проблема. Знал, что работа с психологом нужна. Ему говорили — тренеры, агенты, даже Эмбер. Говорили, что то, что он пережил — резкий взлёт, внимание, ожидания миллионов, — не пройдёт бесследно. Что это меняет людей. Ломает иногда. Но он не хотел быть слабым. Его так воспитали. Мама и папа — люди из советского прошлого, где нытьё не приветствовалось. Где работа — это главное. Где если взялся — доделай. Где чувства — это что-то вторичное, о чём не всегда говорят вслух. Илья не винил их. Они любили его. Они дали ему всё. Просто по-другому не умели. И теперь он сам стал таким. Работа. Результат. Никаких оправданий. Ему 21 год. Но он не чувствует себя на 21. Скорее на 16. Будто где-то там, в детстве, проведённом на льду и за учебой, его развитие остановилось. Он был ребёнком. Ребёнком, который умел только кататься и побеждать. И не знал, что делать со всем остальным. Илья потянулся к телефону. Открыл плейлист. Музыка полилась в наушники — тяжёлая, мрачная, давящая. То, что Эмбер ненавидела. То, от чего она приходила в бешенство. — Ты сам себя загоняешь в депрессию, — говорила она. — Перестань слушать это, когда тебе плохо. Илья не слушал. Ему нравилось добивать себя этой музыкой. Потому что только так он мог чувствовать. Только это комбо — тишина, одиночество, тяжёлый бит, могло пробить ту стену, которую возвели вокруг него ожидания, внимание, обязанности. Только так он мог оставаться собой. Он откинулся на кровать, уставился в потолок. Музыка играла, заглушая ветер за окном. Вспомнил Петю. Его спокойное лицо. Его длинные волосы, которые он собирал в хвост. Его руки, которые он прятал в рукава. Его голос, когда он сказал: «Предпочитаю использовать мат только с близкими людьми». Илья улыбнулся в темноте. С ним было не страшно молчать. С ним было не страшно быть собой. Илья закрыл глаза. Музыка играла. Ветер бился в окно. А он лежал и думал о том, что завтра — новый день.. Он не понимал. Не понимал, как человек, о существовании которого он знал только через интернет и новости фигурного катания, мог быть настолько...своим. Илья прокручивал в голове этот вечер. Как они сидели в коридоре, голова к голове. Как Петя улыбнулся, когда Илья сказал про малиновый пирожок. Как он сжал его руку на мосту. Илья улыбнулся в темноте. Дурак. Сам дурак. Сказал он сам себе. Он не знал, как это назвать. С одной стороны — тепло. Разливающееся по груди, когда вспоминал, как Петя смотрел на него. Спокойно. Открыто. Без этого дурацкого обожания, которое Илья видел в глазах тысяч фанатов. Просто — как на человека. С другой стороны — страх. Страх, потому что это чувство было слишком быстрым. Слишком острым. Слишком непонятным. Илья привык контролировать. Контролировать тело на льду, контролировать эмоции перед камерами, контролировать слова в интервью. Он знал, как работает этот механизм. А здесь — механизм сломался. Петя появился из ниоткуда. И вдруг стал важным. Илья не мог объяснить почему. Не мог найти рационального объяснения. Илья провёл рукой по лицу. Что это? Что это за чувство, от которого внутри всё переворачивается? От которого хочется одновременно бежать к нему в номер и спрятаться под одеяло? От которого сердце колотится быстрее, чем после четверного лутца? Он не знал. И это бесило. Илья сел на кровати. Обхватил голову руками. — What’s this? — прошептал он в тишину. Ветер за окном не ответил. А внутри разгоралось что-то страшное и одновременно такое желанное, что хотелось провалиться сквозь землю. Он боялся. Впервые за долгое время — по-настоящему боялся. Потому что это чувство не подчинялось ему. А Илья не умел жить с тем, что не подчиняется. Он сидел на краю кровати, уставившись в одну точку на стене, и думал. Думал о том, о чём старался не думать последние пару лет. О том, что прятал глубоко внутри, за всеми этими «i’m just friendly», «i’m just tactile». Он много раз задумывался об этом раньше. Впервые — когда Эмбер рассказала ему, что такое пансексуальность. Он не знал. Он встречался только с девушками. Сексуально его тянуло только к ним. Когда он видел красивую девушку — тело реагировало. Когда видел красивого парня — просто отмечал: да, красивый. Как картину. Как статую. Как что-то, на что приятно смотреть, но не трогать. Илья думал, что это всё объясняет. Что он просто дружелюбный. Что его растили в семье, где уважают всех, где не важно, кто перед тобой — мальчик или девочка, ты должен быть добрым. Где поцелуй в щёку при встрече — это норма. Испанцы и итальянцы вообще всех целуют, и ничего. Он списывал. Всегда списывал. До сегодняшнего дня. Сегодня он почувствовал что-то другое. Илья знал, как ощущается влюблённость. Знал, как колотится сердце, когда видишь человека. Как хочется быть рядом. Как внутри разливается тепло от простого прикосновения. Он любил однажды. Сильно. По-настоящему. Но сегодня всё было иначе. Острее. Страшнее. Потому что сегодня он смотрел на Петю — и терял рассудок. Не тело отзывалось — хотя тело тоже. Не просто тепло — жар. Не просто желание быть рядом — желание касаться. Постоянно. Гладить эти длинные волосы, которые он то собирал в хвост, то распускал. Смотреть в эти спокойные глаза. Слушать этот низкий голос. Илья сжимал кулаки, сдерживая себя. Нельзя. Нельзя подойти ближе, чем уже подошёл. Нельзя коснуться ещё раз. Нельзя посмотреть слишком долго. Потому что если он позволит себе хоть на секунду перестать контролировать — всё рухнет. Все представления о себе. О том, кто он такой. О мире, в котором он живёт. Илья провёл руками по лицу. А что, если Эмбер права? Что, если он тоже...такой? Он не знал. И это бесило больше всего. Потому что Илья Малинин привык знать. Привык понимать. Привык контролировать. А тут — темнота. Вопросы без ответов. Чувства, которые не вписывались ни в одну из известных ему категорий. Ветер бился в окно. Тишина давила. Илья смотрел на дверь своего номера и думал о том, что там, за стеной, в двадцать четвёртом, сейчас лежит Петя. И от этой мысли хотелось одновременно бежать и прятаться.

