Изумруд во тьме

***

Война, беспощадная и всепоглощающая, диктовала свои суровые правила. Стремясь обеспечить максимальную безопасность и оперативность, руководство «Эпсилона» приняло решение собрать своих немногочисленных, измотанных бесконечными боями агентов под одной крышей. Так появилось то самое общежитие – не место для уюта и отдыха, а скорее укрепленная казарма, холодный и функциональный штаб, где люди были превращены в винтики одной огромной боевой машины. Цель была проста и цинична: в случае новой атаки врага все должны быть рядом, чтобы иметь возможность быстро и слаженно среагировать, не теряя драгоценных секунд на сборы. В этих стерильных, безликих стенах, пахнущих пылью и металлом, и проходила теперь жизнь тех, кто стоял на последнем рубеже обороны человечества. *** Илья сидел в своей комнате и в полной тишине, нарушаемой лишь отдаленными, приглушенными взрывами, рассматривал заветную фотографию. На ней они с напарником запечатлены вместе, а с хмурого неба, словно маленькое чудо, медленно опускаются первые пушистые снежинки. Это был уникальный кадр, пойманный случайным прохожим, – момент, когда Невер, обычно такой серьезный, замкнутый и не поддающийся эмоциям, улыбался по-настоящему, широко и искренне. Для человека, чье лицо чаще напоминало высеченную из камня маску, такая улыбка была редчайшим сокровищем, признаком абсолютного, ничем не омраченного счастья. Нео невольно, почти рефлекторно, ответил той улыбке своей собственной, горькой и ностальгической. В памяти всплыли обрывки того дня, такого далекого и беззаботного. Кажется, это был канун Нового года, тот самый короткий промежуток затишья, который они смогли украсть у надвигающейся войны, и провели его вдвоем, болтая о пустяках и наивно веря в светлое будущее. Но сладкая горечь воспоминаний моментально сменилась острой, физической болью. Руки Ильи задрожали, а глаза предательски затуманились, слегка покраснев от накатывающих, но непролитых слез. Он отчаянно, всеми силами души, не хотел принимать чудовищный, не укладывающийся в голове факт: его лучший друг теперь был всего лишь марионеткой, пленником в собственном теле, одержимым сущностью беспощадного монстра. Он отказывался верить, что все их общие мечты, все те призрачные планы на совместное будущее, которые он так бережно выстраивал в своем воображении, были растоптаны и развеяны в прах в один миг.                                  *** Тот день, последовавший за кошмаром в лесу, стал самым тяжелым и страшным испытанием в жизни Ильи. Всё происходило в небольшом, душном помещении без окон, с низким, давящим потолком, где приглушенные звуки собственного дыхания и скрежет железа создавали жутковатый эффект полной отрезанности от внешнего мира, от реальности, от жизни. Это место было не просто комнатой; оно было самым изощренным и сильным оружием – оружием психологического давления, методично создающим у любого, кто в него попадал, гнетущее ощущение тотальной изоляции, одиночества и полнейшей беспомощности. Илья испытал на себе весь этот унизительный спектр эмоций в полной мере. Посреди комнаты, залитой холодным светом единственной лампы, стоял простой металлический стол. По одну его сторону восседала Алиса, её поза была строгой и непроницаемой, а рядом, прижав к груди блокнот и сжимая в ладони ручку, замер Илья. На противоположной стороне, с руками, скованными холодными наручниками, которые мерзко поблескивали в свете лампы, сидел он – Невер. Или же это был Хронос? Эта неопределенность сводила с ума больше всего. Илья стоял неестественно тихо, стараясь дышать как можно тише. Его взгляд был упорно направлен в серый, пыльный пол, будто бы эта невзрачная поверхность могла стать его спасением. Глубоко в душе он лелеял наивную, детскую надежду: если он не посмотрит в глаза тому, кто сидит напротив, и не произнесет ни слова, то возможно, ему удастся избежать страшной правды. Он боялся услышать то, чего опасался больше всего на свете – официальное, бесповоротное подтверждение того, что его друг, его опора и товарищ, стал предателем. Предателем не только «Эпсилона», но и его, Ильи, их дружбы, их доверия. Но, несмотря на весь этот внутренний ураган, суровая реальность брала