***

Петя лежал под одеялом, уставившись в экран телефона. Он планировал уснуть. Правда планировал. Тело гудело, глаза слипались, веки тяжелели с каждой минутой. Но сон не шёл. Мысли крутились вокруг одного и того же, как заезженная пластинка. Он открыл телеграи, чтобы отвлечься. Даша была онлайн. В России уже шесть утра, она собиралась на учёбу. Даша: Ты чего не спишь?

Петруччо:

Не могу.

Даша: Как ощущения после проката? Я смотрела, ты красавчик

Петруччо:

Нормально. Мог лучше.

Даша: Ты всегда так говоришь Горжусь тобой Петя улыбнулся. С ней было легко — она не лезла в душу, не задавала лишних вопросов, просто была рядом. Даже через тысячу километров.

Петруччо:

А ты как?

Даша: Спать хочу Зачёт по английскому сегодня, я не готова вообще, но могу рассказать им лор тик тока по тебе и Малинину Петя усмехнулся. Они поболтали ещё минут пять — о ерунде, о планах. Даша: Люблю, удачи❤️ Он отложил телефон на грудь и закрыл глаза. Тишина. Только где-то за стеной еле слышно шумела вода. Или ветер. Или просто в голове шумело. Петя уже почти провалился в дремоту, когда телефон вибрировал. Он не хотел открывать глаза. Думал — Дава что-то забыла. Или Вова пишет. Или кто-то из общих чатов. Но открыл. Илья Малинин. Петя замер. Он смотрел на эти буквы — «Малинин» — и не мог заставить себя нажать на сообщение. Палец завис над экраном. Сердце забилось быстрее. Где-то в груди, в горле, в висках. Он нажал. Малинин): spish? Петя выдохнул. Коротко. Рвано. Русское слово. Латинской клавиатурой. Так пишут только те, кто не хочет переключать раскладку. Или те, кто не умеет быстро печатать по-русски. Петя смотрел на это сообщение и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Не отвечай. Не отвечай, дурак. Спи. Ты не хочешь этого. Ты не знаешь, что будет дальше. Голос в голове кричал. А руки уже набирали ответ.

Петр Гуменник:

Нет

Отправил. И сразу пожалел. «Печатает...» Петя смотрел на эти три точки. Они появлялись, гасли, появлялись снова. Илья писал. Потом стирал. Потом писал снова. Потом снова стирал. «В сети». «Печатает...». «В сети». «Печатает...». Петя не дышал. Что он пишет? Что он хочет сказать? Зачем он написал в четыре утра? Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно в соседнем номере. Точки исчезли. Пришло сообщение. Малинин): can i go? Петя прочитал. Перечитал. Ещё раз. Можно я приду? Он прижал телефон к груди. Резко. Сильно. Будто прятал что-то запретное. Холодок пробежал по животу. Не бабочки. Нет. Это было не то дурацкое слово, которое пишут в книгах. Это было что-то другое. Живое. Он не знал, как это назвать. Петя убрал руку от лица, посмотрел на экран. Сообщение висело. Ждало ответа. Палец завис над клавиатурой.

Петр Гуменник:

Зачем? Я уже почти сплю

Петя отправил и замер. Палец завис над экраном, будто можно было отменить, вернуть, сделать вид, что ничего не случилось. Но сообщение ушло. Одна галочка. Потом две. Прочитано. Он смотрел на экран не отрываясь. Ждал. Сердце колотилось где-то в горле. Три точки не появлялись. Ни через десять секунд. Ни через тридцать. Ни через минуту. Только две серые галочки. И тишина. Петя зашел в чат снова, обновляя, будто это могло что-то изменить. Верхняя строка равнодушно высветила: «был(а) 2 минуты назад» Две минуты. Илья прочитал. И ничего не ответил. Петя отложил телефон. Смотрел в потолок. В номере было тихо — только ветер иногда бился в окно где-то за шторой. Внутри — пустота и жар одновременно, будто сердце провалилось куда-то в живот и теперь грело оттуда, заставляя щеки гореть. Он не знал, что теперь думать. Что теперь делать. Вина. Он даже не спросил. Не поинтересовался, что Илья хотел. Просто отрезал. И всё. А теперь тот молчит. И не отвечает. Петя сел на кровати. В темноте нашарил выключатель — щелчок, и свет ударил по глазам, заставив сощуриться. Он моргнул пару раз, привыкая, потом встал, нашел джинсы, натянул их. Кофта валялось на спинке стула — сунул руки в рукава. Открыл чат. Две галочки. Прочитано. Ответа нет. Дурак. Он начал печатать. Пальцы дрожали слегка.

Петр Гуменник:

Что ты хотел?