свое: допрос есть допрос, и долг есть долг. События последних суток в памяти Ильи всплывали обрывочно, словно кадры поврежденной пленки. Он смутно помнил, как им удалось схватить Невера; в тот критический момент сознание отказывалось работать, а тело действовало рефлекторно, на автопилоте, слепо следуя уставу. В голове проносились лишь отдельные, яркие и болезненные вспышки: изматывающая погоня по темному лесу, отчаянная попытка обойти друга сзади и тот глухой, кошмарный удар чем-то тяжелым по голове – то ли увесистой палкой, то ли прикладом реверса. Жестокое материальное доказательство этого удара сейчас красовалось на голове «предателя» – небрежно наложенная повязка, на которой местами проступали ужасающие, темно-бордовые пятна запекшейся крови. Собрав всю свою волю в кулак, Илья медленно, преодолевая внутреннее сопротивление, поднял взгляд и направил его на друга. Тот, как и вчера в лесу, выражал лишь леденящее душу, отчужденное спокойствие. Но глаза... глаза были его, Невера – глубокими, чистыми изумрудными. Значит, сейчас перед ними был он, а не мерзкий монстр? Ледяная надежда на мгновение коснулась сердца Ильи. И именно в этот момент, нарушив тягостное молчание, Алиса начала свой допрос. Прошло около четырех бесконечных, изматывающих часов. Для Ильи это были самые мучительные и долгие часы в его жизни. Он чувствовал себя эмоционально выжатым, опустошенным до самого дна. Было видно, что и Алиса тоже находится на грани своих сил. Им обоим невыносимо тяжело было смотреть в глаза когда-то близкого человека, а уж тем-более вести с ним этот бесплодный, жестокий диалог. К великому сожалению, им не удалось выудить ничего конкретного и внятного из Невера. Каждый раз, когда вопрос касался самой сути произошедшего, его сознание перехватывала чужая, могущественная воля, и контроль над речью и телом переходил к Хроносу, который лишь усмехался и не давал пленнику отвечать. В конечном итоге, исчерпав все силы и аргументы, было принято тяжелое, но единственно верное в данной ситуации решение: прерваться и повторить попытку допроса в другой день, когда все участники этого мрачного спектакля смогут хоть немного прийти в себя.                                   *** Вернувшись в свою комнату, Илья не мог сомкнуть глаз. Произошло слишком многое, и его сознание отказывалось переваривать этот хаос. Его изнурял один и тот же, как заезженная пластинка, вопрос: почему? Зачем Невер, проработавший в «Эпсилоне» верой и правдой два долгих десятилетия, предал организацию? В чем был его мотив, его тайный умысел? Если он все эти годы собирал информацию, то почему тогда он так яростно и самоотверженно сражался против Хроноса в той, Первой войне, и именно его действия во многом предопределили ту самую, столь тяжело давшуюся победу? Вопросов, как темных туч, копилось все больше и больше, а ответов, увы, не было вовсе, лишь зияющая, пугающая пустота. Словно лунатик, Илья поднялся с кровати и сел на её край. В комнате стояла гнетущая, звенящая тишина, которую изредка, словно похоронный салют, разрывали приглушенные, доносящиеся с улицы взрывы. Он щелкнул выключателем настольной лампы, и теплый, желтый свет выхватил из мрака знакомый уголок. Его рука вновь потянулась к той самой, единственной фотографии – хрупкому кусочку бумаги, ставшему его главной реликвией и одновременно источником невыносимой боли. Он снова принялся рассматривать запечатленный образ Невера, и каждый раз его губы сами собой растягивались в улыбке при виде той самой, такой редкой и искренней улыбки друга. Он изучал каждую деталь: как растрепались его темные волосы под порывами зимнего ветра, как сияли его глаза, отражая падающие снежинки, как морщинки у глаз выдавали неподдельную радость. Спустя несколько минут бесплодных раздумий, Илья принял отчаянное решение. Он все равно не заснул бы, а терзающие его душу сомнения и вопросы не давали покоя. Желание докопаться до истины, пусть даже самую горькую, пересилило страх и моральную усталость. Ему нужно было увидеть его. Сейчас. Одетый наспех, в рубашку и брюки, он, не выпуская из рук фотографии, как талисмана, вышел из своей комнаты и направился в сторону камер, туда, где царили одиночество и отчаяние.