Отправил. Смотрел на экран. Одна галочка. Потом две. Прочитано. И снова тишина. Петя ждал. Секунда. Пять. Десять. Ничего. Он обновил чат. «Был(а) 1 минуту назад». Прочитано. Не отвечает. Может, уснул? Может, просто уронил телефон и отрубился? Может, в его желании прийти не было ничего странного, просто хотел поговорить, а Петя своим «зачем» всё испортил? Петр смотрел на дверь. Внутри росла тревога. Та самая, от которой не уснуть. Которая будет сверлить мозг до утра, прокручивая один и тот же вопрос. Он встал. Подошел к двери. Открыл. Коридор был пуст. Тусклый свет, мягкий ковер, тишина. Он вышел и прошел несколько шагов. Остановился напротив двери с номером 22. Рука поднялась сама. Замерла в сантиметре от деревянной поверхности. Постучать? Или вернуться? Петя стоял и не мог пошевелиться. Тело будто застыло, приклеилось к месту. Лучший вариант — развернуться и уйти. Не усложнять. Не создавать того, что потом не распутаешь. Он знал это. Понимал. Головой. Но ноги не слушались. Рука дрогнула. И два коротких стука разорвали тишину коридора. Он постучал ещё раз. Тишина. Петя прижался ухом к двери — ничего. Ни шагов, ни дыхания, ни звука. Только гулкая пустота с той стороны, только его собственное сердце, колотящееся где-то в горле. Точно спит. Он выдохнул. Непонятно, с облегчением или разочарованием. Может, так и надо. Может, это единственный правильный исход. Развернулся, сделал пару шагов по мягкому ковру коридора. Щелчок. Замок. Петя замер. Медленно обернулся. Дверь была открыта. Илья стоял в проёме. Свет из номера падал сзади — жёлтый, тусклый, дрожащий, выхватывая его фигуру из темноты. Короткие волосы растрёпаны, торчат в разные стороны — он, видимо, запускал в них руки, метался по кровати, не мог найти места. Сейчас они падали на лоб, на глаза, закрывали половину лица. Но Петя видел главное. Глаза. Красные. Сухие. С такими глазами люди либо не спят неделю, либо только что пережили что-то, что выжгло их изнутри. В них не было слёз — была пустота. Та особенная пустота, которая бывает, когда человек остаётся один на один с собой слишком долго. Илья смотрел на него и молчал. Петя сделал шаг ближе. — С тобой всё нормально? — спросил он тихо. Илья кивнул. Коротко. Почти незаметно. Петя шагнул ещё ближе. Теперь их разделял только косяк двери. Он смотрел прямо в эти красные, уставшие глаза и чувствовал, как внутри всё сжимается. — Илья, — сказал он тихо, но твёрдо. — Если тебе что-то нужно, я рад с тобой поговорить. Правда. Малинин посмотрел на него. Долго. Так долго, что Петя начал жалеть, что сказал это. А потом уголки его губ дрогнули в усталой, едва заметной улыбке. Глаза его странно прикрывались — то ли от света, то ли от сна, который уже опьянял, тянул вниз. — Зайди, — сказал он просто. Петя помедлил секунду. Переступил порог. Илья закрыл дверь за ним — щелчок замка прозвучал в тишине громко, почти оглушительно. Он жестом указал куда-то вглубь номера, приглашая пройти. Петя сделал несколько шагов, оглядываясь. Номер был обычный — кровать, тумбочка, кресло в углу, окно с плотной шторой, за которой угадывалась миланская ночь. В полумраке всё выглядело чужим, нереальным. — Илья, — Петя обернулся к нему, настороженно вглядываясь в лицо. — Всё нормально? Ты меня пугаешь. Илья стоял у двери, прислонившись спиной к косяку. Усмехнулся — коротко, без веселья. — Забей, — сказал он. Голос севший, низкий. — Просто немного некомфортно тут одному. Я ненавижу спать на новом месте. Петя приподнял одну бровь. Внутри шевельнулось раздражение — не злое, скорее недоумённое. — А засем тогда предложил тут переночевать, а не ехать в деревню? — спросил он с лёгким нажимом. — Смысл этой жертвенности? Илья хмыкнул. Оторвался от косяка, прошёл в комнату, сел на край кровати. Поджал одну ногу под себя, обхватил колено руками. В этом жесте было что-то детское, беззащитное — Петя не ожидал увидеть Илью Малинина таким. — Не знаю, — сказал он, глядя куда-то в пол. Помолчал. Потом поднял глаза — в полумраке они блестели странным, тёплым светом. — Не хотел, чтобы всё заканчивалось. Петя замер. Он стоял в углу комнаты, прислонившись спиной к стене, и смотрел на Илью. Илья снова заговорил. Медленно, будто вытаскивал слова откуда-то из самой глубины. — Я давно не чувствовал себя...простым. Свободным. — Он провёл рукой по лицу, устало, тяжело. — Типа, знаешь, как тинейджер? Только летом в Вирджинии, когда отпуск и никто не знает, где ты. Мы с друзьями гоняем на скейтах. Люблю ходить в горы — просто так, без причины, без всего этого. Он поднял глаза на Петю. — А сегодня...простая прогулка с тобой по Милану. — Он усмехнулся уголком губ. — Вернула мне те эмоции. Петя смотрел на него и не мог пошевелиться. Внутри разливалось что-то горячее, огромное, невместимое. — Илья... — начал он. Но не знал, что сказать. — Ты когда-нибудь чувствовал, что всё, что ты делаешь — это не твоё? — Илья поднял глаза, встретился с ним взглядом. — Что ты просто плывёшь по течению, потому что так надо, потому что все ждут, потому что если остановишься — подведёшь людей? Петя нахмурился. — Бывало, — ответил он осторожно. — Я не всегда хотел кататься, — сказал Илья, глядя куда-то в пол. Петя сделал шаг в номер, потом ещё один. Не спрашивая разрешения, опустился на край кровати — на самый угол, будто боялся занять слишком много места. — Вообще. До...ну, это где-то до тринадцати лет я ненавидел это. Ненавидел вставать в пять утра, hate the ice, hate прыжки, которые не получались. Я не понимал, зачем это всё. Другие дети гуляли, играли, а я — только тренировки, тренировки, тренировки. Илья замолчал. Сжал колено сильнее — пальцы побелели. Петя заметил это. Заметил, как напряглись его плечи, как он чуть заметно покачивается, будто не может найти равновесие даже сидя. — И однажды на соревнованиях я откатал просто...terrible. Провалил всё, что можно было провалить. Вышел с катка — и внутри была только злость. Не на себя — на них. На родителей. На то, что они привели меня в этот спорт, что они заставляют, что у меня нет выбора. Голос Ильи стал ниже. Грубее. В нём появилась та хрипотца, которая бывает, когда говоришь о том, что действительно болит. — И вместо того, чтобы просто расстроиться, я...нагрубил им. Наорал. Сказал, что это они виноваты, что это они меня заставляют, что я ненавижу их за это. Петя замер. Смотрел на Илью в полумраке — на его профиль, освещённый тусклым светом из прихожей, на то, как дрогнули его губы на последних словах. — А они...они замолчали. — Илья провёл рукой по лицу. — Всю дорогу домой молчали. Не ругали, не кричали — просто молчали. Дома разошлись по комнатам и не разговаривали со мной до вечера. Он усмехнулся. Коротко. Горько. — Я не понимал, за что. Я думал — ну да, я наорал, but I came from practice. Я хотел прийти домой к родителям, которые меня любят. Которые обнимут, скажут, что всё будет хорошо. А вместо этого — тишина. Как будто я не домой пришёл, а на другую тренировку. Петя слушал и чувствовал, как внутри разрастается что-то тяжёлое. Он никогда не думал об Илье так. Никогда не представлял его сидящим на кровати в дешёвом отеле и рассказывающим такое. — Знаешь, каково это — не понимать, где ты дома, а где на работе? — Илья поднял на него глаза. В них было что-то, от чего у Пети сжалось сердце. — Когда одни и те же люди утром на льду орут на тебя за недокрут, а вечером должны быть просто мамой и папой? Петя хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. — Они правда очень любят меня. Я знаю это. — Илья снова провёл рукой по волосам, взлохматил их. — Но...sometimes they forgot to switch. Приходили с катка и продолжали быть тренерами. Смотрели на каждое движение, поправляли каждый шаг, говорили, что можно лучше, что надо работать. Он замолчал. Петя видел, как дрожит его рука, лежащая на колене. Совсем чуть-чуть — но заметно. — Я видел, что дома они другие. Добрые, тёплые, заботливые. Мама пекла печенье, папа мог дурачиться, мы смотрели фильмы вместе. А потом наступало утро — и они снова превращались в тех, кто требует, оценивает, ждёт. И я не понимал — кто из них настоящие? Каким из них верить? Петя перевёл дыхание. Ему казалось, что воздух в номере стал гуще, стало труднее дышать. — А потом что-то щёлкнуло. Мне вдруг понравилось. Not competition, а именно кататься. Feeling the ice, the glide, the speed. Я мог выйти на каток и просто ездить кругами, ни о чём не думая. Это было...свободно. Петя кивнул. Он знал это чувство. Те редкие моменты, когда лёд становится не работой, а чем-то другим. — Но проблема в том, — Илья усмехнулся, — что кататься просто так нельзя. Ты либо соревнуешься, либо ты не фигурист. И я начал соревноваться. И тут меня накрыло другое. Он поднял глаза на Петю. В них была усталость — бесконечная, глубокая. — Меня больше не бесило, что меня заставляют. Меня бесило, что я недостаточно хорош. Что я проигрываю. Что я делаю всё, что от меня требуют — тренируюсь, прыгаю, улыбаюсь, — а всё равно не первый. Всё равно кто-то лучше. Петя вспомнил свои собственные мысли. Ту пустоту после прокатов, когда сделал всё, а баллы ниже. Он знал это чувство — и сейчас, слушая Илью, оно отозвалось где-то внутри. — Потом я начал прыгать четверные, — продолжал Илья. — И тогда я стал тем, кто ненавидит проигрывать. Не просто не любит — ненавидит. Он провёл рукой по лицу. Движение было тяжёлым, уставшим. — Родители думали, что я рад. Что я наконец-то found myself. А я просто заменил одну addiction на другую addiction. Раньше я ненавидел кататься — теперь я ненавидел проигрывать. И это было даже хуже. — Почему? — голос Пети прозвучал тихо. Почти шепот. — Потому что раньше у меня был выбор. — Илья посмотрел на него в упор. — Я мог уйти. Сказать: «не хочу, не буду». А уже я не мог. Потому что внутри желание быть лучшим. Он замолчал на секунду. Петя смотрел на его руки — они всё ещё дрожали. — Четверной аксель, — сказал Илья тихо. — Ты знаешь, сколько я о нём думал? Годами. Каждую ночь. Каждую тренировку. Я не мог спать, потому что представлял его. Я хотел быть первым. Петя кивнул. Он знал. Все знали. — И когда я его прыгнул, — голос Ильи дрогнул, — я думал, что станет легче. Что эта obsession отпустит. Что я наконец-то успокоюсь. — Не стало? — Не стало. — Илья согласился. — Теперь от меня ждут ещё больше. Ещё выше. Ещё чище. Он посмотрел на Петю долгим взглядом. В глазах — пустота и жар одновременно. — Понимаешь? Я заперт в этой клетке. Я сам её построил. И не знаю, как из неё выйти. Гуменник сидел на краю кровати и чувствовал, как внутри разрывается что-то. Он не знал, что сказать. Не знал, как помочь. Он подсел ближе. Движение было осторожным, почти незаметным — он просто чуть сдвинулся по кровати, сокращая расстояние между ними. Подтянул левую ногу, устраиваясь поудобнее, и его колено уткнулось в колено Ильи. Тёплое. Живое. Через тонкую ткань это касание чувствовалось так отчётливо, будто между ними вообще не было одежды. Петя замер. Илья тоже. Они оба смотрели вниз. На то место, где их колени соприкасались. Свет из прихожей падал на них тусклым жёлтым пятном, выхватывая из темноты этот единственный участок соприкосновения. Петя видел склонённую голову Ильи так близко, что если бы тот сейчас резко поднял её — ударил бы Петю в нос. Видел, как на макушке, среди окрашенных в серебристый блонд прядей, пробивались русые корни — его настоящий цвет. Видел длинный, острый нос, опущенные ресницы, которые отбрасывали лёгкую тень на бледную кожу. Илья не двигался. Не поднимал глаз. Петя не знал, о чём он думает — но догадывался. О том, что зря начал этот разговор. О том, что не хотел показывать себя слабым. О том, что внутри сейчас всё сжималось от желания быть просто обнятым — не важно кем, просто чтобы кто-то был рядом. Петя медленно поднял руку. На секунду замер — прямо над коленом Ильи. И опустил. Ладонь легла на колено — чуть резко, так, что раздался небольшой хлопок ткани о ткань. Тепло чужого тела тут же отозвалось в пальцах. Петя несколько раз постучал ладонью — коротко, поддерживающе. Жест получился неловким, слишком простым, почти детским. Но это было всё, что он мог сейчас дать. — Не хочу врать, что понимаю тебя, — сказал он тихо, глядя всё так же вниз, на их колени. Голос звучал ровно, но внутри всё дрожало. — Но мне жаль. Что ты борешься со всем этим. Илья не ответил. Но его колено чуть сильнее прижалось к Петиному. Илья закивал. Несколько раз — коротко, нервно. — Когда жалеют тоже ненавижу, ха-ха, — усмехнулся он. Усмешка вышла истеричной, слишком громкой для этой тишины, и он сам это понял — осекся, прикусил губу. — Извини, — сказал Петя. Голос дрогнул. Он встречал его взгляд — и чувствовал, как внутри всё переворачивается. — Внутри мне есть что сказать на всё это. Но как сказать — не знаю. Илья смотрел на него. Близко. Так близко, что Петя слышал его дыхание — тихое, ровное, чуть учащённое. — У всех русских с этим проблемы? — спросил Илья. И улыбнулся. Петр почувствовал, как уголки его собственных губ дрогнули. — Ты тоже русский, Илья Малинин, — ответил он. В голосе проскользнула усмешка. Илья закивал — снова, уже медленнее. — А эта фраза уже надоела. Тишина. А потом они оба засмеялись. Тихо, почти беззвучно — просто выдохнули этот смех в пространство между ними. И замерли. Встретились глазами. В полутьме номера, в этом тусклом жёлтом свете, глаза Ильи казались почти чёрными. Глубокими. Бесконечными. Петя смотрел в них и не мог оторваться — будто проваливался куда-то, где не было слов, не было мыслей, не было ничего, кроме этого взгляда. Гипноз. Мишень. То, от чего невозможно отвернуться. Секунда растянулась в вечность. Петя не выдержал первым. Закрыл глаза. Опустил голову — чуть, самую малость. Будто признавая поражение. Будто сдаваясь чему-то, что было сильнее его. Илья поджал губы. Внутри всё сжалось от неловкости — той самой, которая приходит, когда слишком близко, слишком честно, слишком страшно. Он тоже склонил голову. Их лбы столкнулись. Тёплые. Живые. Сначала просто касание — осторожное, почти невесомое. А потом они прижались сильнее, будто искали опору друг в друге. Петя чувствовал кожу Ильи на своей коже. Чувствовал, как под этой тонкой, нежной кожей пульсирует вена — ровно, быстро, в такт его собственному сердцу. Удар. Ещё удар. Они оба смотрели вниз — туда, где их колени всё ещё соприкасались. Не могли оторваться от этого простого, такого обычного касания. Но главное было там — в соединении лбов. В этом безмолвном, почти священном жесте. Это было признание. Тихое, страшное, прекрасное признание в том, что между ними происходит что-то, чему нет названия. Что они оба это чувствуют. Что они оба боятся. Что они оба — здесь. Вместе. Илья чуть сильнее прижался лбом. Петя ответил. В темноте номера, в четыре утра, в чужой стране, на краю кровати, они замерли, соединившись лбами, и молчали. Потому что слов больше не было. Петя не знал, сколько времени прошло. Может, секунда. Может, минута. Время здесь, в этой тёмной комнате, текло иначе — тягуче, вязко, как мёд. Его рука всё ещё лежала на колене Ильи. Ладонь нагрелась, привыкла, стала частью этого касания. Он чувствовал тепло чужого тела сквозь джинсовую ткань — и где-то в груди разливалось странное, тёплое чувство. Не трепет — нет, это слово было слишком лёгким для того, что он испытывал. Скорее что-то тягучее, густое, разливающееся по венам вместо крови. Он хотел быть ближе. Чтобы исчезло даже это маленькое пространство между ними. Он сам не понял, как это случилось. Петя чуть повернул голову — медленно, осторожно. Щека скользнула по щеке Ильи. Кожа к коже. Тёплая, чуть шершавая после долгого дня. По позвоночнику пробежал холодок — и тут же сменился жаром где-то внизу живота. Илья вздохнул. Коротко. Дрогнувшим голосом. Петя прижался сильнее. Висок к виску. Теперь они соприкасались не только лбами — всей стороной лица. Это было неловко. Странно. Ничего подобного Петя никогда не делал. Но сейчас это было единственным правильным. Илья не отстранился. Петя чувствовал его дыхание на своей шее — тёплое, частое, чуть сбившееся. Чувствовал, как дрожат его ресницы, касаясь его скулы. От этого лёгкого, почти невесомого прикосновения внутри всё сжималось и расширялось одновременно. Он обвил руками спину Ильи. Движение было медленным — почти нерешительным. Руки легли на лопатки, потом скользнули ниже, обхватывая талию. Петя притянул его ближе — осторожно, будто проверяя, можно ли. Илья выдохнул. И ответил. Его руки поднялись — между их телами, в узком пространстве, которое всё ещё разделяло их. Пальцы скользнули, обвивая его торс, и сомкнулись на спине. На талии. На позвонках. Замок. Илья сцепил руки на его спине — крепко, будто боялся, что Петя исчезнет. Они замерли. Объятие было неловким — слишком тесным, слишком близким для двух людей, которые делают это впервые. Но оно было настоящим. Петя уткнулся носом куда-то в шею Малинина. Вдохнул глубоко — и замер, чувствуя, как этот запах остаётся где-то внутри, оседает в лёгких, смешивается с его собственным дыханием. — Что происходит? — спросил Илья. Голос прозвучал глухо, почти у самого уха Пети — горячее дыхание коснулось кожи, и по шее побежали мурашки. Тысячи маленьких иголочек, от которых внутри всё сжалось. Петя молчал. Всё его тело напряглось на секунду — и тут же обмякло в этих объятиях. Будто он ждал этого вопроса. Будто сам хотел его услышать, но боялся задать. — Я не знаю, — ответил он тихо. Голос дрогнул. В нём было что-то, чего Петр сам от себя не ожидал — растерянность, почти испуг. Он правда не знал. Не понимал, что это за чувство, которое толкает его в спину, заставляет прижиматься ближе, дышать чужим запахом, считать удары чужого сердца. Страх скрутил живот холодным узлом. Там, в самой глубине, где-то под рёбрами, пульсировало тревожное: «Что ты делаешь? Остановись. Ты пожалеешь». Голос звучал отчётливо, почти как чужой — строгий, осуждающий, взрослый. Этот голос был громким. Назойливым. Пугающим. Он рисовал картинки — лица родителей, заголовки в газетах, шепот за спиной. Он напоминал о том, кто они, где они, зачем они здесь. О том, что они соперники. О том, что весь этот вечер — похож на ошибку, которая может стоить слишком дорого. Петя слышал этот голос. Каждое слово. Но там, в солнечном сплетении, в самом центре груди, пульсировало что-то другое. Что-то, что не слушалось голосов. Что-то, что толкало вперёд, не спрашивая разрешения. Страх и желание боролись в нём, сплетались в один тугой узел, от которого было трудно дышать. И в этой борьбе не было победителя, только это странное, пьянящее чувство, когда ты летишь в пропасть и знаешь, что разобьёшься, но уже не можешь остановиться. Илья, будто прочитав его мысли, чуть отстранился, ровно настолько, чтобы заглянуть в глаза. — Петь, — выдохнул Илья. Голос его сел окончательно. В нём не осталось ничего от того Ильи Малинина, который восемь часов назад улыбался в камеры и махал трибунам. Только хрипота, только усталость, только эта пугающая, обнажённая честность. — Что это? Петя смотрел в ответ. Чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. — Не знаю, — повторил он. Честно. Беспомощно. Голос прозвучал тихо, почти шепотом. В нём не было уверенности, только растерянность, которая не давала думать. — Но я не хочу, чтобы это останавливалось. Слова повисли в воздухе между ними. Тяжёлые. Петя сам испугался того, что сказал. Где-то внутри снова закричал голос: «Ты с ума сошёл! Что ты несёшь?» Но было поздно. Слова уже прозвучали. И их нельзя было забрать. Илья замер. Секунду. Две. Три. Время растянулось в бесконечность. Петя видел, как меняется его лицо, как страх борется там с чем-то другим, как зрачки расширяются ещё больше, как губы чуть приоткрываются, будто он хочет что-то сказать и не может. А потом его руки скользнули выше. Медленно. Ощутимо. По спине, по лопаткам, к затылку. Каждое движение отзывалось во всём теле Пети дрожью, от которой хотелось зажмуриться. Пальцы Ильи зарылись в длинные, распущенные волосы. Сжали их у корней — сильно, почти болезненно. Петя выдохнул, не от боли, от этого напора, от этой внезапной силы, которая чувствовалась в каждом движении. — Я тоже, — сказал Илья. Он притянул Петю к себе. И в этом движении не было слабости. Не было просьбы. Петя уткнулся лицом куда-то в шею, закрыл глаза и позволил себе просто — быть. Без мыслей. Без страха. Без этого проклятого голоса в голове. Страх никуда не делся. Он остался — там, в животе, холодным комком. Но рядом с ним жило что-то большее. Что-то, что делало этот страх почти сладким. Они не знали, что будет завтра. Не знали, как назвать то, что происходит. Не знали, правильно это или нет. Но сейчас, в эту минуту, в этой тёмной комнате, в этом случайном отеле посреди чужого города, это было единственным правильным, что случалось с ними обоими за долгое время. Илья отдёрнулся. Резко. Слишком резко. Будто обжёгся. Петя почувствовал, как исчезает тепло его рук, как воздух врывается в пространство между ними — холодный, пустой, ненужный. Ладони Ильи больше не сжимали его волосы, пальцы больше не касались спины. Только секунду назад они были одним целым и вот уже разделены. Разорваны. Выброшены обратно в реальность. Илья отодвинулся почти к подушкам. Отвернулся к окну, туда, где за плотной шторой угадывалась миланская ночь. Темнота скрыла его лицо, но Петя видел, как напряглись плечи. Как сжалась челюсть. Как пальцы вцепились в одеяло, побелев на костяшках. Воздух в комнате стал другим. Тяжёлым. Липким. Почти невыносимым. Внутри у Ильи всё кричало. Что он творит? Что он себе позволяет? Это неправильно. Так нельзя. Он не имеет права. Он не знает этого человека. Он не знает себя. Он не знает, что это за чувство, от которого разрывает грудную клетку и хочется одновременно бежать и остаться. Стыд пришёл сразу — липкий, горячий, омерзительный. Стыд за то, что позволил себе быть слабым. За то, что нуждался в ком-то. За то, что этот кто-то — парень. За то, что это было хорошо. Неприязнь к себе накрыла волной. Тошнотворной, тяжёлой, от которой свело желудок. Он идиот. Он всё испортил. Он повёл себя как ребёнок. Как тот самый одиннадцатилетний мальчик, который наорал на родителей, а потом не знал, как попросить прощения. Илья смотрел в окно, за которым ничего не было видно, и ненавидел себя. За этот вечер. За эти объятия. За то, что хочется развернуться и сделать всё снова. Напряжение повисло в комнате — густое, почти осязаемое. Его можно было трогать руками. Оно давило на грудь, на лёгкие, на каждую клетку тела. Он не знал, что делать. Куда деть руки, которые только что обнимали чужую спину. Куда деть тело, которое всё ещё помнило тепло. Куда деть сердце, которое колотилось где-то в горле и никак не хотело успокаиваться. Внутри у Пети тоже поднималось что-то тяжёлое. Не стыд, скорее растерянность. И страх. Страх, что всё испортил. Что сделал что-то не так. Что переступил черту, о существовании которой даже не подозревал. И ещё, странная, тянущая боль. Оттого, что тепло ушло. Оттого, что между ними снова расстояние. Тишина длилась вечность. Петр слышал своё дыхание. Слышал дыхание Ильи — прерывистое, неровное. Слышал, как скрипнула кровать, когда тот чуть изменил позу. — Всё нормально, — сказал Малинин наконец. Голос глухой. Чужой. Не его. Он всё ещё смотрел в окно, не оборачиваясь. Петя видел только его профиль, часть щеки, край уха, линию челюсти, сжатой до каменной твёрдости. — Просто мне нужны были эти объятия. Пауза. Длинная. Тяжёлая. — А ты оказался рядом. Слова упали в тишину тяжёлыми камнями. Каждый камень — в грудь, в живот, в самое сердце. Петя сглотнул. Комок в горле не проходил. Посмотрел на свои руки, они лежали на коленях, беспомощные, ненужные, мёртвые. Те самые руки, которые минуту назад чувствовали тепло чужой спины. Теперь они просто лежали и не знали, зачем существуют. Поджал губы. Тонкая линия. — Да, — ответил он тихо. Голос прозвучал ровно. Спокойно. Будто он действительно так думал. Будто внутри у него не разрывалось всё на части. — Я рад, что тебе это помогло. Слова повисли в воздухе. Фальшивые. Пустые. Ничего не значащие. Илья не ответил. Не обернулся. Только плечи чуть опустились, то ли с облегчением, то ли с новой порцией тяжести. Они сидели в тишине. Разделённые сантиметрами, которые казались километрами. И оба знали, что это ложь. Всё это — ложь. Но сказать правду было страшнее.